Я – телохранитель. За пригоршню баксов

© Гриньков Владимир

© ИДДК

Киллер к юбилею

Заказ на олигарха

Забыть убийство

За пригоршню баксов

Телохранитель Китайгородцев: «Таких клиентов у меня никогда прежде не было. То, что предстоит нечто необычное, я понял сразу, едва только этого человека увидел. В нем напрочь отсутствовали как чванливая сухость наших доморощенных миллионеров, так и вульгарность затянутых в тысячедолларовые пиджаки богатеев на час. “Марецкого ты узнаешь сразу”, – сказал мне шеф, отправляя на эту встречу. Как в воду глядел. Представьте себе столичную Триумфальную площадь. Площадь, конечно, так себе, ничего особенного, но название – Триумфальная! Лето, солнце, бледно-голубое небо, воздух над десятимиллионным городом дрожит. У ослепительно серебристого роскошного “мерседеса”, каких на всю Москву штук пять, не больше, стоит человек с лицом античного бога, в вызывающе стильном костюме цвета сливок и такого же цвета шляпе. Шляпа широкополая, края ее с нарочитой небрежностью подогнуты, из нагрудного кармана пиджака торчит столь же небрежно смятый угол шёлкового синего платка – ну вы видели подобных красавчиков в голливудских фильмах пятидесятых. Вылитый Грегори Пек, каким-то чудом из “Римских каникул” ступивший на московскую мостовую».

– Вы Марецкий? – спросил я.

– Да.

Кто бы сомневался!

– Я полностью в вашем распоряжении.

– Так вы и есть мой телохранитель?

– Да, зовут меня Анатолий. Фамилия Китайгородцев.

– У меня никогда не было телохранителей, – сказал Марецкий.

Я так и не понял, с какой интонацией он произнёс эту фразу. Может, удивлялся, почему раньше не догадался нанять телохранителя?

– Поехали! – сказал Марецкий. – Ты не возражаешь, если мы будем на «ты»?

– Не возражаю.

– Это хорошо. Я люблю, когда между своими всё по-простому, без пафоса.

Вот так, всего одной фразой, он дал понять, что мы с ним уже почти друзья.

Сели в «Мерседес», где в прохладном воздухе салона плыли волшебные звуки чарующей музыки.

– У меня есть только один недостаток, – сообщил Марецкий. – Я слушаю очень много музыки. Не всегда это нравится окружающим. Но это необходимо, пойми. Издержки профессии. Ты как?

– Без проблем.

– Это радует. Ты, кстати, давно в телохранителях?

– Несколько лет.

– Оружие есть?

– Есть.

– Покажи.

Я отогнул полу пиджака и продемонстрировал ему плечевую кобуру с пистолетом.

– Газовый? – осведомился Марецкий.

– Нет, настоящий.

– Это хорошо. Тогда сейчас поедем, и ты застрелишь одного типа. Я давно хотел его убить.

Для Китайгородцева всё началось утром того же дня. Его вызвал к себе Роман Александрович Хамза, директор охранного агентства «Барбакан», и сразу спросил:

– Тебе знакома фамилия Марецкий?

– Марецкий? – приподнял бровь Китайгородцев.

Что-то знакомое. Из разряда тех фамилий, которые все слышали хотя бы раз в жизни, но в первый миг нет озарения узнавания, а одна лишь секундная оторопь – кто это такой?

– Музыка Игоря Марецкого, слова Ильи Резника, – голосом конферансье произнёс Хамза, тем самым давая возможность вспомнить.

– Композитор, что ли?

– Ну! – сказал Хамза. – Ты нашу эстраду любишь?

– Я вообще-то не очень, если честно…

– Это уже твои проблемы, Толик, – засмеялся Хамза. – Есть заказ, и его надо выполнять. Так что окунёшься с головой в жизнь нашей эстрадной тусовки.

– Чей заказ?

– Марецкого.

– С каких это пор композиторы стали себе телохранителей нанимать?

– Про телохранителей композиторов мне прежде слышать не доводилось, – признался Хамза. – Но у эстрадных звёзд охрана есть, ты это знаешь не хуже меня.

– У него возникли какие-то проблемы?

– Говорит, что нет.

– «Говорит»? – переспросил Китайгородцев.

– Мы как могли перепроверили, конечно, информацию. Ничего особенного вокруг Марецкого не происходит. Про угрозы в его адрес никто не слышал; долгов, за которые могут убить, у него нет; конкурентная борьба в нашем шоу-бизнесе в основном сводится к взаимному обливанию помоями через прессу, поэтому и тут ничего подозрительного. Конечно, всякое бывает. Вспомни, как иногда клиенты рвут на груди рубаху, клянутся, что проблем у них никаких нет, а телохранителя нанимают только потому, что это модно. А спустя месяц выясняется, что проблемы всё-таки есть и клиент помалкивал о них в надежде, что как-нибудь оно само собой рассосётся. Но тут, как мне кажется, не та история. Я надеюсь на тебя. Пообщаешься с ним, присмотришься, разберёшься на месте, для чего ты ему вдруг понадобился.

– Какой режим охраны?

– «Личка». Будешь сопровождать повсюду.

– Кто у меня на подмене?

– Никого, Толик. Марецкий сказал, что не хочет, чтобы люди менялись. Так что на всё время, которое предусмотрено договором, ты с ним сроднишься и станешь членом его семьи. Братом, к примеру.

– А на какой срок заключён договор?

– Конечная дата не определена. Марецкий сам поставит в известность, когда надобность в охране отпадёт.

– А ведь кто-то из наших с эстрадными звёздами дело имел, – вспомнил вдруг Китайгородцев.

– Костюков.

– Я с ним поговорю.

– Правильно, – одобрил Хамза. – Он просветит тебя, расскажет о нравах этой публики. Помнится, он был не в восторге. Ему даже физиономию там подпортили. После этого он сказал, что лучше охранять уже заказанного недругами банкира, чем связываться с нашими эстрадными звездунами, прости господи!

– Толик! Я тебе искренне сочувствую! – первым делом сказал Костюков. Раны на его лице давным-давно зажили, но душа страдала до сих пор. – Более бестолковой клиентуры я не видел. Они же все личности творческие…

Последние два слова Костюков произнес с такой убийственной интонацией, что сразу стало ясно, как он относится к людям, с которыми не так давно сталкивался по долгу службы.

– Впечатлительные, легкоранимые. У них там всё на понтах: днём целуются, вечером на презентации бьют друг друга по физиономии, и всё это с истерикой, на соплях, как в самодеятельном театре. Поводы для ссор – как в детском саду: кого каким номером в концерте поставят, кто про кого что сказал – и всё это всерьёз, всё обсуждается, принимается близко к сердцу. Певец Петров сказал, что певец Сидоров – полное фуфло. Всё! Вражда навек! Возможно, даже до рукоприкладства дойдёт и телохранителю придётся их растаскивать. Потом ещё фанаты… Это отдельная песня…

Костюков вздохнул и непроизвольно ощупал своё успевшее зажить лицо.

– Если у попсы нашей всё на истерике, то фанаты – те вообще психи отмороженные. Вот от них, кстати, исходит самая большая опасность, ты это учти. Между пришедшим на концерт поклонником певца и дежурящим у подъезда фанатом огромная разница. Поклонник ведёт себя более-менее мирно, от него вся угроза – это брошенный на сцену букет цветов. Даже если попадёт в твоего подопечного – и синяка не останется. А фанаты не любят, а преклоняются. А где преклонение, там вера. Где вера, там психоз. Где психоз, там всё что хочешь. Неспроста великих музыкантов убивают их ярые фанаты. Спроси у этого идиота, зачем убил. Не объяснит. Потому что психоз объяснить невозможно. Сплошная патология. Вот он рвётся, к примеру, всего лишь за тем, чтобы взять у звезды автограф. Это он так думает – за автографом. А на самом деле ему надо просто дотянуться до своего божества. Ну, ладно, дотянулся. Но тут такое начинается! Рубаху на твоём клиенте рвёт, за волосы норовит оттаскать, часы с руки срывает. Твой клиент в шоке, у тебя самого вся рожа расцарапана – и ничего с этим не поделаешь.

Костюков ещё больше запечалился.

– Ну, у моего-то фанатов нет, – сказал Китайгородцев. – Он у меня не певец. Композитор. Игорь Марецкий. Слыхал?

– Я его даже видел несколько раз. У них тусовка тесная, все друг друга знают. Ничего себе такой мужик, при деньгах. А то, что фанатов отмороженных у него нет, пусть тебя не расслабляет. У них образ жизни такой, что и за ними глаз да глаз нужен.

Марецкий водил машину так, словно ему совсем не было жаль тех ста тысяч долларов, которые это чудо на колесах стоило. Он лавировал в потоке машин с лихостью профессионального гонщика, обгонял, подрезал, вклинивался в узкие просветы между другими машинами, и почти всегда при этом стрелка спидометра плясала вокруг цифры 100. Китайгородцев попытался вмешаться.

– Так не пойдёт, – сказал он. – О безопасности тут нет и речи.

– Ты о чём? – осведомился Марецкий, направляя машину по разделительной полосе.

– Я о стиле вождения.

– Это не твоя забота.

– Моя, – сказал Китайгородцев. – Я отвечаю за безопасность клиента. В том числе и за его безопасность на дороге. Если хотите, я могу сесть за руль.

Навстречу им, тоже по разделительной полосе, мчался черный внедорожник. Они разминулись в последний миг, едва не чиркнув бортами.

– Остановитесь! – потребовал Китайгородцев.

– Ты знаешь, что в подобных случаях говорит наша эстрадная примадонна? «Не бзди, прорвёмся!»

– Остановите машину!

– Ну, хорошо, – примирительно сказал Марецкий.

Чтобы продемонстрировать, что ссориться не собирается, он сбросил скорость и встроился в общий поток.

– И ты хочешь, чтобы мы вот так ползли? – спросил с досадой Марецкий.

– Я хочу, чтобы мы добрались до места назначения.

– Хорошо. Принимается. Но за тобой должок. Ты понял?

Китайгородцев не стал перечить.

– То-то же, – удовлетворился его покладистостью Марецкий. – Только не забудь про должок.

Подъехали к ресторану, в котором Китайгородцеву еще не доводилось бывать. Слишком рано: ресторанная жизнь ещё не началась, автомобильная стоянка перед входом пустынна.

– Это здесь, – сказал Марецкий. – Ты обедал?

– Нет.

– Значит, пообедаем. У них тут классные стейки, каждый весом в полкило. Ты не вегетарианец, случайно?

– Нет.

– Это хорошо. А то у нас почти все на каких-то дурацких диетах да на таблетках. Ларик вон даже пилюли специальные рекламирует.

– Какой Ларик? – не понял Китайгородцев.

– Лариса Долина. Хотя ей, кажется, пошло на пользу. И постройнела… И муж у неё теперь новый… И вообще…

За дверями ресторана обнаружился дюжий охранник. Едва завидев Марецкого, он сделал шаг вперед. Лицо при этом было хмурое – первейший признак близких неприятностей, у Китайгородцева на подобные вещи был профессиональный нюх. И дальше он всё делал как положено: прикрыл Марецкого собой, встав на пути охранника непреодолимой преградой. Ситуация ещё не прояснилась, но клиента он уже прикрывал. Охранник распознал в Китайгородцеве достойного противника и остановился на полпути, но тут из-за спины Китайгородцева раздался капризный и кровожадный голос Марецкого:

– Толик! Застрели его! Достань свой «маузер» и продырявь ему башку! Нет, я сам! Дай я его грохну!

Он внезапно полез Китайгородцеву под пиджак, полы которого распахнулись, обнажая кобуру и матовую оружейную сталь. Китайгородцев отстранил своего беспокойного подопечного, но охранник уже успел «сфотографировать» оружие и напрягся.

– Ладно, я тобой ещё разберусь! – пообещал Марецкий.

Развернулся и с видом победителя прошёл в ресторанный зал.

Здесь было пустынно и тихо, посетителей в столь ранний для ресторанной жизни час явно не ждали. С таким же успехом, наверное, можно было прийти в час ночи в какую-нибудь сберкассу, чтобы заплатить за квартиру и коммунальные услуги. Но Марецкого безжизненный вид ресторана не обескуражил, он сел за один из столиков, произведя при этом немалый шум, и на тот шум из дверей кухни тотчас выскочил какой-то человек. Увидев Марецкого, человек изменился в лице и выкрикнул, срываясь на фальцет:

– Не обслуживаем!

– Водки, милейший! – потребовал Марецкий, будто не слыша.

А человек уже мчался через весь зал к столу, за которым сидели Марецкий и Китайгородцев. Добежал, опёрся на стол руками, впился в Марецкого взглядом, словно гипнотизируя, и сказал:

– Не работаем! Закрыто! Технологический перерыв! Санитарный час! Ушла на базу! Еду в парк! Всё что хотите, но мы сегодня не обслуживаем!

Похоже, что у Марецкого здесь была не самая лучшая репутация.

Марецкий нисколько не расстроился. Достал из кармана своего роскошного пиджака трубку мобильного телефона, с невозмутимым видом, не обращая ни малейшего внимания на своего оппонента, набрал номер, сказал в трубку томным голосом человека, не понаслышке знающего, что такое жизнь «творческой личности»:

– Алло! Здравствуйте, Машенька! Это Марецкий. Машенька, вам несказанно повезло. У меня вдруг, совершенно неожиданно, открылось окно, так что интервью я вам всё-таки дам. У нас с вами есть два часа, и если вы подъедете прямо сейчас… Я в ресторане «Кахетия». Знаете, где это? Ничего удивительного. Дыра дырой. Я и сам узнал про эту забегаловку совсем недавно. Но если уж я тут случайно оказался, так давайте тут и встретимся. Это на проспекте Мира…

Китайгородцев видел багровое лицо ресторанного человека и понимал, что ни с кем тут Марецкий не встретится, ему просто не позволят здесь находиться, но сам Марецкий, наверное, думал иначе. Он с прежним невозмутимым видом продиктовал собеседнице координаты своего местонахождения, спрятал телефонную трубку в карман и только после этого сказал, обращаясь к человеку с багровым лицом:

– Маша Мостовая, журналистка. Ты газету «Московский комсомолец» хотя бы иногда почитываешь? Сейчас Маша приедет сюда, и я буду давать ей интервью. Тебе как предпочтительнее: чтобы я о твоем заведении просто промолчал или гадостей бы наговорил про эту твою «Кахетию»? Ресторану нужна реклама такого рода?

И посмотрел почти ласково. Его собеседник побагровел ещё больше, судорожно вздохнул, будто хотел что-то сказать, но ничего не сказал, развернулся и ушёл, а через минуту в зал вышел официант.

Марецкий победил.

Заказали водки для Марецкого и сок для Китайгородцева, ещё попросили официанта принести какой-нибудь салатик – это тоже для Марецкого. Официант обслуживал их споро, но с какой-то настороженностью и скованностью, из чего Китайгородцев окончательно заключил: не любят здесь Марецкого, опасаются. А тот был невозмутим и явно не тяготился жизнью. Откинулся на мягкую спинку стула, посматривая вокруг взглядом, заметно подобревшим после первых ста пятидесяти граммов выпитой водки.

– Давно ты в телохранителях? – спросил без любопытства.

Скучал человек. Надо же хоть о чём-то поговорить, время занять – вот он и спросил. Так, по крайней мере, это выглядело со стороны.

– Давно, – ответил Китайгородцев.

– Нравится?

– Вполне.

– Зарабатываешь много?

– Хватает.

– Чего ты скучный такой? – засмеялся Марецкий. – Отвечаешь как по учебнику. Ты мне скажи – в переделках бывал?

– Бывал.

– Ну, и как оно?

– Нормально.

– Вот я и говорю! – еще больше развеселился Марецкий. – Из тебя слова не вытянешь! А мне в подробностях интересно. Рассказывай – на твоего клиента хотя бы раз покушались?

– Да.

– Так-так! – оживился Марецкий. Торопливо плеснул в свою рюмку водки, но не выпил, рюмку зажал в руке, а сам посмотрел на собеседника озорным взглядом, который просто лучился ожиданием интересных и чертовски завлекательных подробностей. – И что же ты сделал с покушавшимся?

– Убил.

Марецкий ещё продолжал улыбаться, но в глазах уже не было озорного веселья, а ещё через пару мгновений он обнаружил в своей руке рюмку с водкой и поспешно поставил её на стол.

– Шутишь? – спросил неуверенно.

– Нет.

Да уж, конечно, какие тут шутки.

Дальнейшая трапеза проходила в полной тишине. Китайгородцев молча потягивал сок. Марецкий с задумчивым видом пил водку. Он здорово нагрузился бы в течение ближайших тридцати или сорока минут, если бы не появление в зале ресторана тоненькой, как тростинка, девушки в коротком платьице и со столь же коротким хвостиком русых волос. Она была похожа на человека, только этим летом распрощавшегося со средней школой. Юна, застенчива и пуглива. Марецкий встретил её взглядом опытного дрессировщика, примеряющегося, с чего бы начать процесс приручения новой подопечной. Он не поднялся, чтобы поприветствовать даму, лишь коротко кивнул и произнёс:

– Рад вас видеть.

Судя по всему, это и была Маша Мостовая. Из своей нелепой девичьей сумочки Маша извлекла неновый диктофон, из чего Китайгородцев сделал вывод, что сей предмет одолжен на время у старших, более опытных коллег по журналистскому цеху. Ещё появился маленький блокнотик и гелевая ручка, купленная по случаю в магазине канцтоваров за шесть рублей. Маша с таким тщанием, почти детским, всё проделывала, что не оставалось никаких сомнений – волнуется донельзя, тянет время, чтобы хоть немного освоиться в новой обстановке. Китайгородцев никогда прежде не встречал таких застенчивых журналистов. И подвыпивший Марецкий всё прекрасно понимал. Смотрел на девушку с прищуром. Под этим взглядом она, кажется, терялась ещё больше.

Наконец осмелилась поднять глаза на сиятельного Марецкого и спросила неуверенно:

– Начнём?

В ответ Марецкий благосклонно кивнул. Он был похож на многое познавшего в этой жизни мэтра, готового передать свои знания поколению молодых, еще не оперившихся птенцов-последователей.

Маша щёлкнула кнопкой диктофона.

– Игорь Александрович! – произнесла она почти торжественно. – Что для вас музыка?

Китайгородцеву показалось, что во взгляде Марецкого промелькнула усмешка, но ответил он серьёзно:

– Музыка – это философия. Да-да, именно философия, – проявил настойчивость Марецкий, будто с ним кто-то пытался спорить. – Потому что философия – это прежде всего объяснение жизни. А музыка как раз и объясняет нам самих себя. Объясняет то, что творится в душах людей. Она звучит внутри нас, она – часть нас самих, она и есть наша сущность…

Он сделал паузу. И Маша, и Китайгородцев ждали продолжения. Но Марецкий вдруг спросил у девушки:

– Вам действительно хочется слушать всю эту ахинею?

Маша вздрогнула и покраснела. Растерялась, не зная, что ответить.

– Ну что за вопросы такие? – вздохнул Марецкий и печально посмотрел на собеседницу. – Что для вас музыка? Каковы ваши творческие планы? Над чем вы сейчас работаете? Это же все бред, Машенька. Вы где учились журналистике?

– МГУ, – едва слышно ответила девушка, краснея уже до свекольного цвета. – Факультет журналистики.

– Так, понятно, – взял инициативу в свои руки Марецкий. – В любом случае выкиньте из головы все вопросы, которые вы заготовили заранее. Оставьте только то, о чём хотели бы меня спросить, но боялись. Или стыдились.

Он широко улыбнулся, давая понять, что сердиться не будет. Позвал официанта.

– Нам вина для девушки. Машенька, вам белого или красного? А, ладно, красного. Потом ещё мясного чего-нибудь. Маша, вы не вегетарианка, случайно? Нет? Вот и славно. Значит, мясного чего-нибудь. Салат – такой же точно, как мне принёс. И вот грибы ещё у вас хорошо готовят. Грибы есть? Неси! Так вот насчет интервью, – это уже Маше. – Давайте что-нибудь живенькое соорудим, а? Ну, например, такой вопрос: музыка эротична?

Маша снова покраснела.

– Вы вообще откуда? – спросил у нее Марецкий. – Ведь не из Москвы, верно?

– Из Торжка.

– Господи, славно-то как – из Торжка! – почему-то обрадовался Марецкий.

Он уже прилично выпил, и градус его настроения стремительно рвался ввысь.

– Итак, об эротичности музыки. Знаете ли вы, милая моя Маша, что когда женщина говорит мужчине «да», в пятидесяти восьми процентах случаев, согласно статистике, при этом звучит музыка?

Официант принес вино, налил в бокал, который поставил перед девушкой. Марецкий с готовностью поднял свою рюмку:

– За вас, Маша!

У него был пьяный и жадный взгляд.

В ресторанном зале появилось ещё одно действующее лицо. Пришёл молодой парень и занялся музыкальной аппаратурой, которой был уставлен небольшой пятачок почти игрушечной сцены. Китайгородцеву пришлось развернуться и сесть иначе, чтобы держать парня в поле своего внимания.

– Музыка – это жизнь, Машенька, – продолжал опутывать словесами свою собеседницу Марецкий. – Невозможно заниматься этим делом с восьми до семнадцати с часовым перерывом на обед. Этим надо жить. Этой атмосферой надо пропитываться. Кстати, хотите?

– Чего? – обмерла Маша.

Марецкий засмеялся, набрал какой-то телефонный номер.

– Гриша, привет! Это Марецкий. Что делаешь? Ну, это пустое, брат. С утренней головной болью надо бороться. Приезжай ко мне. Я в «Кахетии».

Продиктовал адрес.

– Только ты на такси поезжай, Гриша, а то в метро тебя заберут, я же знаю. Ничего, что денег нет, я заплачу. Ах, тебя в такси не посадят? Да, брат, вид у тебя ещё тот, я просто подзабыл. Тогда вот что. Ты позвони Лёлеку, он пускай заедет за тобой, и вы поедете вместе. У Лёлека вид поприличнее, просто-таки профессорский вид, с ним тебя в такси посадят. И гитару свою возьми непременно, Гриша. Сегодня будет большой концерт. Лёлеку, чтобы он не артачился, скажешь, что я угощаю.

А минут через тридцать в ресторан вломилась гомонливая орда кое-как одетых, нестриженых, весьма неопрятных и явно не успевших протрезветь после выпитого накануне людей. От самых дверей за ними бежал охранник, но справиться с этим нашествием ему одному было не по силам.

– Это ко мне! – смеялся Марецкий.

Тут был Гриша – долговязый длинноволосый парень с бородой и усами, чрезвычайно похожий на Иисуса Христа. Был и Лёлек, который и вправду очень смахивал на профессора – очки, бородка, округлое лицо и рассеянный взгляд. Все прочие прибывшие, как оказалось, до глубокой ночи пьянствовали на квартире Лёлека-профессора, слегли только под утро, подкошенные безуспешными поисками закончившейся так некстати водки, и вдруг раздался звонок от Гриши, сообщившего Лёлеку, что Марецкий приглашает и Марецкий угощает, и этот звонок был воспринят как подарок свыше, как благоволение небес, и тотчас же без всякого голосования было принято единодушное решение ехать всем вместе.

На всю компанию было две гитары, так что, по всей вероятности, предполагался концерт, но прежде требовалось привести артистов в работоспособное состояние, для чего щедрым Марецким для гостей были заказаны водка и пиво. Распорядитель ресторана, с подозрением глядя на Марецкого и вообще будучи не в восторге от присутствия этой беспокойной компании в стенах вверенного ему заведения, потребовал сразу же оплатить счет. Марецкий не возражал. Принесли спиртное. Через десять минут зазвучали первые аккорды.

К удивлению Китайгородцева, эти неопрятные и подозрительно выглядевшие ребята играли очень даже неплохо, и дело было даже не в мастерстве (в музыке Китайгородцев не считал себя специалистом), а в том, чему обычно дают определение: «Играют с душой». Ещё про такое говорят: «Цепляет». Это была игра, которой невозможно научить, она прорывалась сквозь быт и нелепости жизни, сквозь затягивающую тину неустроенности и беспробудного пьянства.

Это был импровизированный концерт, сейшн, музыкальный междусобойчик. Очень скоро выяснилось, что двух гитар мало и хорошо было бы ещё использовать инструменты, весьма непредусмотрительно оставленные на сцене ресторанными музыкантами. Парень, который совсем недавно с ними возился, даже не пытался этому воспрепятствовать, он уже давно наблюдал за происходящим с зачарованным видом человека, которому хочется присоединиться, но он не смеет, не веря, что его признают равным себе эти нечёсаные небожители. Стало шумно и весело. Марецкий дирижировал и казался абсолютно счастливым. Девушка Маша сначала молча наблюдала за происходящим, но скоро выпитое вино и шальная атмосфера сделали своё дело, и вот уже она прихлопывала в такт музыке и пыталась подпевать, даже не зная слов, – верный признак того, что человек включился в действо и ему всё происходящее вокруг очень и очень нравится.

Уже давно в ресторанный зал высыпали повара и поварята, уборщицы, еще какие-то люди, прежде скрывавшиеся в ресторанных недрах и о присутствии которых никто даже не догадывался. Водка лилась рекой, Гришины друзья становились всё раскованнее, музыка пошла поживее, как будто всё печально-медленное уже отыграли и поневоле пришлось переключаться на весёленькое, и еще неизвестно, что пьянило больше – выпитое или сама музыка. Гришин друг, профессорообразный Лёлек, к немалому удивлению не ожидавшего от него подобной прыти Китайгородцева, вдруг выбежал к сцене и станцевал уже порядком подзабытый брейк-данс. Да как станцевал! Часто ли приходится видеть профессоров, танцующих брейк!

Парень, прежде возившийся с аппаратурой, уже подсел к Марецкому, признав в нём если не предводителя этой развесёлой компании, то уж, по крайней мере, главное действующее лицо, мотор всему. Китайгородцев, находившийся поблизости, слышал, как парень спросил у композитора: