На обочине
- -
- 100%
- +
– Похоже, в нашу сторону зверя гонят? – рассудил Игнат, вслушиваясь в усиливающийся громкий лай собак.
– Пускай гонят, у нас добыча уже есть, – соловыми глазами усмехнулся помещик. – Петруха, налей-ка нам еще по стаканчику, да домой будем собираться.
Лай собак с каждой минутой становился все громче. И вскоре всем стало видно, как с десяток высоких и худых борзых гнали лису, а за ними, намного отставая, скакали охотники. Рыжему хвосту не удавалось убежать, борзые догоняли.
– А где же вчерашний кабан? – недоуменно спросил помещик.
– Знать, барин, ушел в другие леса, – рассудил Игнат. – Люди Миклашевского, видать, вчера тоже кабанчика приметили и сегодня хотели взять, да только тот не стал дожидаться, когда на него облаву устроят.
Палевого окраса сука с белыми пятнами резво выскочила из кучи собак и в броске, на взлете, схватила жертву за шею и, пробежав несколько шагов, остановилась. Подняла лису перед собой, сжав зубы и немного постояв, бросила бездыханное тело на траву. Собаки окружили зверя и стояли рядом до появления охотников, которые спешили к месту схватки, чтобы согласно обычаю тут же забрать еще не растерзанную добычу.
Одна легавая белого цвета с коричневыми пятнами выскочила на поляну прямо перед расположившимися на привал охотниками. Рослая, длинномордая, она не поняла, куда попала, и растерянно смотрела на незнакомых людей.
– Гляди, плоская, как доска, – возмутился помещик. – Стреляй ее, сынок!
– Зачем?
– Она в наши владения забежала.
– Ну и что, сейчас убежит.
– Я не позволю, чтобы чужие псы бегали по моей земле. Петруха, стреляй ее.
– Барин, может, не надо?
– Ах вы мерзавцы!
Помещик схватил свою новенькую двустволку и прицелился.
Грянул выстрел; когда дым рассеялся, все увидели на траве бездыханное тело собаки.
Тут же появился Миклашевский. Не слезая с коня, глядя в упор на Ханенко, зло спросил:
– Что это значит?
– По праву собственности, – пьяно пробормотал Ханенко. – По праву…
Проснувшись поутру, Ханенко не помнил происшедшего накануне. Прошел в горницу, налил полный стакан воды и залпом выпил.
Вдруг охнул и опустился на диван, схватившись за поясницу.
– Татьяна! – громко крикнул он.
Через секунду жена стояла перед ним.
– Что случилось?
– Вот проклятая стреляет, аж искры из глаз сыплются.
– Застудил вчера, не иначе! – съязвила жена. – Я же говорила: не ездите на эту проклятую охоту… Посидел на земле – вот тебе и результат!
– Вели баню истопить. Прогреться мне надо.
С улицы незаметно вошел сын, услышав слова отца, с сочувствием сказал:
– Папа, у Игната тоже спину прихватило, даже ружье твое не смог почистить.
– Да, уже осень на дворе, земля холодом отдает, а мы расслабились. Думали, солнце светит и греет, как летом.
– Ага, оно светит, да не греет, – заметила жена.
Вечером следующего дня прискакал вестовой и передал письмо от исправника, который предлагал дворянину – помещику Ханенко Ивану Николаевичу – прибыть в уезд на аудиенцию.
– Вот шалапут! – рассердился помещик. – Даже поболеть не дает, видно, опять денег хочет! Сынок, собирайся, завтра вместе поедем в уезд.
Петр тронул лошадей, и бричка мягко покатилась по пыльной дороге. Некоторое время ехали молча, Ханенко угрюмо смотрел на дорогу. Василий искоса поглядывал на него, понимая, что отец изрядно нервничает.
Чтобы отвлечь его от тягостных дум, юноша заговорил:
– Папа, а у пана Миклашевского собаки не той породы, что у нас?
– Да, у него борзые, а у нас гончие.
– А борзая – это не гончая?
– Нет. Борзые и гончие – это две совершенно разные породы собак.
– А чем же они отличаются?
Отец вдруг окинул его таким взглядом, как будто хотел сказать: «А ты разве этого не знаешь?», но вслух произнес:
– Гончая гонит зверя. Она бежит не быстро, давая возможность дичи уйти от нее в направлении расставленных в номера охотников. Помнишь, когда ты вчера стоял, сначала заяц бежал, а чуть отстав, чтобы не попасть на выстрел, гончаки преследовали его?
– Так и борзые пана Миклашевского тоже гнали лису.
– Но там же не было номеров с ружьями, – занервничал помещик. – Борзая сама – оружие. Она нашла, догнала и тут же удушила добычу.
– То есть задача борзой – поймать дичь, а задача гончей – загнать дичь? – уточнил юноша.
– Да, конечно, так, – отмахнулся Ханенко. – Борзая что видит, то и грызет.
У него разболелась голова, да еще эти неприятности с собакой.
– Красивая была собака, жаль ее, – тихо проговорил Василий.
– Я сам удивляюсь, – закачал головой помещик. – Бог весть откуда взявшийся припадок ярости. Как у меня духу хватило поднять ружье на ни в чем не повинную собаку?
– А где Федор Петрович? – растерялся Ханенко, когда зашел в кабинет к исправнику.
В кресле прежнего чиновника сидел молодой, коротко стриженый человек с раскосыми глазами.
– Федора Петровича от службы отстранили, сейчас идут судебные разбирательства. Теперь вот я исполняю обязанности исправника.
– Позвольте узнать, за что?
– По вашей вине, милостивый государь, при разгоне бунта в Дареевске убили много народа. Да и черт бы с ним. Батюшку убили, а он дворянин, и покровители высокие в столице у него были. Да и в епархии возмутились, самому императору прошение написали, чтобы наказать виновных. Кстати, и губернатору немало досталось из-за вас, голубчик.
– Неудобно получилось, – сконфузился помещик.
– Вам-то что, вы в стороне остались, а вот должностные лица пострадали. Да еще вот и жалоба на вас поступила от дворянина Миклашевского.
Исправник поставил на вид помещику его недостойный дворянина поступок и отметил, что обиженный Миклашевский так дело не оставит. Он уже написал письмо губернатору, а у того зуб на Ханенко имеется.
– Мне жаль, но я, со своей стороны, должен не только осудить ваш поступок, господин Ханенко, но принять соответствующие меры, – заявил чиновник.
– Может, как-то договоримся? – привычно предложил помещик.
– Нет, никак мы не договоримся. Взяток я не беру, а честно служу нашему царю-батюшке и отечеству и действую согласно букве закона.
Помещик растерянно развел руками, спина вспотела, лицо предательски покраснело:
– Ну что ж, мое дело сделано, господин исправник. Вам принимать решение.
Он не совсем понимал происходящее: еще недавно при помощи денег он мог решить любой вопрос, а тут – стена непробиваемая.
– Я хочу предупредить, что вам грозит судебное разбирательство. Посему разрешите дать совет: для вас же будет лучше, если вы незамедлительно возместите господину Миклашевскому материальный ущерб за убитого гончака и принесете ему свои извинения.
– Да у него борзые, а не гончаки.
– Как борзые? Он что, псовой охотой занимается?
– Да!
– А вы?
– Мы охотимся с ружьями.
– Вот подлец, он меня обманул?
– Получается, так, – вздохнул с облегчением Ханенко.
– Что за народ! Даже дворяне норовят обмануть – где тут правду найти! – стал возмущаться исправник. – Вы тоже, сударь, хороши, бесчинством занимаетесь по пьяному делу.
Помещик согласно кивнул.
– Найдите в себе мужество и уладьте недоразумение со своим соседом! – раздраженно заключил чиновник.
Иван Николаевич после этого решил не испытывать терпение исправника и, откланявшись, уехал. Возвратился домой недовольный и раздосадованный.
6
У печки хозяйничала Прасковья. Она достала железный лист, на котором выпекались хлебные булки. Составила их рядком на столе, накрыла чистым полотенцем, которое сразу же стало волглым. Обжигая пальцы, Моисей отломил румяную корочку, подул, чтобы остыла.
– Ну вот, мать, и новый хлебушек пошел у нас.
– Слава богу, – перекрестилась Прасковья. – Да только вряд ли до Рождества дотянем. Вон семья-то растет, – она, улыбаясь, показала пальцем на маленького Ермолая, лежавшего в люльке.
Тихо скрипнула дверь.
– Ты слыхала? – заговорщическим тоном проговорила вошедшая Меланья. – Глафира сказилась!
– Что такое? – удивилась Прасковья.
– Глиняную посуду разбила и чугун с картошкой опрокинула.
– Что, ухват не удержала?
– Кто ее знает, что-то неладное с ней творится.
Прасковья всплеснула руками:
– Это ж на нее порчу навели, не иначе.
– Свят, свят! – закрестилась на образа Меланья. – Не приведи господи.
– Справная баба Глашка, да видать, и на нее проруха нашла, – покачал головой Моисей.
На глаза Прасковьи навернулись слезы:
– Не дай бог, еще помрет, грешная?
– А кто знает? – тяжело вздохнула Меланья. – Это все колдуньи Луаны проделки, больше некому.
– А еще нам надо подати платить, время подошло! – вдруг спохватившись, громко произнес Моисей.
– Давай хоть на базар в Стародуб съездим – мед, молоко да масло продадим, пока коровка еще доится. А то зараз придут и все опишут, – еще не успокоившись, тихо сказала Прасковья.
– И то верно, – согласно кивнул Моисей и продолжал с наслаждением жевать душистую корочку. Но в душу закралась тоска от новых забот, и уже понурый он доедал булку.
Всю неделю Прасковья с Меланьей собирали молоко для торговли, снимали сливки, варили творог. Степан часами сбивал в бочонке масло, семье оставались только сыворотка да пахта.
Мужчины же наделали из ранее заготовленной бересты туеса, которые заполнили медом, творогом и коровьим маслом.
В воскресный день Моисей со Степаном приехали на базар. Чтобы продать побыстрее товар, глава семьи решил воспользоваться старинным купеческим заговором. Горсть муравьев положил в глиняный горшок, а на базаре высыпал их на прилавок со словами:
– Сколько муравьев в этом горшке, столько и людишек сбежится к нам еще.
И вправду, люди подходили, спрашивали: откуда, дескать, приехали, как да что. Моисей любопытствующим бойко отвечал:
– Дареевские мы. Зря хвалиться не стану, самый лучший мед у нас, масло и творог – тоже. Покупайте – не пожалеете.
Со всеми поговорил, посмеялся. Распродав все, Моисей прошелся по рядам, но нигде не задержался, лишь детям гостинцев купил, а там – уселись с сыном на телегу и домой. Понимал, что наторгованных денег на уплату податей все равно не хватит, придется не раз сюда приезжать.
Вот уже и село показалось, на улице темнело. В хатах зажглись лучины. Скрипели ворота, закрывались ставни на окнах. У ворот, словно поджидая его, в старой сермяге стоял Андрей Руденко. Не теряя времени, он открыл ворота, и телега въехала во двор. Моисей натянул вожжи, и лошадь послушно встала.
Тронул за плечо заснувшего сына:
– Степа, вставай, приехали. Беги, сынок, в хату.
Тот протер кулаками глаза, потянулся и легко соскочил с телеги. Поздоровался с дядькой и убежал. Моисей распрямил затекшие ноги и выжидающе смотрел на свояка.
– Был сегодня у меня на кузнице мужик из Лотаков, просил скоб ему изготовить на дом. Так он гуторил, что Ханенко переселяет своих крестьян к винокуренному заводу, чтоб там обживать новые деревни. И мужик тот поехал туда жить, хату стал строить, а скоб в округе шаром покати, все растащили, так он аж сюда приехал.
– Во как! С чего это вдруг? – выжидающе смотрел Моисей.
– Захотелось пану завод на всю катушку раскрутить. А для этого картошки дюже много сажать надо.
– Вон холера какая. Мало людей от водки сошло в могилу, – вдруг Моисей спохватился: – О-о! Так это что получается: новая земля – новая жизнь?
– А я тебе про что гуторю.
Оглянувшись по сторонам, не слушает ли их кто, Андрей почти шепотом стал толковать своему свояку Моисею, чтобы тот попытал счастья со своим семейством на новой земле.
– Так я же свободой своей поплачусь, – опешил Моисей. – В крепость попаду.
– Ну и что, зато земля у тебя будет, нужды ни в чем знать не будешь. А тут что? Батрачишь как проклятый от урожая до урожая, как нищий, куску хлеба радуешься. Хорошо, что меня кузница выручает. Тем более, говорят, что скоро царь-батюшка власть панов над крестьянами отменит, а ты с землей останешься. А здесь тебе не выжить.
– Да думал я об этом, не дай бог, рожь не уродится или бульба сгниет, помрем с голоду, – он в задумчивости почесал голову. – Ну и задал ты мне задачу. А как же дом? Хозяйство?
– Дом оставь брату Ефиму с семьей. Скотину разделите по совести.
– Как же так, я родился и вырос здесь, в этом доме, тут каждый куст меня знает, каждая пядь земли родная, а теперь ехать куда глаза глядят?
– Як на мою думку, – уперся в свояка взглядом Андрей, – семья у тебя большая, все казаки народились, а у Ефима – одни девки. Кто ему земли столько даст? Надо идти к бурмистру в Лотаки, пана-то по таким пустякам ни к чему беспокоить. Времени до утра много, так что подумай.
Моисей стал распрягать лошадь. Подошла Меланья:
– Чего Андрей приходил?
– Взяла бы да и спросила сама, – не прерывая работы, ответил Моисей. – Иди лучше приготовь поесть.
– У тебя жена есть, вот и командуй ей, – фыркнула невестка.
Ужинали молча. Накормив детей, отправили их спать, за столом остались Ефим с женой и Моисей с Прасковьей.
Моисей доел остатки вареной картошки, запил кружкой молока. Задумался, перебирая деревянные, с обкусанными краями ложки. От напряжения сошлись на лице морщины, и он, с трудом справляясь с охватившим его волнением, спокойно рассказал домашним о предложении свояка Андрея.
– Батюшки! – обрадовано воскликнула Меланья. – Неужто земли нам прибудет? Да и в избе просторнее станет.
– Цыц! – сердито оборвал жену Ефим. – Еще никто никуда не уехал, а она уже радуется.
Прасковья, бросив рушник на край печи, скребанула по свояченице сердитым взглядом:
– И впрямь терпежу никакого нету.
– Оно так хорошо было бы, но надо попуститься всем, чем наши отцы жили. Страшно подумать: сняться с насиженного места и в крепость по собственной воле попасть… Жалко трудов своих, да и боязно: как там встретят?
Ефим закряхтел, потупился и угрюмо сказал:
– Не надо жалеть, пропадем мы здесь вместе. А солнце всех греет, и там тебе землю дадут. Живи и радуйся. Только свободы меньше, а мы сейчас здесь на пана работаем не покладая рук. То за покос, то за дрова… Там так же будешь работать, да только одна радость – земли будет вдоволь.
7
Стал Моисей с утра одеваться во что почище. Прасковья достала из сундука старую отцовскую косоворотку, новые лапти и штаны.
– Ну вот, готов, можешь идти, – похлопала нежно по плечу жена.
Вышли во двор. После ночного дождика румяной свежестью начинался новый день. За деревней над дорогой изогнулась разноцветная радуга.
– Это добрый знак, – сказала Прасковья. – С богом!
Забросив котомку с харчами за плечи, в новых лаптях Моисей отправился в путь.
В Лотаках, как и в Дареевске, заметил он, не только кабак есть, но и церковь, и заезжая изба. Как хвастливо объяснил ему проходящий мимо крестьянин, в избе волостное начальство останавливается, когда бывает наездами.
В центре на высоком кирпичном фундаменте стоял дом управляющего помещичьим имением. Это было двухэтажное деревянное строение. Спереди располагался липовый парк, обсаженный березовой двухрядной аллеей. Внутри усадьбы был разбит сад, огород, вырыт пруд, стояли коровник и свинарник.
Во двор вошли крестьянки сдавать оброк. В лукошках несли яйца, в березовых туесах – топленое масло. Под навесом возле амбара два крестьянина разгружали телегу с мешками. Прислуга укладывала мешки в штабеля. В сусеках темнела рожь, золотился овес, а рядом на деревянных прокладках стояли бадейки с маслом, лежали тюки гусиного пера и кучи невыделанных скотинных шкур. Посреди двора за столом, укрывшись от солнца широкой соломенной шляпой, сидел учетчик и аккуратно записывал в тетрадь фамилию крестьянина и количество сдаваемого оброка.
Бурмистр стоял на крыльце – в высоких сапогах, светлой холщовой рубашке, на голове – армейская фуражка, из-под которой выбивались седые пряди волос. Это был рослый человек с круглым обрюзгшим лицом и большим животом. Из-под лохматых бровей он внимательно разглядывал приходивших во двор людей.
– Доброго здравия, Богдан Леонтьевич! – подойдя к крыльцу, поклонился Моисей.
Окинув сердитым взглядом подошедшего, Богдан Ющенок слегка кивнул:
– С чем пожаловал, православный?
– Просьба есть до тебя, – смутился Моисей. – Хочу с Дареевска перебраться в ваши новые деревни, которые возле завода.
Бурмистр с недоумением проворчал:
– Господь с тобой! Ты же казак, зачем тебе переезжать во владельческую деревню?
Разговаривая с Моисеем, он гладил по светлым жиденьким волосам сына, подбежавшего к нему.
– У отца и братьев совсем земли не осталось, всю поделили в семье, – смущенно опустил глаза Моисей.
– А у казачьего старшины чего не просишь?
– Да у них земли нет, вы же сами знаете!
Из-за дверей донеслось:
– Идите за стол!
– Поди, Ванюша, поешь, – ласково произнес Богдан Леонтьевич и, подняв глаза на Харитона, долго рассматривал его желтую застиранную косоворотку, перетянутую опояской, оставшуюся ему от отца. Потом громко кашлянул в кулак и сказал: – Ну-с, семью-то вашу я знаю. Дед твой Иван казаковал, француза бил в лихую годину, да и меня казачьему ремеслу еще мальцом учил. Ну, и отец твой землепашец был дай бог каждому, только вот недоброе дело затеял – бунт учинил в селе. Ну да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Ежели ты решил добровольно мужиковать, то поселяйся в Морозовке. Там только начали обживаться. Сколько у тебя сынов?
– Казаков трое, да я четвертый.
– А девки?
– Казачки у брата моего Ефима – аж две растут.
Бурмистр засмеялся, оголив широкие зубы, и, кашлянув в кулак, серьезно сказал:
– Хитрый ты. Закон есть закон. Все земельные наделы на мужские души даются. Потому и пришел ко мне ты, а не Ефимка. Ну, тогда слушай, что тебе скажу: две десятины на каждую душу получишь вместе с усадьбой. Но знай: на первый год поблажка тебе от налогов и податей, а после за землю будешь платить деньгами или натуральным оброком, а коли не сможешь, будешь отрабатывать повинности наравне с моими крестьянами. Уразумел?
– Да, да, – обомлел от радости Моисей и согласно закивал головой.
– И еще тебе скажу, что пан наш добрый и грошей дает на обзаведение хозяйством тем, кто перебирается на новое место. Как переберешься в деревню, возьмешь у моего помощника приговор и придешь сюда, получишь гроши у Зиновия, – он кивнул на учетчика. – Пять рублей. Да два мешка ржаной муки, чтоб с голоду не передохли. Перебирайся. Бог в помощь.
– Благодари же, дурак! – толкнул его рукой в спину проходящий мимо учетчик.
– Благодарствую! – Моисей услужливо поклонился бурмистру, исподлобья косясь на спину удаляющегося учетчика.
Словно на крыльях летел домой Моисей. Вместе с Прасковьей пошли к Андрею в хату. Выслушав свояка, тот задумался:
– Добрый пан, даже грошами помогает, только эти гроши потом слезами обернутся всем крестьянам.
– Почему?
– Да потому, своячок, все траты на переезд и обустройство платят крепостные. Так что на всех, не только дареевских, но и других крестьян разбросают эти гроши, – он как бы с упреком посмотрел на Моисея. – А еще есть страх тебе, вольному казаку, в крестьянскую кабалу попасть. Я-то за сестрицу переживаю.
– Ежели по-хозяйски управляться с землей, можно и сводить концы с концами, – подала голос Прасковья. Она еще надеялась на лучшее.
Глава 5
1
Всю ночь напролет продумал Моисей, даже глаз не сомкнул. А утром спозаранку встал, вышел в ограду. Бросил курам зерна, оглядел двор и отправился на берег реки. Кое-где над избами уже клубился дым, окрашенный восходом, за рекою далеко были видны пашни и луга. Утренняя прохлада бодрила тело. Но на душе было тревожно и неспокойно. Шутка ли, дал бог ему родиться и более тридцати лет прожить в этой хате, в этом дворе, на этой реке, а теперь надо все бросить и уехать за десятки километров, чтобы построить новую хату и начать новую жизнь – одному, без братьев, надеясь только на свои силы и подрастающих сыновей.
Вышел Ефим, вывел во двор сонную, с лохматой гривой лошадь, запряг в телегу. И ходил вокруг нее озабоченный, без нужды поправляя то дугу, то чересседельник, выжидая, когда придет брат.
Сборы были недолгими. Загрузили свой домашний скарб и детей на телегу, связали за ноги кур, уложили мешки с мукой, овсом и рожью. Ефим привел из хлева корову и привязал к телеге:
– Нехай, братка, тебе подспорье будет в хозяйстве.
– А вы как же без кормилицы?
– У нас телка большая, следующей весной, даст бог, и молоко будет.
Прасковья зыркнула недобро на свояченицу:
– Лежак тебе освободила, теперь как пани будешь жить.
– Будет тебе старое вспоминать! – улыбнулась Меланья. – Езжайте с богом.
Моисей с Прасковьей подошли к киоту.
– Благослови, Матерь Божия, меня и мою семью на благополучное житье на новом месте, – тихо сказал он и размашисто перекрестился на Ильинско-Черниговскую икону Божьей Матери.
– Спаси господи! – следом перекрестилась Прасковья.
– Не обижайся, брат, но я заберу эту икону с собой, – тихо сказал он Ефиму. – Это родительская икона, она мне дорогой памятью будет.
Прасковья завернула святыню в тряпицу и аккуратно уложила в корзину с бельем.
Перекрестившись на купола церкви и поклонившись отцовскому дому, подался Моисей с женой и тремя сыновьями из Дареевска в Морозовку – пытать крестьянского счастья.
Деревня в это время только заселялась, здесь обживались более двадцати дворов, из них больше половины были бедные, некоторые – безлошадные. Среди переселенцев уже обитал на новом месте шорник Гордей Макаренко. Рядом с ним строил хату Гаврила Мотолыга, крепостной крестьянин из соседней деревни.
Моисей подошел к Гордею и, вглядываясь в его опухшее лицо, протянул руку:
– Как тебе тут живется?
Гордей стоял, опустив глаза, и нервно мял в руках шапку. Моисею показалось, что вся поза собеседника говорила о чем-то недобром.
– У нас все хорошо, надзора особого над нами нет. Видишь, вон за деревней обширные моховые болота, а дальше – трясины с окнами. Только солнце поднимется, как слепни и оводы враз скотину атакуют, а вечером гнус заедает, спасу от него нет никакого, только дымокуром спасаемся… Все лицо вон искусали.
– Да, – покачал головой Моисей, – не все и тут ладно.
Из-за времянки неожиданно показалась Матрена. Поздоровалась. Моисей кивком ответил на приветствие.
– Ты что приехал? – с интересом спросила она.
– Да обживаться здесь буду.
– Как обживаться?
– С позволения бурмистра в Морозовку меня определили. Теперь соседями будем.
– Так ты по своей воле? – взвизгнула Матрена.
– Да, по своей воле, с женой и детьми. Там-то земли совсем нет, а здесь раздолье.
– На черта нужна такая земля! – чуть не плача, закричала Матрена. – Совсем нечисть заела, детям на улицу не выйти. Если бы пан не приказал, в жисть сюда не пришла бы из Дареевска.
Из времянки настороженно выглядывал старший сын Гордея, Игнат, рядом стояли две девочки, одна постарше, а другая – поменьше ростом, но такая же худенькая и прозрачная до синевы. Переступая босыми ногами, они смотрели на него.
– У вас что, еще дочка родилась? – заулыбался Моисей.
– Сиротинка она, – понуро ответил Гордей.
– Чего так?
– Тогда, у шинка, Акима Головкина с жинкой солдаты убили, а дочка осталась. Бурмистр велел нам ее отдать на прокорм и воспитание.
– Да, натворили дел тогда солдаты, все село кровью залили.
Моисей наклонился к девочке:
– Тебя как зовут, красавица?
– Лиза.
Гороху хочешь?
Она вздрогнула от неожиданности:
– Хочу.
Он достал из кармана горсть каленого гороха и громко сказал:
– Подставляйте-ка свои пригоршни.
Лиза вся сжалась и протянула худые ладошки.
– А вы чего стоите?
Игнат и Аленка вопросительно посмотрели на мать. Та согласно кивнула головой. Дети дружно протянули сложенные ладони. Моисей насыпал в них шелестящий, ароматно пахнущий горох.
– Что нужно сказать дядьке Моисею? – строго спросила Матрена.
– Спаси господи! – радостно ответила детвора.
– На здоровье! – ответил Моисей и, повернувшись, пошел к своему хозяйству.
На другой день, когда он шагал по узкой тропе вдоль болота, среди чахлых деревьев выискивая лес для строительства хаты, его нагнал Гаврила Мотолыга. В потертом холщовье, лаптях и старой валенке, внимательно оглядывая Моисея, спросил:
– Говорят, на поселение к нам приехал?
– Да.
– Чудно как-то это выглядит. По своей воле казаку во владельческую деревню переехать…
– А что делать? Я ведь раньше как думал: посеяли, убрали, подати заплатили, зиму пережили – и ладно. А ежели подумать на завтра, то как дети жить будут без земли, когда вырастут?