- -
- 100%
- +
– Ах, товарищи! – выпалил совершенно счастливый Волобуев-Шмудяков. – Вы и представить себе не можете, что я только что сотворил! Я же нашёл решение! Позиция Нимцова-Шонефельда! Ведь считалось, что решения нет! А оно есть! Я нашёл! Нашёл!
На радостях он привстал на цыпочки и поцеловал Мишу Каратаева в губы. У Миши отвисла челюсть. Шмудяков этого даже не заметил.
– А ведь ещё одно решение есть! – вдруг воскликнул он. – Есть! Ах ты, господи!
Схватился за голову и умчался в дом – записывать.
– Видите? – значительно сказал Антон Николаевич. – Я ведь вас предупреждал!
– А-а … Э-э, – произнёс совершенно деморализованный Миша.
– Что вы сказали?
– Э-э, – протяжно озвучил собственноручную растерянность Миша. – Э-э-это кто?
– Шахматист наш, Шмудяков. Я вам про него рассказывал.
– А там? – спросил Миша, безвольно тыча пальцем куда-то в горизонт.
– Где?
– Ну, комбайнёр, в смысле.
– Волобуев?
– Ну да!
– А что такое с Волобуевым? – озаботился Антон Николаевич.
– Они что – братья?
– Кто?
– Ну, эти. Волобуев и Шмудяков этот.
– Да вы что? – сказал Иванов. – Какие же они братья!
– Ну, похожи!
– Разве? – очень искренне удивился Антон Николаевич.
Должен вам сказать, что эту свою искренность он целую неделю репетировал под моим чутким руководством, и теперь у него всё так естественно получалось – не подкопаешься.
– Похожи, – растерянно подтвердил Миша и даже обернулся к своим спутникам, ища у них поддержки, но и на них искреннее удивление Антона Николаевича Иванова произвело столь сильное впечатление, что они уже не были уверены ни в чём.
Миша Каратаев злобно потёр виски, будто у него очень некстати разболелась голова.
– Ну, хорошо, – пробормотал он. – Ну, пусть они не братья. Ведь не братья?
Глянул на Иванова испытующе.
– Не братья, – подтвердил тот. – И даже не родственники.
– А это вот откуда? – ткнул себя в щёку Миша.
– А что там у вас? – всмотрелся в его щёку Антон Николаевич. – Что-то я ничего там не вижу.
– Да не у меня! – сказал с досадой Миша. – У шахматиста этого, чёрт бы его побрал!
– А что там у него?
– Пластырь! – сказал Миша. – Один к одному как у комбайнёра! Пластырь-то откуда?
– Не знаю, – пожал плечами Иванов. – Хотя можно спросить, конечно. У самого Шмудякова, значитца.
А сам Шмудяков, до невозможности похожий на спятившего комбайнёра Волобуева, уже появился на крыльце, радостно потирая руки. Он спустился по ступенькам, блаженно улыбаясь каким-то своим шахматным мыслям и явно не замечая гостей. Он, наверное, забыл об их присутствии и запросто прошёл бы мимо, кабы Иванов не ухватил его за рукав. Шмудяков встрепенулся, и взгляд его обрёл некоторую осмысленность.
– Тут вот товарищи интересуются, – сказал ему Иванов. – Пластырь-то у тебя на щеке откуда?
Услышав про пластырь, шахматист Шмудяков почему-то зарделся и даже опустил очи.
– Это я шахматами, – ответил он, сильно при этом смущаясь. – Конкретно – ферзём. Упал я на него, в общем.
– Это как? – не понял Иванов, а вместе с ним и все остальные присутствующие.
– Партию товарища Каспарова* разбирал. Ну, ту, которую он в Линаресе выиграл. Засиделся я допоздна, время уж совсем ночное было, меня на сон потянуло, заснул я за доской, в общем, да об доску-то лицом и шмякнулся, а на доске стоял ферзь, его к тому времени товарищ Каспаров* ещё проиграть не успел …
– А вот про товарища Каспарова*, – прервал его речь бесцеремонный репортёр Каратаев. – Вы с ним в переписке, как я слышал, состоите?
_____________________________________________________________________
*Гарри Каспаров признан иноагентом на территории РФ, также Гарри Каспаров включён в
Перечень организаций и физических лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму
– Очень даже состою! – с готовностью подтвердил Шмудяков.
– Можно взглянуть?
– Так вы тоже по шахматной части? – несказанно обрадовался Шмудяков и даже с чувством пожал Мише руку. – Ну, ведь сразу же в вас видно умного человека! Вы в каком последнем турнире участвовали?
– В московском, – уклончиво ответил Миша.
– Это турнир «Шахматная Москва»?
– Угу, – на всякий случай согласился Каратаев.
– Ах ты, господи! – восхитился его собеседник. – Ну, надо же! И как вам Лёша Широв?
– На уровне, – кивнул Миша.
– А Толя Карпов?
– По-прежнему свежо играет, – немного осмелел Каратаев.
– Да, рано его ещё списывать, – тут же согласился с ним Шмудяков. – Вот вы только посмотрите, как он в предпоследней партии преобразился! Никто ведь не ожидал!
– Кроме меня, – скромно сообщил стремительно борзеющий Каратаев.
– Неужто вы предвидели?! – прижал руки к груди Шмудяков и посмотрел на своего собеседника будто бы даже с благоговением.
– Это было очень просто, согласитесь, – со скромностью гения пожал плечами Миша. – Так я насчёт писем, – напомнил он.
– Да-да-да, – засуетился Шмудяков и умчался в дом, увлекая за собой пылевой вихрь.
Миша задумчиво посмотрел ему вслед.
– Всё-таки я не понимаю, – сказал он. – Как такое может быть? Ну ведь это же он! Он!
Повернулся к Антону Николаевичу. Тот состроил понимающую гримасу, демонстрируя готовность без промедления ответить на любой вопрос.
– Один к одному! – сказал Каратаев. – Прямо близнецы-братья! А?
– Никак нет! – по-военному чётко ответил Иванов.
– Да как же нет! – взъярился Каратаев, потому что согласиться с Антоном Николаевичем означало признаться в собственном слабоумии и тяжком психическом расстройстве. – Похожи! Я вам говорю – похожи! А?!
Обернулся к своим спутникам-телевизионщикам. Те неуверенно, но закивали. Вроде и Иванову, как местному жителю и вообще местному начальству, готовы были верить, но и состояние Миши Каратаева они видели и уже не ждали от Миши ничего хорошего. Иванов этот тут останется, с него взятки гладки, а им с Мишей ещё в Москву возвращаться и там работать, а как с ним работать, если его уже хоть сейчас сразу в Кащенко, и никакой консилиум психиатров собирать даже не надо, всё видно невооруженным глазом.
– Вот! – воодушевился поддержкой товарищей Каратаев. – Я же говорю! И не надо из меня идиота делать!
Он так обозлился, что от него чего угодно можно было ожидать. Но на месте событий, к счастью, снова появился шахматист Шмудяков. В руках он бережно нёс перевязанную неопрятной верёвочкой пачку писем.
– Мы тут с товарищем Каспаровым* кое-какие вопросы обсуждаем, – сообщил он с тихой гордостью, которая обычно присуща городским сумасшедшим. – Вам будет интересно.
_____________________________________________________________________
*Гарри Каспаров признан иноагентом на территории РФ, также Гарри Каспаров включён в
Перечень организаций и физических лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму
Миша резким движением взял пачку писем, нервно развязал верёвку. Шмудяков смотрел на пачку так, будто это был как минимум ларец с сокровищами Марии Медичи. Но Каратаев, уже прошедший в этой жизни и Крым, и Рим, и не привыкший верить на слово абсолютно никому, первым делом изучил оказавшийся сверху конверт. Кому: понятно кому, Шмудякову. Вот адрес его. От кого: от Каспарова Гарика*, город Москва, улица Ленина, дом четыре, квартира один. Тень сомнения легла на чело Миши. Он с особым пристрастием изучил почтовые штемпели. Сделанное им открытие окончательно его обескуражило. Судя по штемпелю, письмо отправлялось из райцентра. Из того самого, откуда как раз и приехал Миша Каратаев в сопровождении представителя местной администрации по фамилии Иванов. Мише уже всё было понятно. Но он всё-таки спросил:
– Так это Каспаров* вам прислал? Да?
– Лично Гарик*! – с готовностью подтвердил лживый шахматист Шмудяков.
– Ну, давайте почитаем, что ли, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, предложил Каратаев.
Вытащил из конверта листок бумаги с неровно оборванным краем, с жировыми пятнами и следами куриного помёта. На листке неаккуратным почерком было написано: «Здрастуйте, дарагой таварищ Шмудикоф я очинь был рат прачитать тваё письтмо откуда я взял многа интереснава асобина для будусчий фстречи с Карпавым и ево бандай который у мене уже вот где в пичёнках сидят и ноги свесили дарагой таварисч Шмудикоф если ба не ты и ни твая помащь в падгатовки к мачам ябы ни знал чиво мне с етим Карпавым и делать а с тваей помасчью таварищ Шмудяков я их перемагну и выграю и тада ужо мы с табой встретимся и выпим тваво самогону за вашу и нашу пабеду…»
Репортер Каратаев оторвался от столь увлекательного текста и спросил печально:
– От Каспарова*, говорите, письмо?
– От Каспарова*! – подтвердил шахматист Шмудяков с видом человека, которому отступать уже всё равно некуда, и хоть ты режь его на куски, а всё-таки письмо это от Гарика Каспарова* и ни от кого другого.
– Саша! – с тихой яростью в голосе сказал Каратаев своему оператору. – Давай-ка сюда камеру! Ох, мы сейчас сюжетец снимем!
Пока оператор нёс камеру, Миша Каратаев допрашивал лжешахматиста, уже особо с ним не церемонясь.
– А вы с Волобуевым, случайно, не знакомы? – спрашивал он.
– Это с каким таким Волобуевым? С гроссмейстером? – валял ваньку Шмудяков, жутко похожий на того самого Волобуева.
– Ага, – благосклонно кивал стремительно укрепляющийся в собственных подозрениях Миша. – Он вроде как гроссмейстер, но всё же комбайнёр.
– Это как? – старательно изображал непонимание Шмудяков.
– А вот так! – в тон ему отвечал всё более озлобляющийся Миша.
Оператор уже установил свою камеру. Шмудякова сначала сняли просто на фоне его дома. Потом снова на фоне дома, но уже с пачкой писем в руках. Потом обозлённый Миша заставил Шмудякова перед камерой читать одно из каспаровских* якобы писем. Потом снимали те письма крупным планом, Миша Каратаев особенно настаивал на том, чтобы отчётливо были видны уличающие бедного Шмудякова почтовые штемпели. Затем прошли в дом и снимали уже там. Шмудяков за шахматной доской. Шмудяков читает шахматный справочник. Шмудяков расставляет фигуры. Шмудяков собирает фигуры.
_____________________________________________________________________
*Гарри Каспаров признан иноагентом на территории РФ, также Гарри Каспаров включён в
Перечень организаций и физических лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму
Коварный Миша Каратаев уже знал, как он закончит эту съёмку. Только ждал наступления подходящего момента. И дождался. Когда казалось, что всё уже позади и всё отснято, но камера ещё была включена, Миша, который понимал, что его дурачат и что этот чёртов Шмудяков, конечно же, никакой к едрёной фене не Шмудяков, потому что не бывает на белом свете людей со столь нелепыми фамилиями, так вот всё понимающий Миша голосом тихим и на первый взгляд даже доброжелательным вдруг сказал:
– А на паспорт ваш можно взглянуть, товарищ Шмудяков?
– Паспорт? – дрогнул шахматист-комбайнёр.
– Паспорт! – мстительно подтвердил Миша.
– А зачем?
– А затем! – возликовал в душе радующийся собственной прозорливости Миша.
Он просто хотел снять крупным планом паспорт этого негодяя. Который его, Мишу, вздумал морочить. Снять те страницы, где вклеена фотография владельца паспорта и вписана его фамилия. Не Шмудяков там написано. Что-то другое. Волобуев, к примеру. Но никак не Шмудяков.
Был принесён паспорт. Миша встал перед объективом камеры, раскрыл паспорт…
Его проблема была в том, что он даже не подозревал о нашей причастности ко всем этим событиям. Он и подумать не мог о том, что подготовка была очень тщательной. Потому-то столь сильным оказалось пережитое им потрясение.
– Ша, – сказал в камеру Миша. – Шу … Шму …
– Миша! – позвал его не на шутку перепугавшийся оператор.
– Шму, – отозвался бедный Миша.
Он не привык проигрывать. А тут вот случилось.
– Самогону! – распорядился многоопытный Иванов, перевидавший на своем веку множество самых разных гостей. – Быстро!
Шмудяков, на самом деле оказавшийся Шмудяковым, сбегал в другую комнату и принёс оттуда бутыль мутного самогона. Мише налили полный стакан. Он выпил и сильно закашлялся. Его вывели из дома и усадили в машину.
– Ну что, возвращаемся в райцентр? – спросил у него Иванов, участливо заглядывая в глаза.
– Не-е-ет! – замотал головой Миша, явно зациклившийся на какой-то одной мысли. – Едем дальше! У нас там ещё какой-то зверский баянист!
– Гармонист Полузверский, – кивнул Антон Николаевич.
– Вот к нему и едем! – распорядился Миша.
Но прежде он вытребовал у водителя карту здешних мест и велел показать ему на карте, где тот Полузверский проживает. Ему показали нужную деревню.
– А где мы сейчас находимся? – спросил Миша.
Ему показали. Он прикинул на глазок. Получалось километров тридцать. Отрезок дороги, соединяющий две деревни, был прямой, как стрела.
– Другая дорога туда есть? – спросил у Антона Николаевича Миша, подозрительно кося при этом взглядом в сторону Шмудякова.
– Нету, – ответил Иванов. – Тут справа болото и слева болото.
– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Миша, окончательно уяснив для себя, что уж гармонист Полузверский ни за какие коврижки не окажется до неправдоподобия похожим ни на комбайнера Волобуева, ни на шахматиста Шмудякова, потому что встречи с третьим подряд близнецом Миша мог бы уже и не пережить без того, чтобы не пошатнулось его душевное здоровье.
Все, кроме Миши, попрощались со Шмудяковым. Миша старательно отворачивался и даже не подал руки. Так он и уехал – обозлённый и пьяный.
* * *
В дороге Миша всё торопил водителя и раз за разом оглядывался, будто ждал погони. Обойти себя на этой дороге он не позволил бы никому. Попытайся кто-то пойти на обгон – Миша запросто мог бы дать команду сбросить торопыгу в кювет. Так он боялся приехать на место и вдруг обнаружить там гармониста Полузверского, чрезвычайно похожего одновременно на Шмудякова и Волобуева.
– Этот Полузверский гармонист, конечно, знатный, – рассказывал тем временем Антон Николаевич Иванов. – И по телевизору его показывали, и вообще. Ещё раньше, когда социализм был, значитца, он грамоты брал для нашего района, ну прям как билеты для проезда в автобусе покупал – одну за другой.
– А вот вы мне скажите, – с настойчивостью обратился к нему нетрезвый Миша. – Он в смысле телегеничности – как?
– Что-то я вас не понимаю, – признался Антон Николаевич.
– Ну вот лицом он… С ним всё нормально, да? По телевизору его можно показывать?
– Да лицо как лицо! – разволновался Антон Николаевич. – Не без приятственности, конечно. Даже вроде и симпатичный. Одно слово – артист!
С гордостью сказал. Но Мише требовались подробности.
– А он … э-э … не похож?
– В смысле? – проявил тугодумие Иванов.
– Ничего общего у него нет с этими двумя? – решился наконец спросить напрямую Каратаев. – Ну, которых мы снимали до этого. Ну, комбайнёр, в общем, и этот чёртов шахматист.
– А-а! – понимающе протянул Антон Николаевич. – Не-е. Ну как же он будет похож? То комбайнёр, а то гармонист.
Ему самому всё это, наверное, представлялось достаточно убедительным.
Приехали в деревню.
– Вот здесь, – подсказал Антон Николаевич водителю. – У этого вот дома.
Он же первым и вышел из машины, стукнул в низкое оконце, крикнул:
– Полузверский! Принимай гостей!
Гармонь, до той поры заливающаяся в доме, тотчас смолкла. Шаги послышались, дверь распахнулась, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причёсанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, хотел привычно сунуть Иванову свою сухую ладошку для приветствия и непременно при этом отрывисто произнести свое неизменное «Здравствуйте, товарищи!», но не успел, потому как был на полпути перехвачен помрачневшим донельзя Мишей Каратаевым. Миша ухватил гармониста за руку, притянул к себе и сказал недобро:
– Привет!
Когда разговаривают с человеком таким тоном, то в следующие тридцать секунд его уже просто расстреливают на месте без суда и следствия, а после даже не закапывают – так и оставляют лежать на пыльной земле.
– Здравствуйте, товарищи, – упавшим голосом пролепетал в ответ гармонист Полузверский.
– Как же ты, гад, опередить нас смог? – осведомился Миша, ещё больше мрачнея, хотя куда же было больше.
– Ась? – совсем уж расстроился гармонист.
– Это товарищи к тебе приехали из Москвы! – попытался приободрить его Иванов.
– Заткнись! – посоветовал ему Миша, даже не обернувшись. – Я вас, аборигенов чёртовых, сейчас выведу на чистую воду!
На гармониста он смотрел уже с ненавистью.
– Фамилия твоя как?
– Ась? – снова попытался свалять дурака гармонист, очень похожий лицом на Волобуева и на Шмудякова одновременно.
Каратаев со злостью его тряхнул и повторил:
– Фамилия!
– Полузверский! – отрапортовал его явно перетрусивший собеседник. – То есть я, конечно, не совсем Полузверский, а вроде как Недогоняев, так что речь, как вы понимаете, идет о псевдониме.
– Паспорт! – не дослушав, потребовал Миша тоном милиционера, проверяющего документы у лиц кавказской национальности.
– Секундочку! – пискнул бедный гармонист и метнулся в дом.
Миша поспешил следом за ним, не оставляя своего подопечного без присмотра ни на мгновение.
Полузверский покопался в ящике комода и извлёк наконец оттуда свой потрёпанный паспорт. Миша поспешно раскрыл документ. Недогоняев Юрий Андреевич.
– Та-а-ак! – протянул Миша, стремительно деревенея лицом. – Оч-чень хо-р-рошо!
Хотя, глядя на него, трудно было поверить в то, что всё действительно так уж хорошо.
– Ваньку валять вздумали? – зло спросил Миша у Антона Николаевича Иванова, который тоже уже успел войти в дом. – Хиханьки да хаханьки? Весёлую жизнь решили нам устроить? Разыграть московских гостей, да? Не любите москвичей? На посмешище выставили столичных телевизионщиков?
Никакого другого объяснения свалившимся на него неприятностям у Миши не было.
– Ладно! – сказал он, бешено вращая глазами. – Будет вам веселье!
Обернулся к замершему в ожидании дальнейших распоряжений оператору:
– Саша! Неси наш стратегический запас!
Оператор пулей слетал к машине и тот стратегический запас доставил. Четыре бутылки водки. Однодневная норма съёмочной группы, пребывающей на выезде.
– Я не знаю, как вы всё это проделываете, – сказал Миша, обращаясь то ли к гармонисту, то ли к Иванову, – но я точно знаю, что вот он, – ткнул пальцем в грудь гармониста так сильно, что тот едва не заплакал, – никакой не Полузверский, и не Шмудяков, и почти наверняка не Волобуев. И я, Миша Каратаев, гарантирую вам, что любая новая знаменитость вашего района, которую вы мне предъявите, уже не будет ни ухом ни рылом похожа на этого вот идиота!
Опять ткнул пальцем в гармониста. Тот не успел увернуться. Слёзы брызнули из глаз. Бессердечный Миша налил полный стакан водки и протянул его гармонисту.
– Пей!
Перепуганный Полузверский выпил. Миша сразу же налил ему второй стакан.
– А закусить? – просительно промямлил гармонист.
– Обойдёшься! – был ему ответ.
Миша сейчас смотрелся учёным-естествоиспытателем, ставящим самый важный научный эксперимент в своей жизни.
Когда Полузверский выпил и второй стакан, Миша тотчас налил ему ещё.
– Что вы делаете! – всполошился Антон Николаевич, вспомнивший, наконец, что он как-никак чиновник и лицо ответственное, и если что случится на подведомственной ему территории – ему же потом и отвечать.
– Я знаю, что я делаю! – пробормотал в ответ Миша, который и сам до сих пор оставался в крайне нетрезвом состоянии.
Влив в бедного гармониста целую поллитровку, Миша взял тайм-аут. Пока алкоголь делал своё дело, Каратаев подступился к Антону Николаевичу.
– А что? – спрашивал он. – Есть ли ещё в вашем районе какие интересные люди? Тракториста, шахматиста и гармониста мы уже посмотрели. Может, ещё кто-то представляет интерес для столичных журналистов?
При этом в его глазах была такая испепеляющая ирония, что хотелось закрыть глаза, уйти за угол дома и там спрятаться, только чтобы не видеть этого взгляда.
– А как же! – пробормотал Антон Николаевич. – Вот журналист и есть как раз. Селькор.
– Какой такой селькор?
– Сельский корреспондент, – расшифровал Антон Николаевич. – Заметки в районную газету пишет. Очень это у него хорошо получается. Каждый номер с его материалом прямо с руками отрывают.
– Так-так! – нехорошо улыбался Миша. – Журналист! Интересненько было бы взглянуть!
В его голосе звучали уже неприкрытая издёвка и торжествующие нотки человека, сумевшего поставить на место зарвавшихся аборигенов. Потому что гармонист Полузверский, он же комбайнёр Волобуев, он же шахматист Шмудяков, уже дошёл до требуемой кондиции и лыка не вязал. Он пьяно улыбался, лез ко всем целоваться и почти не держался на ногах. До достижения стадии полной неподвижности, в просторечии определяемой русским словом «дрова», ему оставалось каких-нибудь десять или пятнадцать минут, не больше. Миша уже видел, что напрочь выключил из игры этого хамелеона, и это обстоятельство наполняло его душу торжеством.
– Вот теперь можем отправляться к вашему журналисту, – сказал он Иванову необычайно ласковым голосом.
От той ласковости у Антона Николаевича почему-то мурашки побежали по коже.
– Да, – пробормотал Иванов едва слышно. – Можем, значитца, отправляться.
На него нельзя было смотреть без сострадания. Заигрался районный чинуша. Да не на того напал.
– Едем! – распорядился Миша.
Но ему требовались дополнительные гарантии. Что-то такое, что полностью исключило бы повторение былых неприятностей.
– А этого мы заберём с собой! – осенило Мишу.
– К-кого? – опешил Иванов.
– Гармониста вашего!
– Зачем?!
– Для надёжности! – мстительно ответил ему на это Каратаев.
Это как во время демонстрации фокуса. Красавицу помещают в ящик, при этом её руки продеваются в специальные отверстия в том ящике, чтобы зрители видели её всё время, а для пущей надёжности девушку ещё и приковывают к ящику цепью. Ну дальше, понятное дело, сам ящик помещают в прочную клетку, которую запирают на огромный амбарный замок, а ключ отдают зрителям, чтобы совсем уж никакого подвоха. Вы нечто подобное почти наверняка видели, что это я тут вам объясняю.
– В багажник его, – распорядился Миша. – С нами поедет!
Потерявшее какую-нибудь чувствительность тело сельского гармониста довольно бесцеремонно погрузили в багажник машины. Миша вполне дружелюбно похлопал по плечу Антона Николаевича:
– Едем, многоуважаемый прокуратор! Везите нас к вашему журналисту!
Иванов промямлил что-то беспомощное в ответ. Миша торжествующе засмеялся.
Выехали за деревню. Уже не с той стороны, с которой въезжали. И тут случилось то, что можно было расценить не иначе как конфуз. Дорога взбежала на пригорок и почти сразу нырнула вниз, но в это единственное мгновение, которое машина переваливала через вершину, взорам пассажиров вдруг открылась огромная поляна справа по ходу, а на той поляне – замерший в неподвижности и будто затаившийся вертолёт. Он мелькнул и исчез, его прикрыли деревья, но и одного-единственного мгновения оказалось достаточно для того, чтобы, во-первых, тот вертолёт увидеть, а во-вторых, в доли секунды всё понять. То есть в первое мгновение Миша Каратаев и его товарищи выдохнули одновременно:
– Вертолёт!!!
И в тот же миг, взглянув друг на друга, они обнаружили, что подумали об одном и том же. Это был миг озарения. Момент истины.
Миша засмеялся. Могло показаться, что это смех безумца, если бы на самом деле это не был смех выздоравливающего человека.
– Так вот оно что! – говорил он сквозь смех и вытирал слёзы. – Вертолёт! Ну правильно! Я всё никак не мог понять, как тот гармонист-шахматист умудряется впереди нас очутиться! А он на вертолёте! «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино!» Ха-ха-ха! Ну и кино! Ну и придумщики! Ну и зачем вы все это затеяли?
Вопрос был обращен к Иванову, но ответа от него сейчас невозможно было дождаться. Антон Николаевич сидел красный, как варёный рак, и одно это уже являлось для Миши Каратаева стопроцентным подтверждением того, что всё правильно он понял с этим вертолётом.
– А знаешь! – сказал он с чувством и даже приобнял Антона Николаевича. – Я ведь и тебя сниму, пожалуй. Ух, и репортаж у меня получится! Публика будет визжать от восторга, – очень кстати вспомнилась ему фраза из старого фильма.