Великая Отечественная война глазами очевидцев

Остальные танкисты увидели, что там наш танк в реке внизу (а, значит, они перейти все равно не смогут), и повернули назад, стали уходить. Вот так это все выглядело. А в этот момент справа от нас пошли наши танки. Наши танки были выкрашены известкой в белый цвет. Но когда они въехали в станицу, где черные избы, тут их как раз было хорошо видно.

Но их было много, «тридцать четверки», прорвались. И мы пошли за ними вперед. Это надо было выходить из окопа. А как выйти, когда кажется, что над тобой сплошные трассы. Как будто голову суешь вот в эту трассу. И надо решиться выпрыгнуть всем сразу.

Мы пошли в эту атаку, и по цепи передают: взяты Кисловодск и Минеральные Воды. Освобождены от немцев. Это можно установить дату. И вот так мы наступали. Ночью надо было успеть взять хутор Партизанский, еще на этой речке. И мы подошли к этому хутору, послали разведчика – не возвращается. Второго – нет. Третьего – нет.

Командир роты говорит мне:

– Дехтяр, ты на войне с первого дня. Вот скажи – что делать?

Я говорю:

– Слушай трубку.

А там полковник матом кроет.

– Почему застряли?! У вас задание взять этот хутор!..

Командир у меня спрашивает:

– Что делать?

Я говорю:

– А вы не отвечайте. Пусть думает, что обрыв.

Ну, вот я решился и говорю командиру:

– Пошлите меня в разведку.

– Так там же, наверное, засада!

Я говорю:

– Ну сами говорите, приказывайте!

– Нет, давай вместе.

И мы с ним пошли вдвоем. Подползаем ближе и ближе. Я думаю: «ну, сейчас зададут нам!» Тихо. Еще ближе подползаем. Слышим – гармошка играет. Еще ближе. Поют. Заглянули вниз, а этот хутор Партизанский в овраге, а там огни в домах. Спустились. Все предыдущие разведчики в первой избе сидят пьяные, и не вернулся ни один.

Ну, еще расскажу про свой последний сталинградский бой. Подошли мы к хутору Захаро-Обливский. А это уже Ростовская область. Потому что мы шли наперерез, чтобы выйти на Ростов, и все немецкие войска окружить на Кавказе. И нам сообщили, что наши танки прорвались, перерезали железную дорогу, захватили Тацинскую и Морозовскую, захватили эшелоны с новыми немецкими самолетами, и идут на Ростов.

Но у них кончается горючее, пехоты нет, поэтому догоняйте. И вот мы должны были их догнать. Мы подползаем к посадке на берегу речки. На речке лед, я со своей катушкой. И мы кубарем скатываемся на этот лед, а у меня катушка сваливается из станка. А я должен был быть неотлучно при командире роты.

И с каким-то невероятным усилием, не знаю как, я дернул, вскочил, догнал его на той стороне. А там немцы, идет бой. Наша артиллерия бьет по немцам, мы продвигаемся. А я, согнувшись, бежал по канаве за командиром роты. Это огородная такая, дренажная канава.

И вдруг меня по спине: бам! Я носом ткнулся, ничего не понимаю. Но успел заметить автоматный огонь сбоку. И рыжего немца из избы. Немцы имели обыкновение в избе делать на печке амбразуру. Он лежит на печке, мы в поле, а он с печки стреляет по нам. Они на машинах быстро приезжают в село, занимают оборону. А мы пешком их догоняем.

И самая главная проблема, это были обрывы. Страшная вещь, конечно. Как его искать? В общем, меня там ранило, и я лежал в госпиталях. Мне ампутировали обмороженные пальцы попутно, кроме простреленной спины. Мне две операции делали. Потому что первый хирург меня жалел, ему же надо возвратить на фронт, много нельзя отрезать.

Но попал я к одной молодой женщине, капитану, она кончила мединститут в нашем городе Горьком. Она говорит:

– Так у тебя рука никогда не заживет. Давай я тебе отрежу не только пальцы, но и глубже туда?

Я ей говорю:

– Ну, режьте.

Она сделала и через две недели стало затягиваться. Меня выписали «под коркой». Это значит, что если заживет, то хорошо, отчет хороший, а если не заживет, то вернут в другой госпиталь. Ну, пока я был по пересылкам, зажило. Я в госпитале переписку начал. Потому что по той открытке переписки не было, я же на фронте был.

А тут я дал о себе знать. Сфотографировался в госпитале, и послал. Они меня хоть увидели, какой я, а то не видели много лет.

Потом я снова попал на формировку, и записался в стрелки-радисты на ИЛ-2. Потому что я слышал, что там шоколадом кормят, а убьют, так и в пехоте убивают. И я пошел на комиссию. Но знал, что когда меня брали в армию, то написали: «годен, в очках».

И я не пошел к «глазнику», а всех других врачей проходил. Потом меня укачивало. Прошел эту укачку. Но к «глазнику» надо, у меня же карта на руках. Пришел, а «глазник» – бабушка старенькая. Она меня спрашивает:

– А почему же вы вовремя не пришли?

– Я у других врачей задержался.

– Так, хорошо, садитесь. Какая в той строке буква?… Да вы что, милый? Обманщик! Вы же не видите!

Я говорю:

– Но половину-то я вижу!

– Половину?! Вы же стрелок-радист, должны попадать!

– А я в очках буду.

– Это только немцы в очках. У нас хватает зрячих (смеется).

Я ей говорю:

– Да не хочу я в пехоту!

– Это ваше дело.

Ну, и попал я в пехоту, конечно. Но тогда был приказ Сталина использовать строго по специальности. И я был радистом.

Нас привезли в Москву, и я впервые увидел издалека станцию метро. А внутрь я попасть не мог, потому что отстанешь от эшелона.

Везли нас через разрушенные Великие Луки. Ноль. Пустыня. Один бурьян. Через Ржев – ничего не осталось. И так привезли в Белоруссию, в большие болота под Витебском, и стали готовить к наступлению.

Когда я был в лагере, перед отправкой на передовую, меня встретил один капитан с бородкой, красивый такой. Он меня спросил:

– Кто вы? Откуда?

Я ему говорю:

– Что вы меня спрашиваете? Я же ничего не знаю.

Вижу, а у него на петлицах «химические войска». Я ему рассказал. Он мне говорит:

– Вы удивительно похожи на моего брата, который пропал без вести. Я не знаю, жив ли он. Давайте я вас запрошу в свою химическую часть. Вы были ранены?

– Да. – Я ему рассказал.

– Да что вы! Мало того, что у вас всех родственников расстреляли немцы…

А я получил бумажку, что ваши родители и все население было уничтожено.

И я подумал, а я уже сдружился с теми, с кем ехал. Это очень важно на фронте. Все ребята моложе меня, хорошие. И я говорю капитану:

– Нет, не пойду.

– Ну как же так?!

– Не пойду.

И я приехал в эти землянки на болоте. И 22 июня 1944 года началось наступление, которое теперь называют операцией «Багратион». Наш стрелковый корпус генерала Васильева, Героя Советского Союза, я как радист, у меня радиостанция за плечами восемь килограммов. Мой напарник аккумулятор восьмикилограммовый несет. Мы связаны с ним кабелем и проволокой, чтобы кабель не натянулся. И ведем связь.

Это впервые радисты стали работать. Начальник связи корпуса был категорически против. Он считал, что это ненадежно, немцы засекают.

Мы удачно пошли в наступление, а телефон тянуть не успевают. Перешли на радио. А начальник радиокорпуса, инженер высшей квалификации майор Брук, все поставил, и мы наступали до самого моря. Я работал этим радистом.

И когда мы вышли к морю, то отрезали немцев в Прибалтике. И мы до последнего не понимали, почему немцы оттуда не уходят. Наши уже к Берлину подходили. Бои были очень жестокие, кровавые. Я был еще раз ранен. Моя напарница-радистка была убита, ей череп снесло. Командир нашего взвода был убит.

Один радист был ранен. Его очередь дежурить. Ему перевязали голову. Он сидел на траве и работал. Мимо него ехал генерал, увидел его, послал к нему шофера. Тот его записал и ему пришел орден Славы. За то, что, будучи ранен, не покинул поле боя.

А на меня подавали на медаль «За Отвагу». Так в приказе написали (у меня он сохранился), что за отвагу наградить орденом «Красной Звезды» (смеется).

Но мы не могли взять Мемель, это немецкая морская крепость. Наш корпус не сумел взять. Потому что с моря подошли немецкие корабли и из крупнокалиберных пушек как начали по нам бить. А укрепления были страшные. И вот, я помню картину: летит 81 наш самолет «Ту-2». По девять самолетов заходят, пикируют.

Там невероятные взрыва, взрываются, наверное, пороховые погреба. И после этого немцы ни шагу назад. Так и не смогли взять. Пришлось обходить со стороны Кенигсберга. А мы уже попали в Восточную Пруссию, это особый рассказ, там много интересного было.

И вот война закончилась. Нам официально сообщили, что немцев сдалось сто девяносто тысяч. 9 мая мимо нас проходили колонны немцев. В строю, впереди офицеры с холодным оружием. И они были совершенно непохожи на тех пленных, которых я видел под Сталинградом.

Там были километровые колонны полузамерзших, грязных, еле идущих немцев. А уж про итальянцев и румын и говорить нечего. Это была тогда потрясающая картина.

А 9 мая их отправляли в плен. Они бросали оружие. Горы оружия были. Мы брали это оружие и стреляли в воздух. А потом нас отправили в Ашхабад, откуда я демобилизовался. Для меня эта война кончилась…

И еще, в заключение я хотел бы сказать, я считаю это очень важным. Если бы не Ленд-Лиз, мы бы войну не выиграли, несмотря на совершенно неоправданные многомилионные жертвы. В истории мировых войн не было такой, как Сталинградская битва.

В ней погибло более двух миллионов наших людей. Теперь уже есть такие цифры. В ней погибло все население города, потому что Сталин приказал из города переправлять только скот, а жителей не переправлять. И они до последнего работали на Тракторном и других заводах. А то бы ничего не вышло.

Так вот. Без «Студебеккеров» на конной тяге наша артиллерия ничего бы не смогла сделать. На самая интересная деталь – это «Катюши». Они хорошо стреляли только со «Студебеккеров». Пробовали с наших «ЗИЛов», ничего не выходило, было рассеивание. Нет жесткости.

А «Студебеккеры» американцами были созданы специально для войны. И на них «Катюши» только и воевали. И второе. Все «Катюши» стреляли только на американском порохе. Потому что наши пороховые заводы погибли на Украине. А тот порох, который восстанавливали, уже был более низкого качества. Так что без американского пороха и «Студебеккеров» войны бы нам не выиграть.

А то, что без наших миллионных жертв неслыханных, ее бы тоже нельзя было выиграть, это тоже правда. Вот как можно разрешить это противоречие. Потому что гибли почти поголовно только наши люди. У них таких потерь не было, они очень жалели своих людей».

Светлая память герою, умершему 6 февраля 2012 года.

Рассказ второй

Галимов Ахмет Галимович (родился 21.06.1926 г.)

(Россия, Челябинская область)

Рассказ фронтовика записан в мае 2016 года

«Я – уроженец Челябинской области, Кунашакского района, село Курманово. Родился я 21 июня 1926 года в семье крестьянина-бедняка, где нас было восемь детей. Отец умер рано, мать жила долго, до ста лет дожила.

Когда началась война, я еще был, как говорится, «дите войны». Дома нас осталось трое братьев: старший, средний и младший, то есть я. Старший с 1917 года, средний с 1920 года, и я с 1926 года.

В первый день войны я был в дороге на Челябинск. Брата прямо с поля вместе с трактором направили на фронт. На другой день я вернулся в деревню. Там стояла угнетающая тишина. Кругом все плакали: дети, бабушки, женщины. Это был неспокойный день, все в этот день плакали. И уже машина за машиной отправляли людей на фронт.

Через три дня нас, ребят-подростков, собрали в школе. Сказали: «ребята, учеба ваша прекращается. Никакой учебы! Будем помогать фронту, работать будем. Вы заменяете ваших отцов и старших братьев».

Практически, к началу войны, мне тогда только пятнадцать стукнуло, я семь классов кончил, был готов к любым событиям. Потому что мой старший брат был не совсем грамотный, но очень хороший человек, знающий, он предупредил меня примерно за месяц до начала войны, чтобы я ко всему присматривался, все запоминал. Потому что, говорит, нас заберут скоро, война будет. А я ему возразил:

– Не может этого быть.

А он говорит:

– К сожалению, да. А нас заберут в первую очередь. И ты останешься за меня. Останетесь мать и ты, вдвоем.

А средний мой брат к этому времени уже служил на Дальнем Востоке. И действительно, где-то через неделю нас уже разделили по бригадам, и мы начали трудиться. Трудились, конечно, как все: сено косили, поля пололи, за скотом ухаживали, пасли его. В общем, вся деревенская работа легла нам на плечи.

А я уже был готов к взрослой жизни, потому что мой старший брат меня всему научил. Мне было десять лет, а я уже трактор водил, пахал, сеял. Брат отдыхал, на охоту ходил, а я за него работал. И у меня все получалось. Сначала я работал на колесных тракторах, потом уже на гусеничных.

Короче говоря, я уже был готов. И вот, через неделю меня вызывает председатель: «замени брата, сядь за руль!» Куда тут денешься? Пришлось. И вот, на этих сельскохозяйственных тракторах: гусеничных и колесных я проработал до конца 1943 года.

Я не был лентяем. Вставал очень рано, работал допоздна, ночевал в полях. Короче говоря, мы были механизаторами и дневали-ночевали там. А отдыха у нас совершенно не было. Тут пошли палатки, в магазинах ничего не стало. Даже соли не было, чтобы приготовить пищу. И мы вынуждены были питаться несоленым варевом.

Но постепенно-постепенно где-то что-то покупали, где-то что-то продавали, меняли на соль. В общем, жизнь немножко наладилась. Первый год я работал в колхозе «Партизан». Я тракторист был на машинно-тракторной станции. Получал я двойную зарплату: часть зерном, а часть деньгами. И я удачно поработал и очень хорошо заработал.

Мы жили с матерью вдвоем, и в тот же год, осенью, я внес в фонд обороны семьдесят пять рублей. Мне привезли целую машину пшеницы, но я взял себе только два мешка, а остальное отдал в фонд обороны. Потому что везде писали, что надо помогать фронту, сдавать в фонд обороны.

И по итогу следующего, 1942 года, я уже был знаменитым. Обо мне писали в газетах, в «Челябинском рабочем», и по итогам года меня премировали велосипедом. Пешком я уже не ходил, ездил на велосипеде. А в ненастные времена охотился с ружьем. Оно было хорошее, двуствольное, им меня тоже премировали за хорошую работу.

1943 год был очень удачный по климату, и мы получили замечательный урожай. Я получил в качестве премии полторы или две машины зерна. Большую часть я отправил в фонд обороны. И у матери был сундук. В каждой семье раньше были сундуки: маленький, средний и большой. Большой был как современный диван, высотой примерно сантиметров семьдесят. И мы всегда там зерно хранили.

Мать мне говорит: «давай заполним зерном этот сундук, и пока нам хватит. А остальное пусть везут на фронт». Так и сделали, сдали весь хлеб в фонд обороны. А деньгами мне дали около восьмисот рублей, и половину я тоже отдал в фонд обороны.

Ребят, моих одноклассников, забрали 8 ноября 1943 года, а меня 13-го. Ну, так группы комплектовали. Приходили в военкомат, конечно, все со своей одеждой. И я попал в Челябинское военное авиационное училище. Преподавателями там были раненые летчики – командиры, офицеры. И один из лейтенантов, когда с нами познакомился, сказал: «ребята, жаль мне вас! Очень жалею вас. Вот я был такой же, как и вы. Как вам помочь, я не знаю, но попытаюсь». Он говорит: «если вы попадете к нам в училище, через месяц вас уже не будет. Смотрите сводки: по триста наших самолетов сбивают в день. А в каждом самолете по два-три человека. И от вас даже пыли не останется!»

И вот, он как-то нашел время, собрал нас. А мы еще основную комиссию не проходили: годный или негодный в летчики. И он втихаря нас собрал и сказал: «вот завтра у вас комиссия, первая комиссия. Будет центрифуга: тебя сажают в кресло, завязывают ремнями и сильно крутят, очень много оборотов. Потом мгновенно кресло останавливается и приказывают встать. Если ты встал и не упал, значит годен. Если упал – все, равновесия у тебя нет».

И таким образом, из двенадцати человек шестеро «отказались ехать в это училище». В том числе и я упал после этой центрифуги. Вторая комиссия была еще хитрее. Сидишь. Тебе командуют встать и идти по дорожке. Доходишь до середины дорожки, и она проваливается в бездну. Я шел, упал. Удачно упал, мягко. Мне командуют: «встать!»

Я встал, и только поставил левую ногу на землю, у меня закружилась голова и я упал. И вторую комиссию я тоже не прошел. Другие комиссии были не такие хитрые. В общем, нас не взяли в летчики. Из двенадцати человек восемь отправили в пехоту, в том числе и меня.

Дальше пошла учеба, подготовка на автоматчиков, минометчиков. Была краткая подготовка. Я попал в лагерь под Чебаркулем. Это были бывшие овощехранилища, они были пустыми. И их превратили в казармы. Длина такой казармы была сто пятьдесят метров. Там было три отделения и в каждом отделении было по роте солдат, по сто человек. Матрасов не было, вернее, они были соломенные. И соломенные одеяла и подушки. Нам выдали старые шинели, ботинки больших размеров. Короче говоря, мы были там как заключенные.

И проходили военную подготовку как настоящие заключенные. Кормили нас очень плохо. Мы писали про это письма, я тоже писал. И вот, моя мать как-то сумела добраться до этого лагеря и привезти мне вещмешок с домашними припасами. И вот так нас наши родители поддерживали примерно полтора месяца.

За это время появились «слабосильные роты». Что это такое. А то, что люди не могли вставать, не могли одеваться и уже не могли идти. Это все от такого питания. А кого родители поддерживали, те могли заниматься: бегать, зарядкой заниматься.

А у других из восьмидесяти человек тридцать положили в больницу. Такое положение, конечно, было не нормальным. Мы, новобранцы, решили, что здесь какое-то вредительство, чтобы солдаты не попали на фронт. Собрались и решили, что нужно что-то предпринять.

И ночью, после отбоя, мы посовещались где-то около часа, и решили: или бежать на железнодорожную станцию и ехать на запад, или напишем письмо командованию, прямо Сталину. Судили-рядили и остановились на письме. А как отправить? Цензура-то не пропускала такие вещи.

И мы узнали, что завтра уходит маршевая рота на фронт. Мы написали письмо от руки химическим карандашом, запечатали в треугольник и передали одному бойцу, который шел с маршевой ротой на фронт. Удивительно, но письмо до Москвы дошло очень быстро, и через неделю к нам приехал генерал-майор с тремя офицерами.

В тот день, когда они приехали, мы были на стрельбище, стреляли из автоматов. Конечно, мы не знали, что такая комиссия приедет. Они к нам приехали, генерал поздоровался с нами и спрашивает:

– Ну как, ребята, отстреляли?

– Хорошо, товарищ генерал!

– Ну а все же, у кого отличная стрельба, пятерка, поднимите руку!

И около семидесяти процентов стреляли отлично. Генерал обрадовался, достает из кармана наше письмо в треугольнике и спрашивает:

– Кто написал вот это письмо? Это ваше письмо?

Ну кто же скажет, что это он написал? Конечно же, никто не сознался. Он говорит:

– Ну ладно, с цензурой у вас тоже правильно. А то, что здесь написано – все правильно! Мы уже разобрались. Вас кормили из рук вон плохо, пьянствовали тут.

А наш командир полка рядом с ним стоял. Он был без руки, полковник. И молчал, потому что сказать ему было нечего. И вот генерал говорит:

– С сегодняшнего дня вы все это обмундирование с себя снимите и вас переоденут. А сейчас идите обедать. После обеда мы с вами еще встретимся.

Мы пришли обедать в столовую. Заходим – е-мое, все деревянные столы и скамейки выбросили. Стоят настоящие столы, стулья, на столах большие «пузатые» кастрюли, из них пахнет так хорошо и приятно. Миски новые. Вот как хорошо поработали за одну ночь.

И вот, сели за стол. Впервые рисовую кашу с маслом поели. Впервые компот выпили. И впервые белый хлеб попробовали, целых двести граммов. И вот, после этого вышли, построились. Генерал говорит:

– Ну что, товарищи бойцы, обед понравился?

– Да, товарищ генерал!

– Наелись?

– Никак нет, товарищ генерал. (Смеется).

– Вот что, ребята. С сегодняшнего дня вас так, как сейчас, будут кормить две недели. А через две недели вас отправят маршевой ротой. Занимайтесь, не обижайтесь на командование! У вас тут было вредительство. А вашего начальника продовольствия мы расстреляли.

А кто-то говорит:

– Товарищ генерал, а почему без суда и следствия? Перед нами его надо было расстрелять!

– Правильно говоришь. Но мы не вытерпели такого издевательства перед вами. Я, – говорит, – сам лично взял его и застрелил!

Но как? То ли правда, то ли нет. Может быть, и правда. Его же отстранили, может где-то там кокнули. Но, вот так.

И вот, кормили нас так в течение двух недель. Появилась рисовая каша, хлеб разный: черный, серый; американская тушенка появилась. На десять человек большая банка. Намажем, значит, на хлеб и с удовольствием ели эту тушенку. И представляете, уже через неделю, фронтовые песни запели, когда шли в столовую.

И вот потом отправили нас на запад. Дорога на фронт была нелегкой. Нас отбирали по дороге, комплектовали. Кругом шли на фронт – тайно, явно, пассажирскими вагонами. Нас посадили тридцать человек в вагон и отправили в сторону Харькова. Моих товарищей тоже отправили кого куда.

Мои братья уже были на фронте. На старшего брата, к тому времени я уже знал, пришла бумага, что он пропал без вести. И я боялся не успеть отомстить фашистам. Я говорил: «ребята, наверное, мы не успеем, война закончится!»

И нас загнали под Харьков, где в конце 1943-го – начале 1944 года произошло крупного сражение, где наши немцам проиграли. Там немцы уничтожили две наши армии. Одна из них была танковая. По-моему, ее командующим был генерал Шапошников. Крупное поражение там потерпели, и наших там окружили.

И вот, нас направили на прорыв этого окружения наших войск. Там были очень сильные бои, не хуже, чем под Сталинградом и Курской Дугой. Я попал в артиллерию, наводчиком 120 миллиметрового орудия.

По немцам мы успели выпустить всего-навсего три снаряда. Подошли резервы с Урала, с Сибири, немцев окружили и ликвидировали. И вот, я очень хорошо помню сводку, что погибших немцев было всего двести семьдесят тысяч человек. Их трупы на грузовиках куда-то увозили, хоронить-то их кто будет?

Мы спрашивали офицеров, а они нам говорят, что они сейчас, наверное, где-то в общей яме лежат. Завалили, а потом закатали землей, и все. Кстати, и с нашими так тоже делали.

И вот, мы боялись, что не успеем на фронт. Но на фронт я все же попал. Это было 6 июня 1944 года на Западной Украине. Мы ехали поездом, и нас разбомбили три немецких самолета. Но поезд как-то выкрутился, спрятался в лесах, и у нас один вагон, хозяйственный, загорелся. Но люди не пострадали.

Нас выгрузили, и мы попали в руки наших украинских партизан генерала Ковпака. Он нас взял под свою защиту. А эта партизанская армия жила в большом-пребольшом поселке таком, в лесу прямо. Палатки там, землянки были, жили своей жизнью. И мы даже не поверили, что партизаны могут так жить.

И вот, нас там переодели. Вместо ботинок дали кирзовые сапоги, одежду уже такую – фронтовую. И кормили нас там очень хорошо. И в результате что получилось? Мы днем спали, а двигались только ночью. Как наступает темнота, начинается наше движение. И за ночь мы преодолевали от пятидесяти до семидесяти километров.

Начиная от бандеровских поселений до реки Сан, Сандомира, мы шли почти три недели. Мы шли с полной выкладкой: автомат, вещмешок, гранаты. И вот мы прошли мимо Львова. Мы думали, что во Львов обязательно попадем. Но его взяли наши войска на день раньше, а мы мимо прошли.

Я никогда не думал, что у нас, в СССР, были такие красивые города. Это настоящий город европейского типа. Такие чистые дома, чистые улицы, такие музеи! Мы удивились, что у нас такие города есть. Мы там проходили, всего два дня были и тоже своим ходом. И мы шли дальше.

И вот, на реке Сан, в городе Сандомир, мы заменили пехоту. Пехоту заменяли только ночью. Они встали и ушли, а мы заняли их места. И на следующий же день мы заразились вшами. Потому что там землянки и окопы, кто там будет где мыться и соблюдать гигиену? Бань не было, ничего не было.

И вот, через три дня мы такие вшивые были! Везде, и по десять-пятнадцать штук. А они такие жирные, белые, упитанные, кусаются и кровь пьют, понимаешь. И что же делать?

Тут нас старшие солдаты стали учить: соберите сушняк. Мы по три-четыре человека собираемся, собираем сушняк, втихаря разжигаем костер, снимаем белье и вытряхиваем в него. И так они, сволочи, горели, прямо со звуком таким лопались там. Как все равно что зерно жаришь. Звук такой же.

И вот, мы целую неделю боролись с этими вшами. Потом нас ночью по тревоге подняли, посадили на машины, на грузовики. Я запомнил, у нас командир бригады был по фамилии Столет. Полковник Столет. Он встречает нас и говорит: