Шоумен. Пирамида баксов

Если честно, то нет. Но всегда ли мы отвечаем честно?

– Да, – кивнул я.

А что я ещё мог ему сказать?

– Спасибо! – с чувством произнёс Илья. – Ты настоящий друг! Не то что бабы эти!

Светлана даже не обиделась. Когда общаешься с Ильей Дёминым, обижаться бесполезно.

– Светку довозим до метро, – обрисовал диспозицию Илья. – Тебя я высажу у своего дома. На, держи ключи. Поднимешься ко мне в квартиру, а через час я приеду. Если я опоздаю хотя бы на минуту, Женька, можешь считать меня сволочью!

* * *

Сволочь Дёмин не приехал ни через час, ни через два, ни через три. Он вообще не появился. И даже на его мобильник я не мог дозвониться. Вежливый голос раз за разом сообщал мне о том, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети, что лично для меня означало одно и то же. Я томился, но уйти из Дёминской квартиры не мог. Вам знакомо это чувство – когда кого-то ждёшь, а тот человек всё не появляется, и чем больше времени проходит, тем больше веришь, что вот ещё минута, три или пять, ну, совсем немного – и он появится, а ты, не проявив терпения и не прождав вот эту последнюю минуту, в итоге, как оказывается, ждал зря? Да у меня ещё оставались ключи от Дёминской квартиры, а на город уже накинула свое чёрное одеяло ночь, и я всё никак не мог решиться уйти.

В Дёминском домашнем баре я обнаружил бутылку дорогого коньяка, с чувством мщения и одновременно с осознанием правильности совершаемого мною откупорил её и через час с небольшим, когда делиться с кем-нибудь тем коньяком не было никакой возможности по причине полного отсутствия последнего, я несуетно и незаметно для самого себя заснул в роскошном кресле.

Проспал я до самого утра, а проснулся оттого, что у меня затекло тело. Чувство было такое, будто всю ночь кто-то беспощадный бил меня.

Часы показывали половину девятого. За окном было светло. Где-то совсем близко гудел многомиллионный город-муравейник. Жизнь сейчас представлялась мне премерзкой штукой. Во-первых, меня подставил Дёмин. Во-вторых, после выпитого накануне болела голова. С первым поделать уже ничего было нельзя. Вторая проблема худо-бедно решалась. Я извлёк из Дёминского холодильника бутылку пива и уже через пару минут понял, что не всё в этой жизни так плохо. Когда я окончательно утвердился в этой мысли, в дверь позвонили. Блудливый котяра, раскаявшийся и пришибленный, вернулся с ночной прогулки.

– Подонок! – громко сказал я через дверь. – Ты уволен с сегодняшнего дня!

Я был озлоблен и несправедлив.

Когда дверь распахнулась, я увидел перед собой милиционера. И сразу понял, почему Дёмин не пришёл, как обещал.

– Что с ним?! – выпалил я.

– С кем? – отшатнулся милиционер.

– С Ильей! Дёминым! Что с ним?!

Служивый пятился, и я, испугавшись, что он сейчас скроется, так ничего мне и не сказав, взял его за грудки и хорошенько встряхнул.

– Т-товарищ К-колодин! – пробормотал милиционер. – Т-товарищ Колодин!

Он узнал меня. И, кажется, пребывал в шоке.

* * *

Народная примета: милиционер на пороге вашего дома рано утром – это к несчастью. Если у вас когда-нибудь было наоборот – сообщите мне об этом отрадном факте немедленно, звоните нам прямо на передачу. Телефон указан в конце, в титрах.

Нет, с Дёминым, слава богу, ничего не произошло. Точнее, не из-за Дёмина вовсе служивый заглянул в его квартиру. Этим утром на плошадке первого этажа, прямо напротив лифта, застрелили какого-то мужика. Вот вам и несчастье. А я что говорил?

– Не Дёмина убили! – сказал мне милиционер. – Совсем другого человека! Не ваш это товарищ!

Он говорил, чётко произнося слова и явно стараясь донести до меня это обстоятельство – что не Дёмин, мол, – со всей возможной тщательностью. Наверное, он очень не хотел, чтобы я снова на него набросился, требуя подробностей.

Я заволок его в квартиру, усадил за стол, извлёк из Дёминского бара бутылку водки, налил водку в стаканы – в каждый грамм по сто.

– За Дёмина! – сказал я с чувством. – За второе его рождение, можно сказать! Он меня подвел вчера … Очень сильно! Я разозлился и призывал на его голову тридцать три несчастья. Убить был его готов. А вот тебя на пороге увидел – и сердце у меня оборвалось. Думал – хана Илье. Нелепо так всё. Несправедливо. И вдруг ты говоришь – не он!

Я счастливо вздохнул.

– Не он, – признал очевидное милиционер и осторожно отодвинул от себя стакан с водкой. – Извините, я не могу. У меня служба.

– Понял! – кивнул я и наполнил его стакан до краев.

– Вы не поняли …

– Понял, – успокоил я его. – Ты на службе, тебе тут рассиживаться некогда, некогда цедить водочку по капле, вот я тебе сразу полный стакан и налил. Ты что, с Колодиным пить отказываешься?

Он подумал мгновение, махнул рукой и сказал:

– Выпью!

– Вот и молодец. Как звать?

– Кого?

– Во, блин! – засмеялся я. – Недаром, видать, про милицию анекдоты рассказывают. Да тебя, конечно, кого же ещё!

– Николай, – зарделся служивый.

– Давай, Колян, выпьем за моего товарища. Я-то думал, его уже нет. А он есть. Значит, долго жить будет. Подлец он, конечно, редкий. Да ладно, пусть живёт!

Мы выпили. Милиционер смотрел на меня так, будто хотел расцеловать, да не решался.

– А вот ты мне скажи, Колян, с какой радости ты тут появился, если с Дёминым всё в порядке?

– Так ведь опрос жильцов, – ответил на это милиционер. – Так положено. Может, видел кто что-то или слышал. Обычное дело. Квартиры обходим. Вы, кстати, ничего не слышали?

Я наклонился, поднял с пола пустую бутылку из-под коньяка и поставил её на стол перед собеседником.

– Да, это серьёзно, – оценил Николай. – В свидетели вас не возьмут, это точно. Да оно и к лучшему.

– Почему же к лучшему? – не понял я своего счастья.

– Вы же звезда. И вдруг даёте показания где-нибудь в прокуратуре. Или в суде. Так не бывает.

– Разве?

– Ну нельзя так! – горячо сказал Николай. – Вас вызвать для дачи показаний – это всё равно что президенту нашему повестку прислать! Разве так бывает?

– Я такого не слышал, чтобы президента, – признался я. – У нас, слава богу, не Америка, чтоб президенты показания давали.

– А я о чём! – с готовностью поддакнул мой собеседник. – Надо же и честь знать!

Я налил ему второй стакан.

– Погодите! – засуетился милиционер. – Давайте я у вас автограф сначала возьму! А уж потом продолжим. А то мы с вами сейчас насобачимся, и я про автограф забуду.

– Невелика беда.

– Э-э, не скажите! Всё-таки Колодин! Я же говорю: считай, что с самим президентом водку пью. Ну, и алиби, ясное дело. Приду сегодня домой, к примеру, на бровях, мне претензии, а я им в ответ ваш автограф. А?

– Да, – оценил я. – Впечатляет.

Я прошел к Дёминскому бару, выбрал там бутылку коньяка подороже, вернулся к столу. Взял фломастер, размашисто расписался на этикетке.

– На! Дарю!

– Это сколько ж оно стоит! – сказал потрясённый столь щедрым подарком Николай.

– Баксов пятьсот.

– Да ну!

И тут в дверь позвонили. Я на цыпочках прокрался к двери, посмотрел в глазок. За дверью маялся Дёмин. Я стремительно вернулся в комнату.

– Коля, выручай! – зашептал я. – Там, за дверью, мой товарищ. Тот самый, который в этой квартире живёт. Надо бы его проучить хорошенько. Я сейчас спрячусь, а ты ему дверь откроешь и скажешь, что у него тут обыск. Договорились?

– Угу! – радостно кивнул мой собеседник.

– Тогда вперёд!

Я подтолкнул его в направлении прихожей.

– А звать как вашего товарища? – спросил милиционер.

– Дёмин его фамилия! Илья Дёмин!

Я встал так, чтобы меня не было видно с лестничной площадки. Николай открыл дверь.

– Илья Дёмин? – осведомился он тоном, каким обычно его коллеги обращаются на городских улицах к лицам кавказской национальности. – Очень вовремя! Мы тут у вас обыск проводим!

Главное, что всё было очень по теме. Преуспевающий администратор популярной телепрограммы, каждодневно устраивая хозяйственные дела вверенного ему коллектива, расплачиваясь наличкой, раздавая направо-налево взятки и, само собой разумеется, приворовывая, не может не держать в голове одной неизбежной мысли: к нему всегда могут прийти. Вот и пришли. Свершилось.

Я услышал, как шумно вздохнул на лестничной площадке Дёмин.

– Женька! – сказал Илья. – Выходи из засады! Опять эти твои штучки!

Вы знаете, в чем заключается сложность общения с людьми, каждодневно участвующими в розыгрышах других людей? У них к розыгрышам вырабатывается устойчивый иммунитет. Невосприимчивыми становятся.

Я вышел из своего укрытия, намереваясь высказать Дёмину всё, что о нём думаю. И не сказал. Имели ли вы когда-нибудь удовольствие видеть лицо абсолютно счастливого человека? Ну, вот по-настоящему счастливого. Как у Дёмина в это утро.

– Ты, наверное, сердишься на меня, – сказал Илья.

– Ну, что ты! – совершенно искренне ответил я. – У тебя тут такой превосходный коньяк – просто праздник души. Я неплохо провёл время.

Еще пару минут назад я действительно на него сердился. А сейчас – нет. Не мог. Влюблённый – тот же больной. Илья заболел. Причём очень серьезно. Никаких сомнений.

* * *

Живёшь себе без особых проблем, работаешь, должность какую-то занимаешь, и ведь не рядовой исполнитель, сынишка где-нибудь в школе на вопрос о роде занятий отца отвечает что-то вроде: «Он у меня начальником работает, и у него есть подчинённые», и всё так ровненько складывается, достойно получается, о неприятностях и проблемах каких-то неожиданных даже не задумываешься, а они тут как тут. Началось. И не отвертеться.

Пал Семёнычу Ноздрякову предстояло испытать на себе превратности судьбы. Почему неожиданности разные да нелепицы всякие одних стороной обходят, а к другим просто льнут? Случайность? Очень даже может быть. Но только не на программе «Вот так история!». У нас случайностей не бывает. У нас всё начинается с письма или с телефонного звонка. С предложения кого-нибудь разыграть, в общем. Пал Семёныча предложили разыграть его сослуживцы. Те самые подчинённые, над которыми он начальствовал. Руководителем он был неплохим, наверное, считал, что каких-то особенных проблем для своих подчинённых он не создает, но уж больно сухим человеком Ноздряков был, из тех, о ком говорят: «Он всегда застёгнут на все пуговицы». Ни шутки, ни улыбки, ни поздравления по случаю рождения дочери. Сухарь, словом. Не наш человек. Не свойский. И это подчинённых напрягало. А вы говорите – случайность.

Единственным условием нам поставили – никого не выдавать. Боялись подчинённые, что Пал Семёныч Ноздряков съест их после с потрохами. А нам-то что? Нам не жалко. Конфиденциальность мы гарантируем. Нам жертвы не нужны. Мы сами кого хочешь можем жертвой сделать. Мы лишь попросили подчинённых Ноздрякова помочь нам в подготовке к съёмкам. Чтобы в его отсутствие сделать всё, что нужно. Помогали нам, надо сказать, истово. Наверное, очень хотели увидеть своего шефа в новом обличье.

В отдел к Ноздрякову как раз требовался новый сотрудник. Мы решили воспользоваться случаем. Этим сотрудником будет наша Светлана. Вообще-то она в нашей съёмочной группе трудится звукооператором. Но иногда мы её вводим в кадр. Снимается она очень редко, да ещё перед каждой съёмкой наши гримёры над ней колдуют, так что у разыгрываемого человека узнать Светлану шансов практически нет. Вот ей и предстояло на этот раз стать соискателем вакансии.

В день съёмок Пал Семёныч Ноздряков вошёл в свой отдел в восемь часов пятьдесят восемь минут, как это бывало каждый день, за исключением праздников, выходных и законного летнего отпуска, который у Пал Семеныча ежегодно имел место быть с седьмого июня по восьмое июля. Если бы Пал Семёныч появился в отделе в восемь пятьдесят семь, к примеру, или в восемь пятьдесят девять – это означало бы, что в семье, в стране или в мире произошёл какой-то катаклизм. Но он появился тогда, когда появился, при этом лицо его сохраняло обычное сдержанно-напряжённое выражение, а своим изнывающим от ожидания грядущих неординарных событий подчинённым он адресовал традиционное «Доброе утро!», произносимое как бы в пустоту, мимо всех, и это показывало, что Ноздряков ни о чём не догадывается.

Наша камера стояла в смежной комнате, за разделяющей две комнаты дверью. В двери мы проделали отверстие, которое закрыли зеркалом – идеальные условия для съёмок.

Пал Семёныч проследовал на свое рабочее место, никого персонально не удостаивая взглядом, а когда сел за стол и поставил рядом со столом свой кожаный портфель, часы над его головой показали ровно девять.

– Альбина Григорьевна! – уже на первой секунде нового трудового дня произнёс Ноздряков. – Пожалуйте сводку за вчерашний день, будьте добры!

Между прочим, Альбина Григорьевна завтра рано утром на Мальту улетает, а ею ещё не приобретены купальные принадлежности, но какое до того дело Ноздрякову? Будет эта Альбина до семнадцати ноль-ноль на работе париться, потому что заранее знает, что к шефу с просьбой отпустить её сегодня пораньше даже не подходи. Не то чтобы он человеком был таким уж плохим, просто не понимает он, как это – с работы пораньше? Ведь существует утверждённый руководством график, и этот график, если разобраться, есть конституция, воинский устав и моральный кодекс строителя коммунизма одновременно и никак иначе, и если там написано, что конец рабочего дня наступает в семнадцать ноль-ноль, так он, следовательно, в семнадцать ноль-ноль и наступит, если этому не помешает Третья мировая война или землетрясение силой как минимум шесть баллов по шкале Рихтера.

– И подготовьтесь, пожалуйста, к планёрке, товарищи! – объявил Ноздряков, по-прежнему ни на кого не глядя.

Планёрка – это святое. На планёрке отчитывались о проделанной работе и получали новые задания. Ноздряковские планёрки коллектив тихо ненавидел. Но вслух никто не роптал. Потому что было чревато.

Сегодня планёрки не будет. Не состоится. Светлана уже шла по коридору сего почтенного заведения, и спокойной, привычно-размеренной жизни Ноздрякову оставалось ровно столько, сколько требовалось Светлане на преодоление последних семидесяти метров пути.

Ноздряков как раз углубился в изучение представленной Альбиной Григорьевной сводки за вчерашний день, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Светлана.

– Это финансовый департамент? – спросила она неуверенным тоном человека, который пришёл устраиваться на работу, на успех не очень-то рассчитывает и потому чувствует себя крайне неуверенно.

В комнате присутствовала целая дюжина людей, но никто Светлане не ответил, поскольку право голоса тут имел один только Пал Семёныч Ноздряков – отец, командир, духовник и царь в одном лице. Как скажет – так и будет. Скажет, что это и есть финансовый департамент, – так тому и быть. Скажет, что никакой это не департамент и уж тем более не финансовый, – и тут никто его поправить не посмеет. Принцип единоначалия в самом крайнем своём проявлении.

Ноздряков оторвал взгляд от бумаг, поднял голову, посмотрел на Светлану и ответил:

– Да, это финансовый департамент.

Шоу началось.

Светлана переступила через порог, закрыла за собой дверь. При этом дверная ручка осталась у неё в руке.

– Ой! – смутилась Светлана. – Извините!

– Ничего, – сухо сказал Ноздряков.

Он ещё даже не представлял себе, какой кошмар его ожидает.

– Я к вам, – объявила Светлана. – Вы – Павел Семёнович?

– Да, – не стал отрицать очевидное Ноздряков.

– Я по поводу работы.

– Вы присаживайтесь, пожалуйста.

– Спасибо.

Светлана осторожно опустилась на предложенный ей стул. Хотя наши механики, готовившие реквизит к съёмкам, предупреждали Светлану о поджидающих её опасностях, и про этот стул она всё знала наперёд, всё-таки, когда стул под ней развалился, она шлёпнулась на пол совсем по-настоящему и даже ушиблась, насколько я мог судить, наблюдая за происходящим из соседней комнаты. Брови у Пал Семёныча поползли вверх.

– Извините, – сказала Светлана.

Альбина Григорьевна из-за её спины делала какие-то знаки своему шефу, но Ноздряков этого пока не замечал. Впрочем, и от общения со Светланой он отвлёкся очень скоро. Один из его сотрудников, вознамерившись сделать копию, включил копировальный аппарат, внутри которого тотчас что-то громко хлопнуло, посыпались искры и повалил дым.

– Пожа-а-ар! – истерически завопил кто-то.

Все, побросав работу, бросились на борьбу с огнём. Одна только Светлана осталась у ноздряковского стола, без интереса наблюдая за происходящим, как будто подобное было ей не в диковинку. Через несколько минут пожар с помощью подручных средств был потушен, но копировальному аппарату это помочь уже никак не могло – оплавившийся пластиковый короб, обильно политый водой, теперь мог использоваться только как учебное пособие на курсах по технике безопасности. На самом деле принадлежащий фирме копировальный аппарат мы заменили своим, совершенно негодным, но Ноздряков о том, естественно, не знал.

Он вернулся к своему столу, где его поджидала Светлана, и по его лицу нельзя было прочесть ничего – командир и в бою должен оставаться командиром, никаких эмоций. Я вполне допускаю, что одной из любимых историй, услышанных Ноздряковым в детстве, тогда еще не Пал Семёнычем, а просто Павликом, была история про геройского маршала Жукова.

Жуков был на передовой, тут вдруг прорвались немцы, вот-вот кольцо окружения замкнётся. В комнату к Жукову врывается штабной офицер с перекошенным лицом, кричит: «Немцы прорвались!» Что ему на это Жуков отвечает? Он отвечает: «У вас пуговица на гимнастёрке не застегнута, товарищ офицер. Выйдите, застегнитесь, потом войдите и доложите по всей форме».

Офицер вышел, охолонул малость, потом доложил Жукову о прорыве немцев – всё чин-чином. Товарищ Жуков отдал необходимые распоряжения, немцам в итоге в тот раз накостыляли, Жуков остался жив, наши победили – такие вот дела.

В общем, на Ноздрякова пожар, как казалось, не произвёл ни малейшего впечатления. Лично я оценил его выдержку.

– Так что там у нас? – осведомился Ноздряков у Светланы.

– Я по поводу работы, – напомнила она.

Альбина Григорьевна вновь бешено замахала руками, совершенно случайно зацепив стоящий на столе небольшой аквариум. Аквариум кувыркнулся со стола, грохнулся на пол и разлетелся на осколки. Рыбки теперь казались золотистыми искрами, мечущимися по полу.

– Что такое? – обернулся к Альбине Ноздряков.

Но та поспешно прикрыла своё лицо какой-то газетой.

– Альбина Григорьевна! – возвысил голос не привыкший к игре в прятки Ноздряков.

– Только не здесь, Павел Семёнович! – залепетала несчастная, по-прежнему пряча лицо. – Давайте выйдем в коридор.

И по стеночке, по стеночке – к выходу. Заинтригованный Ноздряков не знал, что и подумать. Подобное он видел впервые. Всё обычно в их департаменте было чинно и благородно, и вдруг такие вот фортели. Конечно, отправиться следом за Альбиной в коридор на глазах у всего департамента было Ноздрякову как бы не к лицу, но, с другой стороны, он всё-таки тут начальник и быть в курсе всего происходящего – его наипервейшая обязанность. Он помялся, помялся, да и вышел в коридор. Прямо под объектив нашей второй камеры. Мы снимали происходящее из-за приоткрытой двери одного из кабинетов дальше по коридору.

– Пал Семёныч! – с жаром произнесла Альбина и даже прижала руки к груди, как это делают актрисы в провинциальных театрах, когда режиссёры требуют от них изобразить крайнюю степень волнения. – Не разговаривайте с ней ни в коем случае! Отказывайте ей сразу же! Прямо с порога!

Альбина играла классно. Она единственная из всего коллектива решилась нам подыграть, не задумываясь о грядущих для себя последствиях. Все её коллеги, как мы и договаривались, потом будут делать вид, что были не в курсе.

– Что такое? – нахмурился Ноздряков. – Вы её знаете?

Альбина картинно закатила глаза.

– Знаю ли я её! Уж насмотрелась на её выкрутасы будь здоров!

– На какие такие выкрутасы? – ещё больше нахмурился Ноздряков.

– Я не знаю, как это называется, – жарко зашептала Альбина, так что Ноздрякову волей-неволей пришлось склонить к ней голову, отчего при взгляде со стороны эта парочка обрела вид заговорщицкий и почти интимный. – Но есть такие люди, которые притягивают к себе несчастья. Я когда-то работала в одном коллективе с этой ведьмой, прости господи. Что там творилось! Нас постоянно лишали премий, у нас за два месяца случалось три пожара, от нашего начальника ушла жена, еще у одного сотрудника угнали машину, а другой сотрудник нашёл в магазине борсетку с десятью тысячами долларов …

– Ну, доллары-то вам чем не нравятся? – скрипнул зубами ничего не понимающий Ноздряков.

Альбина скорбно посмотрела на шефа, вздохнула и сказала таким тоном, будто перед ней был неразумный ребенок:

– Там милиция спецоперацию проводила. Воришку какого-то вычисляла. Доллары были особым веществом обработаны. Ну, такое, знаете, которое светится в ультрафиолетовых лучах. А борсетку по случайности взял не воришка, а наш сотрудник. Четыре года.

– Что – четыре года? – нехорошо удивился Ноздряков.

– Четыре года дали бедолаге. Хотя он был вовсе ни при чём. Говорю же – сплошные несчастья. И я сразу после того случая уволилась.

– Почему?

– А оно мне надо, Пал Семёныч? Зачем же ждать, пока с тобой что-то нехорошее случится?

Альбина выразительно посмотрела в глаза своему шефу.

– Что за чепуха! – сказал Ноздряков с досадой. – Какая-то ведьма! Какая-то борсетка!

– Пал Семёныч! В таком случае я увольняюсь!

Вот только сейчас Ноздрякова и проняло. Он знал, что хорошая работа и приличная зарплата на дороге не валяются и люди обычно стараются не делать резких движений, чтобы не потерять ни того ни другого, а тут вдруг – «увольняюсь»!

– Что такое? – сухо осведомился он.

А у самого во взгляде уже угадывались первые признаки беспокойства. Я видел его лицо на экране монитора и понимал, что зёрна сомнения уже посеяны и очень скоро должны дать всходы.

– Я уволюсь, если она будет работать у нас! – твёрдо сказала Альбина. – Хотя есть средства, конечно, мне уже позже сказали …

И тут за дверью раздались грохот и крики. Стремительно бледнеющий Ноздряков рванул ручку двери. Его глазам предстала жуткая картина. Часть подвесного потолка оборвалась и обрушилась – как раз на его, Ноздрякова, рабочий стол.

– Я же вас предупреждала! – проскулила за его спиной Альбина.

Светлана скромненько мяла в руках кружевной платочек.

– М-м-м, – промычал Ноздряков, намереваясь сказать ей, что вопрос о принятии на работу они сегодня обсудить не смогут, но слова из звуков у него не складывались, и он растерялся ещё больше, обнаружив, что не может говорить.

А тут и телефон зазвонил. Кто-то поднял трубку.

– Алло! Вас, Пал Семёныч!

Ноздряков подошёл к аппарату, переступая через рухнувшие конструкции.

– Павел Семёнович Ноздряков? – строго спросил женский голос.

– Да.

– Саша Ноздряков из четвёртого «Б» – ваш сын?

– Д-да, – на всякий случай начал заикаться Ноздряков.

– Мы его отчисляем!

– П-почему?

Лицо Ноздрякова пошло пятнами.

– Он тесты не прошёл.

– Какие тесты?

– На интеллект.

Вообще-то до сих пор у Саши Ноздрякова с интеллектом всё было слава богу. Мальчик развитой не по годам. Папу просто в тупик ставил своими вопросами. И вот на тебе.

Ноздряков-старший с ненавистью посмотрел на Светлану. Мне показалось даже, что он уже подумывает о физической расправе.

– Ну как же так – «отчисляем»? – сказал в трубку Ноздряков, а сам тем временем нервными жестами показывал Светлане, что ей следует удалиться.

Не будет у них разговора, у них тут потолок обрушился и вообще как-то не до разговоров, не ко времени это всё.

– Я по поводу работы, – несмело напомнила Светлана, как будто это могло что-либо изменить.

– У вашего сына ай-кью стремится к нулю, – произнёс в трубке строгий и бескомпромисcный голос. – Наши медики не исключают, что это наследственное …

– Вон! – тихо и страшно сказал Ноздряков.

Светлана всё поняла и попятилась к двери.

– Вот вы говорите – наследственное, – снова обратился к голосу в телефонной трубке Ноздряков, но там уже слышались только короткие гудки.

Наверное, строгая дама обиделась на не к ней обращённое «вон!».

Ноздряков неуверенно опустил трубку на рычаг и невидяще-ненавидящим взором обвёл подчинённый ему коллектив. Кажется, он сейчас решал, что ему с этими людьми делать – увольнять поодиночке или всех скопом, а может, запереть в этой комнате, да и спалить к чёртовой бабушке! При взгляде на него можно было поверить в то, что он готов на любое безумство. Это пока у человека всё в порядке, его можно не опасаться. А если вдруг несчастья одно за другим посыпались и у клиента поехала крыша – пиши пропало!