Второй патрон

Решивши, что нужно избавить смертельно раненого кабана от страданий, Юркин отец вскинул ружье и нажал на курок. Звонкий щелчок и тишина. Какое-то мгновение отец стоял в недоумении. Затем спохватился, снова взвел курок. Щелк, а выстрела нет. Охотник заметно разнервничался, но привычным движением переломил ствол и осмотрел патроны. На обоих капсюлях были глубокие ровные по краям вмятины, что говорило об исправности спускового механизма . Он слегка повернул в патроннике гильзу давшую осечку, чтобы боек ударил по капсюлю несколько по-иному. И снова попробовал выстрелить. Ничего. Тогда он извлёк стреляную гильзу и на её место переставил бракованный патрон. Но две последующие попытки не дали нужного результата. Патрон так и не отозвался на работу курка.

А тут подоспели другие номера. Два громких ружейных хлопка известили о конце охоты.

Уже дома Юркин отец обнаружил, что не выстрелил помеченный сынишкой патрон…

 Когда постреленок подрос, то сам научился снаряжать гильзы. Отец стал брать мальчишку на охоту чаще. Приучил к трудностям походной жизни, доброму отношению к лесу, осторожности. А со временем мальчишка научился метко стрелять. Но вот какая закавыка. Соберутся порой охотники  у костра подготовиться выходу на зорьку. А Юрка молчит себе, но внимательно смотрит за каждым. Бывает, за вечер ни слова не проронит. Так немтырем и завалится спать. А иной раз ни с того ни с сего брякнет:– Дядь Саш, вы вот этот патрон оставьте, он не стрельнет.

– Ну, скажешь тоже! – недоуменно воскликнет тот. Ты разве телепат у нас?

Но тут вмешается Юркин отец.

– Ты, Саш, не закипай. Юрка правду говорит.

– А чего он. Тоже мне пан Пшеписдиский выискался. Чипуздик еще, а туда же.

– Не барагозь зазря, – не отступался отец, – что с малым тягаться. А ребёнок правду тебе говорит.

Тут бы отложить патрон в сторону и делу конец. Да где там принять такое, что пацан советы дает. На ровном месте загорится спор, и такой, что все присутствующие вмешаются. И до тех пор душу вынимают друг дружке, пока не определяться вхолостую использовать патрон. Поднесут хозяину его ружьишко и злополучный патрон подадут. Тот, полный решимости, отойдёт на три шага от прочих. А те ждут, что через мгновение ахнет выстрел.

И тут же каждый получит по носу. Патрон не выстрелит. Кинутся было охотники в остром желании пытать Юрку откуда, мол, тому известно стало про патрон. А того не окажется под рукою;  малый давно уже покинул галдящих, и спит себе сладким сном на жесткой лежанке в зимовье.

– Более этого и сказать-то нечего. Артур Станиславович. Вот передал вам, что самолично от Юрия слышал. Охота по первопутку с ноября открывается, Вечера-то долгие. Света и радио в зимовье нет. Порой, особенно когда ненастье, запалишь свечку и разговоришься от скуки. Одно, пожалуй, ещё добавлю, что свидетелем сего быть не могу. Не припомню, чтобы при мне дар этот Юркин понадобился. Уж извините. А мужик он был что надо. Таких напарников поискать еще!

– Это ничего, – только и ответил Снеговской Валентину. Скоро они распрощались.

 Непонятность толкала Снеговского раскопать причину самоубийства. Все о чем бы не узнавал про погибшего майора Артур Станиславович, наводило на мысль об отсутствии таковой. И это лишь добавляло ему упорства в собственном расследовании. Выбрав время, он занялся дотошным изучением того рокового дня. Вскоре он вызнал, что майор на некоторое время покидал расположение части, а в дежурке оставался брошенный на произвол судьбы солдат. Покидать часть дежурному офицеру строго запрещено. Но на самом деле любому можно было наклеить этот грех. Требование устава нарушали почти все. До жилых домов рукой подать. Пара минут – ты в квартире. Еще десять минут – испит кофе с бутербродом. Другие пять минут и ты тащишь в дежурку домашний ужин, дабы не давиться солдатской перловкой. Все мы пропитаны мелкими пороками, напрочь забывая о том, что несчастью нужны доли секунд.

– Юноша, через час зайдите ко мне в канцелярию, вашего командира я предупредил, – приказал он солдату, который дежурил с майором в тот день.

Спустя ровно час напуганный требованием офицера солдат стоял перед Снеговским.

– Ну-к, "деятель науки и искусства", подойди. Ты дежурил в штабе, когда застрелился майор?  – задал вопрос Снеговской.

– Так точно.

– Расскажи-ка, милейший, и по подробнее, как все было?

– Я не знаю. Я просто сидел в штабе, а он, товарищ майор, вернулся с обхода и сказал мне идти в казарму.

– Мне это известно. Ты вот что скажи, как надолго уходил майор и зачем.

– Я не знаю, товарищ капитан. Разве вы скажете, зачем пошли? Просто сказал, сиди тут и никуда не отходи, я сейчас приду. А так минут тридцать его не было.

– Во сколько майор ушел?

– Точно не знаю, но уже после отбоя. Ночь уже была.

– То есть часов в одиннадцать?

– Примерно, товарищ капитан.

– А скажи, никто в штаб не заходил, пока майора не было? – строго посмотрев солдату в глаза, спросил Артур Станиславович. И тут осознал, что солдат чего-то боится.

– Ты вот что, дорогой боец, выбрось из головы свой страх. Мне очень нужно знать, кто и зачем заходил в дежурку. Даже если ты не скажешь, я все равно узнаю. Но тогда трусость тебе не спущу, уж поверь мне.

И загнанный в угол боец "раскололся".

– Товарищ капитан, вы только не говорите никому. Когда майор уходил, в дежурку пришел старший лейтенант Слизунов. Он сказал, чтобы я вышел на десять минут покурить. Что он там делал я не знаю, но когда я выходил из штаба на улицу, то услышал что загремел сейф с оружием.

– А ты уверен, что это сейф гремел?

– Так точно. Майор же открывал сейф, когда заступил на дежурство. Точно так же дверца гремела. Там больше греметь нечему.

Снеговскому больше ничего не оставалось делать, как отпустить солдата. Главное он узнал. Картина вырисовывалась. Майор, заступив на дежурство, открывал сейф в котором хранились пистолеты офицеров и патроны к ним. Видимо пересчитывал оружие при приемке смены. После отбоя майор покидал помещение. В дежурку заходил особист, старший лейтенант Слизунов, который выгнал бойца и зачем-то открывал сейф. Неузнанными оставались нюансы. Но, как показало время, именно их содержание потребовало долгих дней и досталось неимоверными усилиями.

Зачем старшему лейтенанту Слизунову понадобилось лезть в сейф? Этот вопрос, словно загноившаяся заноза мучил Снеговского. И как ни пытался он выяснить это, ничего поделать не мог. Разгадки не было. Напрямую же спросить особиста не представлялось возможным. Начнет юлить, выкручиваться. Может и давление оказать. А это мне надо? – спрашивал сам себя Артур Станиславович. Но "шила в мешке не утаить". Все имеет свойство вылезти наружу. Нужен только срок для этого. Так произошло и с этим загадочным делом.

  С наступлением зимы полк выехал в Забайкалье на учения. Учения учениями, а службу никто не отменит. На полигоне офицеры также "тащат наряды", как и при части. Пожалуй, и почаще пистолет "выпадает на борт". Не минула эта участь и Снеговского. И в один из нарядов случается ему дежурить в паре с майором Живиковым. А тот и сболтни ему в ночной беседе, что является свидетелем чуда. На вопрос Снеговского, мол, что за диво известно майору, тот и прошептал: – А помните того майора, что застрелился?

– Как не помнить, – сказал Снеговской, – помню, конечно.

– Так вот, – снова зашептал Живиков, – он мог точно указать на патрон, который непременно даст осечку. И на таких вот крестик ставил. Говорил с детства привычка метить крестиком негодный патрон.

– Да что вы! – наигранно удивился Артур Станиславович.

– Точно. Говорю вам. Представьте себе, он сам удостоил меня своим умением.

– Интере-е-есно – протянул Снеговской.

– Еще бы. Вообразите себе множество пачек с пистолетными патронами. Он одну открывает, другую, третью. И вдруг из какой-то выковыривает патрончик, а они плотно сидят в пачке, и говорит: – Вот этот не сработает.

– Не может быть! – вскрикиваю я, не веря своим ушам.

А он спокойно так: – Не стрельнет этот патрон.

– Да как вы могли узнать? – говорю ему.

А он спрашивает, нет ли у меня лишнего в замену этому, если докажет мне свою правоту. А я-то не безгрешен. Каюсь, патрончиков с десяток держу дома. Зачем они мне не знаю, но держу. Ведь кого ни возьми из офицеров, а дома патрон – другой имеется. Ведь так?

– Пожалуй соглашусь с вами.

– Так вот. Сбегал я в городок за патроном. Майор принесенный взял у меня, а тот, о котором спор затеялся – в пистолет. Затворную раму взвел, направил "макара" в потолок и щелк. А выстрела-то и нету. Вынул загубленный бойком патрон и мне подает.

– Спор за мною,–  говорит, – а это вам на память.

Я патрон взял и под предлогом, тут же пришедшим на ум, вон из штаба. А латунь патрона вроде и холодная, а ладонь как будто кто жжет.

Забрел я в укромный уголок, осмотрелся и в свой пистолет меченый патрон этот. И так спущу курок и эдак щелкну. Результат – ноль. Не годен для стрельбы патрон. И как ему это удалось, в толк взять не могу. Хотел сохранить его, да не уберег То ли выпал где, то ли жена выбросила. А нет теперь того патрона.

– Значит, говорите крестик на нем был? – спросил Снеговской.

– Вот вам истинный крест, что был.

– А которое время до несчастного случая вы стояли с ним в наряде?

– Ой, вот этого не припомню. Но месяц точно прошел. Он ведь в августе погиб. А в паре мы летом службу несли.

Снеговской поблагодарил Живикова за интересный рассказ, и офицеры занялись службой. Артур Станиславович пошел на обход развернутых позиций полка, а Живиков связался с вышестоящим штабом для очередного доклада.

 По возвращении в часть Снеговской, в первые же выпавшие свободными минуты, рванул в дежурное помещение полка. Там у несущего службу офицера он буквально вымолил вскрыть оружейный сейф. Здесь вмешалась сама фортуна, помогая Снеговскому в его нелегком деле. Пистолет погибшего из-за суеверия никто не трогал. Запасной магазин покоился в специальной нише под пистолетом. Основной магазин был в рукояти. Артур Станиславович осторожно взял оружие. Так и есть: патрон в патроннике, оружие на боевом взводе. И как хорошо, что никто не посмел тронуть. Затем уверенно деактивировал спусковой механизм и вынул магазин. Двух патронов нет. Стало ясно. Одним застрелился майор. Второй затвор загнал в патронник. Странно, почему не сняли с боевого взвода пистолет. Или поспешность или безалаберность. Но это и сработало на руку Снеговскому. Вот оно –  тот патрон, что был в патроннике, оказался помечен крестиком.

– Я возьму этот патрон, ладно? Не волнуйтесь, через пять минут у вас будет патрон вместо этого, – сказал он офицеру и побежал домой. По истечении пяти минут он вручил офицеру обещанный патрон.

На другой день он нашел Живикова и показал ему патрон.

– Скажите, этот крестик мог поставить майор?

– Да, именно так и был помечен патрон, который некоторое время находился у меня, – сказал Живиков.

– Вы уверены?

– Да что вы! Не сомневаюсь ни капельки. Этот крестик ставил майор.

– А как вы определили? – не унимался Снеговской.

– Да-к вот же! Глядите сюда. Вот буковка на гильзе. Это заводская серия. И крестик начинается от самой буковки. На моем точно также было. Я его часами рассматривал. К слову, если помните, в материалах скорого на руку расследования также указывалось, что на стреляной гильзе был нацарапан крестик. И еще, что в кармане застрелившегося лежал годный патрон, без рокового знака.

Удостоверившись в словах Живикова, Артур Станиславович задумался, от чего весьма рассеянно распрощался с майором.

 Догадка осенила внезапно. Логическая цепь размышлений замкнулась. Последнее звено проявило себя и все стало на свои места. Артур Станиславович понесся в дежурку, всячески понося про себя Слизунова: – Ну, надо же уродиться таким идиотом! Ах, балбес! И как земля-то таких придурков сносит. Муфлон, даун! Чему вас только в школе учили?

 К везению, там нес службу коротко ему знакомый и бесшабашно относящийся к нарядам офицер. Тот без проволочек вскрыл сейф и незаконно выдал Снеговскому пистолет безо всякого учета. Артур Станиславович ушел за пределы части, зарядил пистолет меченым патроном. Щелкнул курок – выстрела не последовало. Это означало только одно: особисту, может случаем, а может и по долгу службы, стало известно о способности погибшего. Из своей молодости ли, из недалекости ли, но, как бы то ни было, Слизунов решил проверить телепатические возможности майора. И не нашел иного способа, как подменить негодный патрон на рабочий дубликат. Этот дурак, наивно полагая, что человек, обладающий даром предвидения, определит неладное, на рабочем патроне нацарапал похожую мету, а затем в обойме поменял местами с нерабочим.

Заступивший на дежурство майор, видно, не мог и предположить, что его оружие кто-то трогал. И, наверняка, не задумывался о возможном подлоге. Из боязни солдат тоже ни словом не обмолвился о ночном посетителе. Самоуверенный майор, твердо знающий, что первым в магазине покоится меченый патрон, а может и убедившийся в наличии рокового знака, приставил пистолет к голове и спустил курок. Из каких побуждений он не в пол направил ствол, а прислонил к виску: что помешало ему сначала высыпать патроны из магазина и перебрать их; отчего решил именно таким образом развлечь себя служака, отказала ли интуиция теперь уже не узнать. Остаётся списать это недоразумение на коварные выходки судьбы. Последнее, что услышал майор – глухой хлопок выстрела.

 Какие события случились после доподлинно мне не известно. Обрывки сведений, которые на слуху и которые я смею изложить ниже, весьма кратки, скучны и вряд ли способны занять читателя. Тем не менее, я рискну. Русский авось пока ещё никто не отменял.

 На страну обрушились революционные потрясения. Армия и народ переживали не лучшие времена. "Счастливый полк" в короткий промежуток расформировали. Полгода военный городок пустел и вскоре был окончательно заброшен.

 Знаю, что Ниночка в положенный природой срок родила здоровенького сынишку и уехала жить к маме. Она писала Снеговскому, но её письма, вероятно, до адресата так и не дошли. Подтверждением этому случайно подобранное мною на пустыре нераспечатанное письмо Снеговскому без обратного адреса. По иронии судьбы, а, может, из-за халатности работников почтового отделения крик несчастной души долго пылился на полке одного из шкафов. И, скорее всего, позднее письмена были выброшены солдатом, не удосужившимся доволочь ставшую ненужной корреспонденцию к мусорному баку.

 Надпись, исполненная волнительным почерком, ясно свидетельствовала о глубоких переживаниях и душевном потрясении молодой женщины. Вскрыть конверт, дабы прознать о содержимом послания, мне не позволило чувство такта. Читать чужую боль, а равно и радость неприлично. Потому я изорвал письмо в мелкие клочки и кинул их в текущий неподалеку ручей.

 Замполит полка вроде как оставил армию и спился. Слыхивал, будто Артур Станиславович вышел в запас, и работает агентом в какой-то фирме, разъезжая по всему Дальнему Востоку. Ещё в миру витает упорный шепоток, что Слизунов бросил службу, подался к бандитам и был застрелен. Пуля легла точно в лоб бывшему особисту. Дело закрыто за отсутствием улик и подозреваемых. Да мало ли бурные девяностые наворочали, унеся множество невинных и грешных душ!

 Причастен ли к этому Артур Станиславович, данных нет. Человек он скрытный. Всякое может быть. Людей в этих краях наперечет, немало среди них и озлобленных друг на друга. Встретить старого знакомого без свидетелей здесь пара пустяков.  А припоминается, картежник из Снеговского был неплохой, да и умением стрелять он в свое время мог удивить, на стрельбах перебивая из "макара" травинку в 20-ти метрах…

Заклубились дали розовым туманом

Заклубились дали розовым туманом.

Полыхнула осень пламенью обмана.

Покидая рощи, золотые клены

Иволга прощальным огласила стоном.

Васильковой скукой напостившись вволю,

Кровь раздула жилы да с обманом в доле

Безогляд за сердцем припустила жарким,

Будто отхватила жалящей припарки.

Выжду синий вечер, выйду на дорогу.

Заскольжу неслышно к дому недотроги.

Яд струите звезды, зелье квасьте травы.

Пусть сомлеет девка, пригубив отравы.

Потемну к зазнобе заберусь украдкой.

Нашепчу дурехе вкрадчиво и сладко,

Будто так болею, что совсем нет мочи,

Насмерть, мол, сразили голубые очи.

Сам задую свечи, привлеку голубу.

Крепко стисну плечи, нежно трону губы.

Буду к ней упорным, ласковым и смелым.

Где-то, может, грубым, где-то неумелым.

Чтоб её знобило, чтобы в жар кидало,

И, смущаясь, кротость робко растеряла.

Пусть она обмякнет, гордость пусть обронит,

Иволгой далекой жалобно простонет.

Засыпайте рощи, опадайте клены.

Помянула девка вас протяжным стоном.

Надышавшись далей розовым туманом,

В пламени сгорела моего обмана.

       Плачет друг

Плачет друг. И это больно.

Насмерть ранен – не излечить.

Будто зверь на цепи в неволе

Обречен от бессилья выть.

Плачет, огненной плачет болью.

Неутешную льёт слезу.

Водки горечь мешая с солью,

Сыплет гибельную росу.

Ах, какая судьбе приправа!

Далеко ль умирал и я?

А теперь от такой отравы

Друг лишился бессмертия.

Незавидная это доля

Чувством заживо погибать.

Знать, есть свыше такая воля,

Чтоб единственной все отдать.

Хорошо от любви свободным

Не зализывать горьких ран,

А пропасть в позолоте кленов

Одиночеством в стельку пьян.

Где рябин ледяное пламя

Выжжет синь безответных глаз,

Что у сердца хранил годами,

Надсаждая его не раз.

Так что плачь. В привкус плачь, бедняга.

Я ведь тоже в кленовом плену

Отрыдал расставанью сагу,

Неутешную лья слезу.

Для кого-то любовь утеха,

А иному опасный зверь.

Верный, плачь, если не до смеха,

Что не в ту постучался дверь.

На листопаде

Каштаны Ейска – детства след,

Нестойкий оттиск на бумаге.

Проткнул цветущих яблонь плед

Усохший прут корявой шпагой.

Обило ветром лепестки.

Сном легким юность пролетела,

Где в кровь царапал о кусты

Вином расшатанное тело.

И не забыть такую блажь.

И болен ею в снах тягучих.

Как жаль, что прикорнувший страж

Заколот был под старой грушей.

Алупка. Сонная луна.

Ныряют звезды в кипарисы.

На камне девочка. Одна.

Обиду льет на волн ирисы.

Байкал. Прозрачная вода,

Как будто ангеловы слезы.

Тоску я осыпал туда

В остервенелые морозы.

Приморья пагубная мга,

Владивостокие туманы.

Там женщина одна лгала,

А я любил ее обманы.

И вот на финишной прямой

Дальневосточные закорки,

Где сопок абрис голубой

И диких яблонь цвет нестойкий.

Где спит саранковая блажь

На звоннице пичуг певучих.

И я один им вой и страж

На листопаде дней нелучших.

       По осеннему Ейску

Ейск. От скуки слоняюсь без дела.

Осень грустным каштанам срывает листву.

Сердце чуткое, ты ль отзвенело,

Гулким боем лаская вдову?

Я окликнул ее со спины,

Зацепившись дурацким вопросом.

Ветер листьев вздымал буруны,

Дождь швырялся остуженным просом.

Что-то мямлил – в ответ пара слов.

Непогода нам кров подарила .

Не был стыд к этой встрече суров,

И упорством вдова не струила.

Сколько брошенок я поизмял,

Сколько выпил тепла одиноких…

А на эту простушку запал,

На глазах поскользнувшись глубоких.

Пламень губ ли, в осу тонкий стан,

Может, голос с тоскою певучей

Окунали в смертельный дурман.

Или ангел сошел невезучий.

Так слонялся, про все позабыв,

Извлекая из листьев шуршаших

Стон  застывшей короткой мольбы

На слезинках безвольно дрожащих.

И тонул в дымке ласковых глаз.

Обмирал, трепет рук вспоминая.

Тем в потемках и брел, всякий раз

В блюдца луж ненароком влезая.

И с гордыней незримый вёл бой -

Болен проигрыш ни за копейку.

Так, бесславно убитый вдовой,

И бродил по осеннему Ейску.

       Неупокоён

Все! Не верю в Бога – с этим точка.

И смиренным не желаю быть.

Даже если станет плохо очень,

Зельем лжи теперь не опоить.

Пусть взасос того целует робость,

Кто голубит розовый обман.

Только я, излазив эту пропасть,

И полушки за нее не дам.

Позови неведомые дали,

В спину кликни буйный травостой;

Им не пробудить души усталой,

Не нарушить сердца мерный бой.

Не заманит плакать под иконы

Ладан и мерцание свечей;

Не смогли упорные поклоны

Смыть туман обманутых очей.

Не нашел в молитвах исцеленья.

Сердцем сладкой щеми не обрел:

Жизнь ли, иль размытое виденье

Сном недолгим промелькнуло в нем?

Горько жить бесценною утерей,

Хоть она чарующий обман.

Долго верил, а теперь не верю.

Искушений одолел дурман.

Может быть за то и буду проклят;

Наказанье свыше – благодать.

Покаяньем больше не промокну,

И враньем уже не обуздать.

Не пугают роковые мысли:

Оступился, что брести назад.

Ладится к виску прощальный выстрел,

И, как будто, этим звонко рад.

Нет покоя… Жгут нутро сомненья.

Снится ангел с золотым копьем;

В Бога верил без упокоенья

И без Бога неупокоен.

Никогда я известен не был

Сочинять – роковое дело:

Сдуру влип, зашибет молва.

Никогда я известным не был

И никто не любил меня.

Пусть горел. Это все пустое.

Не далось синих глаз увлечь.

Но хранил сердцу дорогое,

Грезил светом желанных встреч.

Далеко, ведь, не самый, лучший

И, похоже, плох, как поэт.

На морозах сгубил колючих

Я души запоздалый цвет.

Россыпь клюквенная сгорела

В заметенной снегами груди.

Зря смертельно тобой болел я.

Зря под окна твои ходил.

Но теперь, хоть за что не знаю,

Слухи разные так и льют.

Что любимой писал, читают.

Что никчемным считал, поют.

Так ославили, нету спасу:

Заигрался. Ни то, мол, ни се.

Лишь в глазах не узрел я Спаса осуждения…

      Вот и все.

Никогда я известным не был.

Тем и тяжек нежданный гнет.

Узнаваемым стал теперь я,

Знать, молва и меня прибьет.

Ну, а коли шарахнет насмерть,

Страха нет. Умирал не раз,

Обреченно плетясь на паперть

В синь морскую любимых глаз.

Чувство нежное не истлело.

Потому и несет порой

Продолжать роковое дело

В кровь терзаемое молвой.

      Не смотри на меня сурово

Не смотри на меня сурово,

Что в пороки себя облек.

Не своди недовольно брови,

Наперед осуждая, впрок.

Ведь, когда-то и я безгрешным

Рассыпал по задворкам смех…

Тот, невинный, давно повешен

На льняной бечеве утех.

В чистый смех заходился. В звонкий.

Был веселым стервец и мечтал.