Шоумен. Министерство мокрых дел

– Я сейчас выйду, – сказал он. – Подожди минутку.

Вышел и прямо здесь, на проходной, оформил пропуск. Выглядел он озабоченным.

– Занимаемся твоим делом, Женя. Пока – ничего.

– Совсем ничего?

– В общем, да.

– Но там даже были паспортные данные.

– Человека, который якобы давал объявление, мы нашли.

– Якобы?

– Паспорт оказался чужой. На владельца паспорта мы вышли сразу, а он нам: "Я паспорт потерял".

– Давно?

– С полгода назад.

– Может, врёт?

– Мы фото владельца паспорта предъявили сотруднице газеты. Той самой женщине, которая принимала текст некролога. Говорит – не он.

– Да она же по этому самому паспорту заказ оформляла!

– Паспорт тот, а человек не тот. Редко когда на фотографию смотрят, ты же знаешь. Пустая формальность.

– Но владельца паспорта вы нашли?

– Да. Только он никакого некролога в газете не размещал.

– А кто он?

– Сторожем в лицее работает.

– И среди его знакомых нет человека по фамилии Колодин?

– Нет, Женя. Он, похоже, действительно ни при чём. Кто-то другой этим занимался. Просто воспользовался чужим паспортом, утерянным.

Мы дошли, наконец, до мартыновского кабинета.

У Мартынова был посетитель.

– Мне подождать в коридоре? – поинтересовался я.

– Нет, я сейчас отпущу человека. Давайте ваш пропуск, я отмечу, – это уже посетителю.

Мартынов поставил на листке дату, время и свою подпись. Мужчина ушёл. Мартынов смотрел на меня и молчал, но лицо было такое, как будто он меня спрашивал о чём-то. Не дождавшись ответа на свой незаданный вопрос, спросил:

– Ты не знаешь его?

– Кого?

– Вот этого человека, которого только что видел.

– Нет, не знаю.

– А это и есть Тяпунов Павел Алексеевич.

Тот самый, владелец утерянного паспорта. Вот для чего меня пригласил Мартынов – чтобы я на этого человека взглянул. На тот случай, если наши с ним дорожки когда-то пересекались.

Не пересекались.

Мартынов вздохнул.

– Я так и думал, – сказал он. – Просто проверить хотел.

Я понимал его разочарование. Он упёрся в тупик. Дальше идти было некуда. Что Мартынов мне сейчас же и подтвердил.

– Этого "шутника" мы никогда, наверное, не найдём, – сообщил он. – Совершенно не за что зацепиться.

Смотрел почти что виновато. Я в ответ пожал плечами.

– Ну и ладно. А вам спасибо за беспокойство, – попытался улыбнуться я.

– Не стоит благодарности. Ты звони, если что, – грустно ответил Мартынов.

"Если что" – это когда "шутник" объявится снова.

Лично мне бы этого не хотелось.

– Вы думаете, он ещё даст о себе знать?

Я старался, чтобы мой голос звучал ровно, и как будто мне удалось спрятать страх.

– Не знаю. Всякое ведь бывает, – задумчиво ответил Мартынов.

* * *

В день съёмок в Борисовы катакомбы я приехал вместе со Светланой и Толиком. Толику было сорок лет, и к нашей программе он имел самое отдалённое отношение. Он трудился в одном из рекламных агентств и, похоже, не собирался оттуда уходить, а к нам приклеился исключительно из любви к искусству, так сказать, и помогал, чем мог, в свободное от основной работы время. Я его не гнал, присматриваясь, как присматривался к каждому из десятков людей, появлявшихся в поле моего зрения за последние годы. Кто-то, а таких было большинство, исчезал с нашего горизонта после первых же "смотрин", а кто-то оставался и теперь работал в нашей команде.

Мы плелись по забитому машинами шоссе, и я мечтал о той минуте, когда удастся добраться до съезда с этого шоссе под запрещающим "кирпичом".

– Что тебе сказал Мартынов? – спросила Светлана.

– Ничего.

– Совсем ничего? – не поверила она.

– В принципе, да. Сказал, что шутника вряд ли когда-нибудь найдут.

– Как же так?

Она выглядела обескураженной. Мне пришлось рассказать ей про растяпу Тяпунова, потерявшего свой паспорт.

– Значит, не он? – спросила Светлана.

– Не он.

Толик во все глаза смотрел на нас и ничего не понимал. Я вкратце поведал ему историю про тайного недоброжелателя, пророчащего мне смерть. Толик поменялся в лице. Он не думал, наверное, что подобное возможно.

– Ты только помалкивай, – попросил я его. – Не хватало мне ещё подобных слухов. И без того газетчики нет-нет да и напишут такое, что …

– Я – могила! – поклялся Толик.

Он никак не мог скрыть своего потрясения.

Наконец мы съехали с шоссе. Я взглянул на часы. Через сорок минут наш герой там, в Москве, будет вызван с рабочего места в директорский кабинет, где его возьмёт в оборот неулыбчивый человек в полковничьих погонах.

– А если это по-настоящему опасно? – вдруг спросил Толик.

– Ты о чём? – не сразу сообразил я.

– Об этих посланиях.

О некрологе и о том фотоснимке, на котором из меня аж брызжет кровь.

– Ну, не знаю.

Я пожал плечами.

– Честно говоря, не очень-то верится в худшее.

– Почему?

– Потому что серьёзные люди никогда не занимаются подобными глупостями. Они сразу, без предупреждения, проламывают башку. И все дела.

Светлана повела плечами, будто ей вдруг стало холодно.

– Шучу, – сообщил я специально для неё.

А Толик лишь неодобрительно поджал губы, показывая, что не понимает моей беспечности.

Мы миновали будку охранника, и машина вкатилась в полутёмный туннель. Проехали один за другим два зала, в третьем, пустынном, остановились.

– Приехали, – сказал я. – Толик, отгони машину к выходу. Здесь ничего не должно быть.

Мы со Светланой прошли по коридору, который сегодня был нещедро подсвечен тусклыми лампочками, вошли в зал за железной дверью и остановились у порога, потрясённые.

Здесь всё несказанно преобразилось с того дня, когда я обозревал владения Бориса. Стараниями Ильи Дёмина в зале был развёрнут настоящий центр управления. От стены до стены протянулись мониторы и пульты с разноцветьем лампочек. Половину стены занимала карта мира, на которой Москва была соединена со столицами ведущих держав светящимися пунктирами. Другую половину стены украшали огромные экраны. На каждом экране – небоскрёбы, заводские цеха с высоты птичьего полета и легко узнаваемые объекты: Эйфелева башня, Биг Бен и площадь Тяньаньмынь с портретом товарища Мао Цзедуна.

Откуда-то из-за мониторов выскочил деловито-озабоченный Дёмин.

– Ну? – спросил коротко. – Как?

Я показал ему большой палец.

– Илья, ты – чудо! – озвучила наше общее настроение Светлана.

Дёмин тут же подставил ей щеку для поцелуя. Светлана чмокнула. Заслужил.

– Где дежурные офицеры? – спросил я.

– Товарищи офицеры! – рявкнул Дёмин.

Из-за мониторов показались наши актёры, облаченные в военную форму старого, ещё советского, образца. Встали в шеренгу, вытянулись, изображая усердие. Светлана прыснула.

– Неплохо, – оценил я.

Дёмин сделал знак рукой. "Товарищи офицеры" исчезли, будто их и не было. Я посмотрел на часы. Нашего героя уже должны были вызвать в директорский кабинет.

– Всё готово, – доложил мне Дёмин. – Со звуком как?

Это уже к Светлане.

– Я за десять минут подключусь.

– Не тяни, – сказал ей Дёмин. – Чтобы не было задержки.

Появился Борис.

– Ну вы, блин, даёте! – он не смог сдержать восхищения. – Я всё утро бегаю, любуюсь.

На съёмках он присутствовал в первый раз, и всё для него здесь было в диковинку.

– Тут крестный ход, – неодобрительно сказал Илья. – С самого утра. Народ валит и валит. Любопытствует, так сказать. Ты это прекрати!

Последние слова были обращены к Борису. Тот даже присмирел, как мне показалось. Сегодня не он здесь хозяин, а Дёмин. Дёмин, который дневал и ночевал в этих катакомбах все последние дни, готовя площадку для съёмок.

– Я скажу своим, – кивнул Борис. – Чтоб не шастали. Вы когда начинаете?

– А мы уже начали, – сказал я, взглянув на часы. – Там, в Москве, всё уже завертелось.

* * *

А в Москве действительно все завертелось. Сан Саныч Дегтярёв, мужчина сорока с лишним лет, первостатейный электрик и вообще очень неплохой человек, был вызван к директору, в кабинете которого его уже поджидал армейский полковник крайне хмурого вида.

– Вот, – сказал директор Сан Санычу. – К вам товарищ.

Дегтярёв на всякий случай оробел, и не зря.

– Дегтярёв? – спросил хмурый полковник. – Александр Александрович?

Вид он при этом имел такой, что Сан Саныч совершенно искренне пожалел о том, что именно сегодня он, Дегтярёв, вышел на работу, а не оказался на больничном.

– Так точно! – отчеканил Дегтярёв, пытаясь встать по стойке "смирно", насколько только это позволял сделать его отросший за долгие годы семейной жизни животик.

– Электрик?

– Так точно!

– Высшего разряда?

– Так точно!

С каждым своим ответом Сан Саныч втягивал живот всё сильнее и стройнел прямо на глазах.

– Вы нам нужны, – объявил полковник. – Особое задание. Дело государственной важности.

Дегтярёв бросил быстрый взгляд на своего директора. Тот многозначительно кивнул.

– Поедете со мной! – сказал полковник таким тоном, после которого у Сан Саныча оставался выбор совсем небогатый: или соглашаться, или идти под трибунал.

– Слушаюсь! – выбрал жизнь Дегтярёв.

Он был тотчас же препровождён грозным полковником к проходной завода, где их уже поджидал армейский фургон. Там, в фургоне, Сан Саныч и был введён в курс дела.

На одном из воинских объектов замечены неполадки в электросистеме. Поскольку своего электрика у них сейчас нет – был расстрелян перед строем неделю назад за разглашение военной тайны – пришлось приглашать человека со стороны.

Дегтярёв, услышав про расстрелянного, усомнился было, но тут крайне неосторожно взглянул в глаза своему собеседнику и понял – как пить дать, расстреляли. Этот вот, хмурый, запросто способен на подобное. По глазам видно. Он же, наверное, и расстреливал, змей! Сан Саныч поник и готов был исчезнуть, испариться, но сделать это не было совершенно никакой возможности.

Наших видеокамер в машине не было, да и ни к чему они. Задачей "полковника" было подготовить Сан Саныча к основному действу, которое произойдёт в бункере. Дегтярёву сегодня предстояло пережить немало.

– Обо всём, что увидите – полный молчок! – продолжал наставлять Сан Саныча полковник. – Сверхсекретный объект! Государственная тайна!

Мог бы и не предупреждать. Если за разглашение там расстреливают перед строем – куда уж секретнее.

– У меня жена, – на всякий случай сообщил Дегтярёв. – И две дочки.

Но у полковника хмурости на лице при этих словах не убавилось.

Ехали долго, но где – Сан Саныч определить не мог. Окна в фургоне были прикрыты шторками, а раздвинуть их он не смел. В дороге почти не разговаривали. Сан Саныч медленно дозревал до полной спелости. Всё вспоминались незнакомый ему расстрелянный бедолага, а также собственная жена и дочки. Жизнь явно теряла краски. Уж лучше бы он оказался на больничном. Или запил. Или сегодня утром, направляясь на работу, попал бы под машину. Ну, не насмерть чтоб, а так, по-лёгкому. Перелом, там, допустим, или сотрясение мозга. И даже перелом вместе с сотрясением – на это он тоже уже был согласен. Всё ж не под пули комендантского взвода.

Студийная машина дежурила у съезда с шоссе, и, когда армейский фургон свернул к бункеру, к нам, в бункер, был незамедлительно дан сигнал.

– Едут! – объявил Дёмин.

Всё сразу же пришло в движение. Те, кто не участвовал в съёмках непосредственно, укрылись в других помещениях. "Товарищи офицеры" заняли места за пультами. А там всё светилось и мигало. "Товарищи офицеры" напряженно всматривались в строки сверхважной информации, пробегающей по экранам. Ядерный щит надежно прикрывал родные просторы. Страна могла спать спокойно.

Утомлённого долгой дорогой и переживаниями Дегтярёва вывели из фургона. Теперь он видел огромный полутёмный зал и смыкающиеся где-то высоко вверху бетонные своды.

– Над нами сто метров скальной породы, – просветил его полковник. – Мы находимся в Центре управления стратегическими ядерными силами.

По Дегтярёву было видно, что он никуда не хочет идти. Пусть расстреливают прямо здесь, в этом зале. Но его жизнь и его знания ещё были кому-то нужны.

– Идите за мной! – приказал ему полковник, и Дегтярёв не посмел ослушаться.

Дошли до заветной железной двери, полковник распахнул её:

– Входите!

Сан Саныч переступил через порог и обмер. Такого великолепия ему видеть ещё не доводилось. Полковник замешкался в дверях, давая возможность Дегтярёву прочувствовать давящую значительность увиденного, и только после долгой паузы напомнил о себе:

– Капитан Брусникин!

Тотчас же примчался Толик. Теперь он был капитаном Брусникиным. По нему было видно – настоящий вояка.

– Я, товарищ полковник!

– Вот вам электрик. Введите его в курс дела.

– Есть, товарищ полковник!

– Часа вам хватит?

– Так точно, товарищ полковник!

Эхо горохом отскакивало от бетонных стен зала. Дегтярёва эта обстановка подавляла.

– Даю вам час, – сказал полковник, ни к кому конкретно не обращаясь. – Действуйте! – И вышел, прикрыв за собой тяжеленную металлическую дверь.

Брусникин перестал тянуться в струнку и очень даже фамильярно хлопнул Дегтярёва по плечу:

– Ну? Будем знакомиться? Звать как?

– Александром. Сашей.

– Ты оттуда? – Брусникин ткнул пальцем вверх, где, по его разумению, светило солнце и с ветки на ветку перепархивали птицы.

– Оттуда.

– Ну и как там?

– Очень хорошо, – совершенно искренне сказал Дегтярев.

Здесь, под землёй, ему нравилось гораздо меньше. Точнее, совсем не нравилось. Но вслух он об этом сказать не смел.

– А мы тут уже закисли, – сообщил ему Брусникин. – Надоело, хоть волком вой. Ну да ладно, займёмся делом. Не управимся за час – пиши пропало. У нас тут недавно одного шлёпнули. Слыхал?

– Угу, – закручинился Сан Саныч.

Брусникин проводил его в другой конец зала, где обнаружился внушительных размеров распределительный щит.

– Беда с этим щитом, – сообщил Брусникин. – Что-то там в нём полетело, и у нас не все мониторы включаются. Ты бы посмотрел, а?

У Дегтярёва с квалификацией всё было в порядке, и он за пять минут разобрался, что к чему. Дело-то было пустячное. Пакетничек полетел. Заменить – и никаких забот. На всё про всё у него ушло пятнадцать минут.

– Молодец! – оценил его старания невесть откуда взявшийся Брусникин. – С меня сто граммов.

Сан Саныч неуверенно засмеялся, но про сто граммов, как оказалось, было совсем не шутка.

– У нас есть, – сказал Брусникин. – Сейчас вздрогнем.

– А можно? – обмер, не веря, Сан Саныч.

– А кто ж нам запретит?

– Полковник, – вжал голову в плечи Дегтярёв.

– У него своя служба, а у нас своя, – весело сказал Брусникин. – В общем, пошли.

В дальнем углу обширного зала было оборудовано что-то вроде уголка отдыха. Несколько стульев, стол, старый, видавший виды холодильник. На стене – карта СССР и портрет маршала Брежнева в маршальском мундире.

– Наша кают-компания, – сообщил Брусникин. – Место встреч, выпивонов и дружеских мордобитий.

Говоря это, он извлекал из обшарпанного холодильника бутылки с водкой, рыбные консервы и золотистые луковые головки.

– Нам это можно, – говорил Брусникин, кивая на водку. – Потому как напряжение и стрессы всякие. Ответственность-то какая! Чуть что не так – и полшарика в преисподнюю.

– Какого шарика? – не понял Дегтярёв.

– Земного, какого же ещё. Вот, иди сюда.

Брусникин вывел Сан Саныча к длинному пульту, за которым сидели несколько офицеров. По пульту одна за другой, через равные промежутки, аварийно краснели шляпки кнопок. Десятка два, не меньше. Брусникин указал на одну из них:

– Достаточно нажать – и нет Нью-Йорка.

Сан Саныч обмер. Слышал про наше ядерное оружие и про то, что есть где-то специальные люди, в случае чего запускающие смертоносные ракеты к цели, но чтоб вот так, воочию, собственными глазами, и чтоб только руку протянуть – и всё! Запуск!

– И что? – спросил он подсевшим голосом. – Надо только эту кнопку нажать?

– Ну! – ответил беспечно Брусникин. – И этот Нью-Йорк превращается в головёшки.

Он показал на большой экран. На экране теснились небоскребы. Меж небоскребов текли бесконечные потоки машин.

– Прямое включение, – сообщил Брусникин. – В реальном масштабе времени. Ты сейчас действительно видишь нью-йоркские улицы.

– А … зачем? В реальном?

– А чтоб видеть, – пояснил Брусникин. – Нажал кнопку и смотришь на экран. Если громыхнуло и изображение пропало – значит, попал. Если промахнулись – вторую ракету вдогонку.

Ошалевший от соседства с грозным оружием Дегтярёв смотрел во все глаза. Разноцветье лампочек завораживало и пугало.

– Так у вас связь? – спросил он. – С высшим руководством? Они вам, допустим, дают команду …

– Какую команду?

– На запуск.

– С запуском мы сами решаем.

– Сами? – не поверил Сан Саныч.

– Конечно! А если руководство, к примеру, уничтожено прямым бомбовым ударом? Или другая какая причина? Ну не могут они, допустим, дать команду на запуск. Так что всё сами. Нажал на кнопку – и выполнил боевую задачу. Ну да ладно, – вспомнил о главном Брусникин. – Пойдём-ка, вздрогнем. Эй, мужики! Прошу к столу!

Сослуживцы Брусникина бестрепетно покинули боевые посты, чем немало озадачили Сан Саныча.

За столом было тесно и шумно. Дегтярёв всматривался в мужественные лица офицеров, ощущая себя пришельцем, чужим.

– Человек оттуда, – представил его Брусникин, ткнув пальцем вверх.

Все посмотрели уважительно. Брусникин самолично налил всем водки.

– Ну, как всегда – за непробиваемость нашего ядерного щита! – провозгласил тост Брусникин.

Встали и стоя выпили. У Сан Саныча было торжественно-значительное выражение лица. Он сидел лицом к стене, а на стене висело зеркало, из-за того зеркала мы его и снимали.

– Что там, наверху? – спросил у Дегтярёва один из офицеров.

– Солнечно, – пожал тот плечами. – Без осадков.

– Лето какое в этом году?

– В смысле? – опешил Сан Саныч.

– Дождливое или не очень?

– Как там вообще с климатом? – подключился другой офицер.

Все смотрели на Дегтярёва, и он вдруг понял, что эти люди не шутят.

– А вы сколько здесь, под землёй, торчите, ребята?

– О-о! – сказал Брусникин. – Скажу – не поверишь.

У Дегтярёва округлились глаза.

– Уже позабыли, как трава выглядит, – сообщил Брусникин. – Людей видим только на экране, – кивнул себе за спину.

– Ну и ну, – сочувствующе выдохнул Сан Саныч.

Брусникин махнул рукой и налил ещё водки.

– За вас! – сказал он Сан Санычу. – За ваш мирный сон! За мирный труд!

Сан Саныч только и смог кивнуть благодарно. Он и представить себе не мог, что такое возможно. Знал, что в стране развал повсюду и что армия небоеспособна. Слышал, что офицеры не получают зарплату и вооружение не закупается. Что всё летит в тартарары. И кто бы мог подумать, что в то же самое время несут свою службу вот эти мужественные люди, месяцами не вылезающие из-под земли, не видевшие ещё летнего солнца …

– И за вас, мужики! – расчувствовался Дегтярев. – Чтоб, значит, служилось! Чтоб тоже мир и никакой войны!

Выпили. Лица офицеров уже смягчились и стали роднее Дегтяреву.

– А то давай к нам! – предложил Брусникин. – Электрик ты классный, я же вижу. Зарплата тут хорошая. А?

– Нет, – поостерёгся Сан Саныч. – Не могу.

– Почему не можешь?

– Ну, не могу – и всё!

Дегтярёв не мог, потому что постоянно помнил о своём расстрелянном предшественнике. Не ровен час – и самого поставят к стенке.

– Как знаешь, – не стал настаивать Брусникин и подлил Сан Санычу водочки. – И всё равно ты человек хороший. Так что за тебя!

В ближайшие двадцать минут они ещё выпили за дочек Дегтярёва, потом опять за него самого, потом за тех, кто в сапогах, потом за тех, кто не с нами, потом за Брусникина лично. Сан Саныч изрядно захмелел. И Брусникин снова подступился к интересующему его вопросу.

– Я всё насчет работы, – сказал он Дегтярёву. – Соглашайся, а?

– Не-е-ет!

– Почему?

– Я по данным не прохожу, – туманно пояснил Дегтярёв.

– По каким данным? Ты беспартийный, что ли?

– В смысле?

– Ну, не член партии?

– Какой партии?

И тут нетрезвый шум, витавший над столом, разом испарился.

Стало тихо.

– Как это – какой? – сурово осведомился Брусникин. – Партия у нас одна – наша родная, коммунистическая.

Сан Саныч начал медленно трезветь, но всё ещё не понимал, что происходит.

– И, как коммунист, я тебе скажу – ты не шути с такими вещами, – добавил Брусникин, и голос его был сейчас недобро твёрд.

Он извлёк из внутреннего кармана служебного кителя красную книжицу и положил её перед собой на стол. На книжице был вытиснен золотом маленький ленинский профиль и надпись: "Коммунистическая партия Советского Союза".

– Вот! – с чувством сказал Брусникин. – Ум! Честь! И совесть! – разделяя каждое слово и пристально глядя в глаза перепуганному Сан Санычу, сказал капитан. – Так что не надо … грязными руками … наше святое …

– Да вы что, мужики? – пробормотал стремительно трезвеющий Сан Саныч. – Какая партия? Какие ум, честь и грязные руки? Нет же ничего!

– Чего – нет?

– Партии нет!

– Провокатор! – наконец дозрел кто-то. – Вяжи его, ребята!

– Нет, погоди! – осадил товарища Брусникин. – Пусть говорит!

Глаза смотрели недобро.

– Вы чего, мужики? – Сан Саныч вертел головой, ловя взглядом глаза своих собеседников. – Какой год-то на дворе?

При упоминании о годе в его мозгу словно соскочил какой-то рычажок. Дегтярёв захлебнулся воздухом и замолчал. Медленно прозревал. Наконец всё сопоставил – и слова своих недавно обретённых знакомцев, и их старого покроя форму, и портрет Генсека Брежнева на стене – и, ещё не веря собственным догадкам, спросил:

– Вы с какого года здесь? Сколько службу несёте?

Спрашивал, а сам понимал – ну чушь же это всё, не может быть, не бывает так – а тут Брусникин в ответ:

– Я с восьмидесятого.

– Я с восемьдесят первого, – отозвался его товарищ.

– И я с восьмидесятого, – это уже третий вступил.

– С семьдесят девятого.

– С восьмидесятого.

У Сан Саныча голова пошла кругом. Здесь не было никого, кто спустился бы под землю позже восемьдесят первого года. Года, в котором колбаса стоила два двадцать, Советский Союз давал достойный отпор силам империализма, а Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Леонид Ильич Брежнев вёл страну к новым трудовым свершениям.

– Вы это серьёзно? – переспросил начавший терять рассудок от такого расклада Дегтярёв.

– Мы люди военные, – скупо объяснил причины собственного долготерпения Брусникин. – Прикажут ещё двадцать лет под землёй просидеть – просидим. У нас тут харчей лет на пятьдесят.

– Но не может же быть! – затряс головой Сан Саныч. – Чтоб вам не сказали ничего! Чтоб не поставили в известность!

– О чём?

– О том, что происходит там, наверху!

– А что наверху? – беспечно пожал плечами Брусникин и указал на экран, тот самый, где был Нью-Йорк. – Те же дома, те же люди, та же жизнь …

– У них! – возопил Дегтярёв. – Это у них та же жизнь! А у нас всё, всё по-другому!

– Ну что может быть по-другому?

– Всё! Всё! – Сан Саныч захлебнулся воздухом, не зная, как объяснить случившиеся перемены людям, которые пятнадцать последних лет провели под землёй. – КПСС уже не самая главная партия в стране, – заторопился он. – Их у нас много, партий-то этих. И вместо Генсека теперь Президент. Жратвы в магазинах полно, а денег у людей нет. И безработица страшная, и преступность, доллары разрешили, и теперь тот, у кого их много, – молодец, а у кого долларов нет – тот, значит, в пролетариях ходит. В пролетариях – в смысле, пролетает без денег-то. На улицах стреляют, шахтёры бастуют.

На Дегтярёва смотрели так, будто решали, с какого боку к нему лучше подступиться, чтобы надеть смирительную рубашку. Но он этого даже не замечал.

– Проституция, само собой, расцвела. Торгуют, в общем, телом, – продолжал он свою просветительскую речь.

– Может, ещё и негров линчуют? – подал голос один из офицеров.

– В смысле?

– Ты про нас рассказываешь? Или про Америку?

– Про нас.

– Очень уж на Америку похоже – как нам замполит на политинформациях докладывает.

– В общем, да, – согласился Дегтярёв, поразмыслив. – У нас как в Америке. Только ещё хуже.

На него смотрели, как на прокажённого, а его уже понесло:

– Коррупция махровым цветом … Реклама по телевизору … Прокладки там всякие … И ещё от перхоти … Ваучеры опять же … Ну, Чубайс, понятное дело, доктор Дебейки и прочие молодые реформаторы … А вот еще "МММ" было … Ну это вообще – стрелять таких … А Кобзон ушёл из певцов, но не насовсем, а так – притворяется … Ещё храм построили … Да, а церковь теперь сигаретами торгует и ещё водкой …