Монах Ордена феникса

13

В харчевне «Скотское состояние» не было веселого пьяного гама, дыма табака, извечных запахов жареной рыбы, мяса, капусты и пива; был только хромоногий, угрюмый владелец, ленивым движением протиравший чистую, от отсутствия посетителей, стойку, и одно спящее тело, храпящее за дальним столом в полумраке. Свет из дверного проема померк – его заслонила фигура вошедшего, и трактирщик оживился, но увидев священника в старой, поношенной рясе, стал еще угрюмее. У него была надежда, что зазвенит денежка, и теперь она умерла.

Священник был явно не в лучшей форме – ряса залатана во многих местах и испачкана, из под капюшона, помимо черных курчавых волос и сверху и снизу головы, виднелись только глаза и нос, сморщившийся в брезгливые складки. Священник осмотрелся так, словно бывал в таком заведении впервые и, хромая, подошел к стойке. Он заказал мяса, вина, картофеля – все, что в теперешнем положении Импереды было неслыханной роскошью, мало того, по стойке покатилась монета – еще Эгибетузская, золотая, осчастливив темную тишину помещения приятным, мелодичным звоном.

– Мать честная, это откуда такая прелесть? – не сдержался трактирщик, вцепившись в монету так, что ее, наверное, не выдернули бы у нее и у мертвого.

– Заначку распотрошил, – сказал священник.

Он вел себя странно. Протер пальцем стойку, подозрительно посмотрел на вино, сказал: «настоящее», потыкал пальцем в мясо, а потом, словно решившись, отнес за столик и начал есть. Трактирщик – сам голодный – смотрел на едока удивленно – смотреть больше было не на что, а потом, не выдержав, подсел к странному священнику. И оказалось, что священник вообще словно из другого мира: последних новостей не знал, и стал благодарным, хоть и невольным слушателем.

За два года союзные страны Алексия и Степь разнесли бывший Эгибетуз в пух и прах, казнив Аэрона на дворцовой площади, после чего пала Истерия, Либераза, объединившись в империю, название которой и было- Импереда. Выжимая из страны последние остатки денег, людей, скота и ресурсов, Импереда вела кровопролитные войны со всеми соседними странами, которые тоже объединились в союзы, и теперь эти союзы претендовали на главенство над миром.

– Либо получится Великая объединенная страна, либо, и скорее всего, люди просто перебьют друг друга, – вздохнул трактирщик, – как не стало великого Алеццо, так все наперекосяк пошло…

–Кто такой Алеццо? – спросил священник.

Рассказ про святого Алеццо дэ Эгента затянулся на пару часов, в течении которых в кабаке не появилось никого нового. Священник поел, распрощался с кабатчиком, и, с явным облегчением, вышел на воздух.

Эгибетуз был другим. Величественная ранее Стена мрачно и гнетуще висела над дорогой, ворота поднимались с противным скрипом. Столица была пустой, грязной, кругом воняло тухлятиной, немытыми людьми, лошадьми, посередине улицы текли сточные воды, дома, даже каменные, стали уродливыми, темными и топорно- примитивными сооружениями.

Людные некогда улочки пустовали, разрушали пустоту лишь изредка проходящие старики, калеки или женщины – тощие, шатающиеся и безразличные ко всему. Базары с вечно шумящими на них скоморохами оглушали тишиной, как в пустыне, зато виселицы по хозяйски расположившиеся на площадях и вдоль домов, были заняты истлевающими телами – все как один обворованными и раздетыми.

– Тяжелехонько после белых палат больницы привыкать к этим рассадникам клопов, – думал Альфонсо. Сингассия (она же, по старому, Хандыга), не была оплотом чистоты и порядка, но там, по крайней мере, не вляпаешься в лошадиную лепешку, не ходят коровы по главной площади, есть канализация и не воняет так сильно.

Еда в кабаке была подозрительной, но зато, стопроцентно натуральной –от слова «консервант» кабатчика бы разразил удар, а если ему рассказать из чего, лет через пятьсот, будут делать колбасу, то он бы точно сдал Альфонсо инквизиции. Да и желудок не хотел знать, что такое анти санитария до тех пор, пока не ощутил себя полным.

Как сказал кабатчик, дочь короля пропала из осажденного замка, не понятным образом, и в этом видели последнее деяние святого Алеццо, также пропавшего без вести; всех слуг казнили вместе с королем, он даже объяснил Альфонсо, где находится общая могила, и теперь, стоя у памятного камня, Альфонсо в полной мере чувствовал черную пустыню внутри себя, а еще пистолет, который он нацепил под рясу, шесть магазинов к нему, четыре гранаты на поясе и бронежилет, который был хоть и лёгкой серии, нотяжело прижимал к земле своим весом.

Иссилаиду повесили что стало с его ребенком было неизвестно. Альфонсо не смог ее спасти. Даже ценой смерти лучшего друга.

Одиночество и тоска сжали голову Альфонсо, выжимая из нее слезы – но слез не было, была горечь, чувство вины, слабость, да еще и живот заболел – ввернул свои низменные ощущения в святой мрак высоких экзистенциальных переживаний. Стоя у могилы, Альфонсо потерял чувство реальности, замкнулся в себе, но все равно услышал топот стражи, нутром почуял, что это за ним, и даже не сопротивлялся, когда королевская стража скрутила его, решительно, но, впрочем, осторожно, чтобы не сломать чего, а, увидев, что он не сопротивляется, вообще отпустила.

– Простите, герцог дэ Эстеда, – мужчина в зеленом камзоле, странной, сплюснутой шляпе с двумя перьями на ней, подошел к Альфонсо и слегка поклонился.

– Я начальник дворцовой стражи, граф Дрюон. Нижайше прошу меня простить, но ее королевское величество велела привести Вас к ней как только Вы появитесь.

– Раз велела, то веди, – хмуро сказал Альфонсо. Ничего хорошего он не ждал, но вороненая сталь пистолета за поясом придавала уверенности, обещала безопасность и силу, не доступную всем остальным.

Его правда отняли, когда обыскивали, как и гранаты, которые, если бы знали, как они действуют, даже не взяли бы в руки. Да даже не подошли бы к ним – дураков нет.

– Кольцо только не трогайте, иначе нас всех на куски разнесет – сказал Альфонсо, с тревогой глядя на то, как гранаты поплыли в руки стражи. Впрочем, стража рассматривала невиданные штуковины не с меньшим опасением, причем именно за кольца их и хотела взять, думая, что их приделали для того, чтобы было удобнее носить.

– Черт возьми, дайте сюда, я их сам в сундучок положу, и пистолет давайте, не то пристрелите, кого-нибудь, ненароком…

Альфонсо раньше никогда не испытывал столь сильного чувства вины, тем более, чувства покорности; никогда бы он не отдал добровольно, без боя оружия, способного сохранить ему жизнь, но теперь, шагая по гулким, потускневшим от горя и разрухи дворцовым коридорам, он с парадоксальной радостью желал себе наказания, желательно, с пытками. Почему то ему казалось, что чем сильнее он будет страдать, тем легче будет у него на душе, как будто мертвые будут меньше на него злиться.

–Я вестник смерти, – думал Альфонсо, все, кому я был дорог-умирают.

– Вы желали меня видеть, Ваше величество, – Альфонсо поклонился королеве. Та слегка кивнула головой и стража отошла на два шага назад.

– Значит, ты снова вернулся из небытия, – сказала Эгетелина, и чуть дернула губой. Она была бледна, худа, худее, даже, чем раньше, под глазами темнели синяки, а коже на лице и шее обвисла. Волосы потускнели, а глаза блестели усталостью. И…Неужели тревогой и страхом?

Как там Лиззи говорила – келлоган? Что там, в коже, придает ей упругости? Что-то связанное с калом, это точно. Что там за мази у нее были, против мимических морщин?

– Да, Ваше величество.

– Ты, вопреки приказу Аэрона, передал ее в руки правителя Лаги, тем самым предал ее. И, при этом, спас, угадав самую безопасную страну, каким то чудом. Отведи ты ее в Истерию, ее зарубили бы на площади. Видимо, мы с ней должны быть тебе благодарны. Но, к сожалению, теперешняя королева Импереды приказала заковать тебя в цепи в темнице, едва только ты объявишься. Никто, впрочем, кроме нее не ожидал, что и на этот раз ты всплывешь, как…

– Да понятно, как что, – раздраженно, подумал Альфонсо, – опять все сначала. Только теперь у меня нет стремлений, нет цели, не ради кого жить и мне плевать на свою судьбу.

–…как щепка в проруби. Всей душой я с тобой, но невыполнение приказа королевы – смерть в жутких мучениях. Так что… стража, уведите.

– А кто королева то? – спросил Альфонсо, уже когда его уводили под руки.

– И почему не король? Здесь что, тоже матриархат, как в Тайге у амазонок? – подумал Альфонсо, уже сидя в темнице. И если бы его хотели пытать побольнее, то лучше пытки придумать бы не смогли: его заперли в ту же темницу, в которой он сидел с Лилией – остался даже тазик, в котором она мылась, сиротливо лежало платье на лавке; Альфонсо лег на солому, сжался в клубок у стены, не смея тревожить лежащую красную тряпку; на полном серьезе он вот-вот ожидал услышать бесконечную, бойкую болтовню ведьмы, отчетливо, впрочем, понимая, что просто сходит с ума.

– Сволочи, – рыдал Альфонсо внутри себя, – лучше бы на дыбе пытали. Все не так было бы больно.

–А впрочем, – подумал он, немного успокоившись, – дойдет и до этого.

Никогда бы, еще два года назад, не подумал бы он о том, что будет желать пытки, как избавления от страданий.

Где то в мрачных недрах башни – тюрьмы, кто-то надсадно выл, стучал по прутьям решетки чем то твердым – наверное, головой, кричал, чего-то. Иногда страже надоедало его слушать и узник получал ногами по… не известно по чему, но крик осекался, и на время переставал быть слышимым. А потом начиналось все сначала. Луч солнца, умудрившийся протиснуться через маленькое окошко, попал Альфонсо прямо в глаз, и пришлось двигать телом на целый сантиметр, чтобы его не слепило.

Это были его единственными заботами. Ну и вши, конечно, с непривычки, вызывали брезгливость своим шевелением под одеждой.

В узницу, в сопровождении запыхавшейся стражи влетел Дрюон:

– Ваша светлость, не извольте гневаться, но мне приказано срочнейше доставить Вас во дворец. Вас желает видеть сама королева Импереды.

Последнее, про королеву Ипереды, он сказал полушепотом, при этом вздрогнул – боялся ее что-ли?

– А покушать, дадут? – Альфонсо и не подумал встать с соломы, лишь соизволил повернуть голов, оторвавшись от философского созерцания потолка в сторону созерцания ужасно взволнованной физиономии Дрюона, и снова попал в луч солнца левым глазом.

– Покушать? – Дрюон был озадачен, – как вы можете думать о еде, когда Вас ожидает суд Самой…?

– И что теперь, голодным идти? Меня, может, прикончат сегодня, а я пожрать не могу, напоследок…

Альфонсо, конечно, лукавил: последнее, что он хотел сделать напоследок, так это пожрать, но то, что он понял про эту страшную, жестокую и сверх великую королеву, заставляло его относиться к ней с протестующим пренебрежением. «Плевал я на все авторитеты мира, смерть, и та меня не пугает» – вот что он хотел сказать великой королеве.

И похоже, ему удалось донести свою мысль куда надо. По крайней мере карета неслась с поразительной скоростью, либо сбивая, либо унижая грязью из под колес зазевавшихся прохожих. По дворцу Альфонсо протащили за руки чуть ли не бегом, под осторожный, но интенсивный шепот собравшихся вельмож, и пройти небрежной походкой ему не удалось, зато, когда его швырнули на колени, он посмотрел интригующей королеве прямо в глаза, и усмешка застыла на его губах. По толпе прокатился изумленно- испуганный вздох.

Королева была невысокой, стройной женщиной с тонкими руками, длинными волосами и голосом, стальным оттенком которого отбивал охоту спорить с ним. Эгетелина, сидевшая по правую руку с королевой, явно боялась ее, как и сидевший по левую руку мужик, белый, как мел, дрожащий, как лист на ветру и заикающийся от волнения. Видимо, старший советник, хотя, судя по тону разговора, королева явно с ним никогда не советовалась.

– С организаторов бунта содрать кожу живьем, прилюдно, на площади. Дезертиров отловить и повесить, только так, чтобы пальцами ног они касались табуретки, стоя на носочках. Пускай эти твари, которые шатаются по городу и ноют, что им нечего есть, поймут, что сейчас война и некогда сопли распускать, когда кругом враги.

– К-к-конечно, Ваше величество, в-в-все исп-п-п-олним…

Великая повернулась к Альфонсо, и злое выражение ее глаз стало еще злее. Из противоречивого бесстрашия Альфонсо улыбнулся еще наглее, даже попытался встать с колен, но получил кулаком по макушке от стражника с яростным указанием: «сидеть, пока тебе не позволят встать, холоп».

– Так это правда, – сказала Алена, нынешняя королева Ипереды. Черты ее лица сквозь маску жесткости и жестокости были едва различимы, но еще не были стерты, и Альфонсо ее узнал. Он заметил и смятение, и вспышку в ее глазах, и то, что она осеклась на первом звуке своей фразы.

– Добрейшего утра, Ваше величество, – сказал Альфонсо.

Алена молчала в гробовой тишине. Знавшие ее вельможи думали, какую страшную кару готовит Великая королева своему главному преступнику, не знавший ее теперешнюю Альфонсо, видел, что она не может совладать со своими эмоциями. Наконец:

– Дамы, господа, – громко крикнула Алена, – сегодня свершилось одно из самых богоугодных дел в истории Импереды!

– Переды, переды, переды, – отразилось эхо от потолков и Альфонсо, невольно, прыснул со смеху. Дебильное все-таки название дали они новой стране.

Большие глаза королевы сузились, а губы искривились в особо гневном оскале, обнажившим белые, маленькие зубки. Даже солнце потускнело, даже стоящие в третьем ряду зрители от эпицентра бури злости, мысленно крестились, чтобы она пронеслась мимо них. Лишь Альфонсо, по незнанию, продолжал улыбаться, как дурак. Приговоренный к жуткой смерти дурак.

– Сегодня в наши руки попал самый злостный, самый опасный богохульник, еретик, слуга самого Сарамона – Альфонсо дэ Эстэда! В минуты самой страшной опасности, он предал нас всех, бросил на произвол судьбы и теперь, явился, трусливо поджав хвост, умолять о пощаде!

– Что-о-о-о? О какой пощаде? Да я…

–Заткнись, демон! – крикнула Алена и Альфонсо, получив пинок в спину от стражника, распластался на полу.

– Я прошу нашего архиепископа вынести вердикт по поводу сего исчадия ада!

Из толпы вышел –точнее, его вытолкали, сутулый, запуганный старичок в не очень чистой мантии, загнанно огляделся, тихо проговорил:

– Конечно, столь сильные прегрешения…заслуживают сурового наказания… дабы отвести души колеблющиеся от… деяний Сарамоновых и позволить душе еретика отправиться в царствие небесное.

– Какое наказание следует применить к этому исчадию ада? – Алена говорила столь грозно, что Архиепископ чуть не упал, побледнев до полного отсутствия цвета на лице. Эх, был Бурлидо, где он теперь? Уж он умел приговаривать еретиков к пыткам.

– Сож…жение на костре… Конечно, с предварительным отрубанием пальцев рук и ног, оскоплением, выжиганием глаз, прижиганием каленым железом, дроблением костей кувалдой…

– Быть посему, – удовлетворенно сказала Алена и откинулась на спинку трона своего отца своей прямой, как палка, спиной. Причем, при слове «оскопление», ее лицо исказила улыбка, едва заметная, но красноречивая. – Завтра на рассвете, приговор начать приводить в исполнение, чтобы к полудню уже очистить душу еретика священным огнем.

– В кого же ты превратилась, принцесса Алена? – тихо, глядя ей в глаза, прошептал Альфонсо.

– В кого ты меня превратил, – также тихо проскрипела Великая королева, а потом крикнула:

– Стража! Хорошенько покормить, напоить, и не дай бог он покончит с собой в узнице – тогда его место займете вы все, во главе с начальником тюрьмы. Свободны.

К приговору Альфонсо отнесся равнодушно, также как и к материнской опеке всей стражи тюрьмы, вплоть до начальника, вкусной еде и отправлению естественных нужд человека под пристальным взглядом нескольких людей, как в театре. И эти люди готовы были вытащить его из отхожего ведра, если бы Альфонсо предпочел захлебнуться дерьмом, нежели терпеть все наказания. Однако спокойствие приговоренного привело стражу в ступор и шок: Альфонсо поел, посидел на ведре, и теперь, насвистывая мелодию, ковырял соломинкой в зубах. Никто не видел, какой ад творился у него в душе, а посему, никто не видел истинной картины его внутреннего состояния и не знал того, что, по сути, его казнили ещё там, в Аббусино, когда застрелили Лилию.

В их глазах Альфонсо дэ Эстэда был святым мучеником, презирающим пытки и смерть, и таким остался навсегда, замерев героем в лживых легендах и не менее придуманных рассказах болтунов.

Лязг ворвался в мысли Альфонсо посреди ночи, едва он только задремал. Снилось что-то мутное, не различимое, но приятное и раздраженный крик: «да оставьте меня в покое до рассвета, козлы!» сорвался с губ сам собой. В узницу вошла – влетела Алена, в черном, как ночь, плаще, за ней спешил начальник тюрьмы:

– Ваше величество, он опасен, Ваше величество, позвольте хотя бы мне защитить Вас!

– Прочь! Оставь нас наедине!

– Ваше вели…

– Пшел, сказала!

Начальник тюрьмы поклонился, удалился. Алена остановилась, словно не зная, что дальше делать.

– Ну как Вам, герцог дэ Эстэда, Ваш приговор? – от волнения, которое явно прорывалось наружу, Алена снова стала называть Альфонсо на «Вы», не замечая этого.

– Суд Вы, конечно, сильно упростили, – ни слова мне сказать не дали, ни адвоката ни позвали…

– Скотина!! Тварь!! Ублюдок, мразь, козел!! – Алена, вдруг, словно сорвалась с цепи, принялась молотить сапогом Альфонсо в живот, – встать, когда с тобой разговаривает королева!!

– Да иди ты к черту!! – Альфонсо поймал ее за ногу, дернул на себя; дорогой, кашемировый сапог слетел с ноги, королева грохнулась на пол, на спину. Альфонсо прыгнул на нее сверху, с намерением успокоить ее и тут же получил удар кулачком по лицу, потом еще раз, еще раз…

– Всю жизнь мне испортил!! Ненавижу тебя!! Ты предал меня, предал отца, предал Эгибетуз!!

– Да успокойся, уже истеричка!!– возопил Альфонсо, поймал мелькающие в темноте руки королевы, прижал к полу: и твой отец и твой Эгибетуз были обречены, как и ты!

– Знаешь, под скольких королей мне пришлось лечь, чтобы выжить в этом аду? Меня передавали победителю, как знамя, как ключи от города, пока я не прирезала этого жирного борова, короля Алексии!!

Алена начала задыхаться, потом пинаться ногами, но это было бесполезно и она быстро устала.

– Я знала, что ты вернешься! Знала, что ты придешь за своей садовницей, этой шлюхой! Мир катится в пропасть, кругом война, калеки, смерть, голод, болезни…

Теперь она уже рыдала, судя по звуку.

– Ну в этом я не виноват. Я хотел все это предотвратить, но оказалось, что это особенности человеческой сущности – постоянно хотеть большего и со всеми подряд воевать…

–Слезь с меня, – крикнула Алена, – иначе я позову стражу!

– Да нужна ты мне. Я сдохну завтра, мне уже плевать на то, что будет с Дальним Востоком…

–С чем?

– С Дальним… а, долго объяснять. Да и не зачем.

– Иссилаиду повесили через два дня после казни отца. Ребенок родился мертвым, – сказала Алена и всхлипнула.

Альфонсо молча сел на свое ложе из соломы. Алена села на пол, покосилась на платье, лежащее на лавке:

– Не знала, что монахи носят платья. Тем более, оно уже не модное, – Алена поднялась с пола, отряхнулась, как могла, пошла к двери.

– Пока, королева, – буркнул Альфонсо, – прости меня за все.

Алена судорожно вцепилась в решетку двери, долго стояла, кусая губу. А потом кинулась к Альфонсо на грудь, зашептала, прямо в ухо, обжигая страстными словами:

– Спаси меня, Альфонсо. Они убьют меня, я это знаю, я это чувствую. Они готовят восстание, смуту, засаду, я не знаю точно, что, я даже не знаю, возможно, моя мать в сговоре с ними, но мой советник, мои министры, даже этот заморыш архиепископ – все против меня.

Это было неожиданно.

– Кругом война, кровь, смута, болезни. Я не могу так больше жить…Давай сбежим, вместе, куда нибудь далеко –далеко. Хоть в Лес, к диким зверям, все равно они не такие жестокие, как эти люди. Пусть ты меня не любишь, пусть никогда не любил, но я умоляю тебя – спаси меня. Пусть я буду даже собакой, лежащей у твоих ног, но это все равно лучше, чем здесь…

– Э, мать, как тебя припекло! – проговорил Альфонсо, пытаясь оторвать от себя королеву, – мы так-то, в узнице.

– Ты прав, – всхлипнула Алена, – они не выпустят нас с тобой. Я сама приговорила тебя, и теперь, способствуя побегу страшного еретика, тоже отправлюсь на костер…

–Ну и пусть! – решительно крикнула Алена, – пускай меня сожгут, только рядом с тобой. Пускай пытают, пусть рвут на части, лишь бы перед смертью видеть твое лицо…

– Есть вариант видеть мое лицо и без пыток, – задумчиво произнес Альфонсо. – Ты знаешь, куда дели те вещи, которые я принес с собой?

В узницу вбежал начальник тюрьмы, с факелом, готовый рвать на куски всех, кто причинит зло его королеве, позади толпилось пять человек стражи, которые вытягивали головы, пытаясь разглядеть, что происходит за широкой спиной начальника.

– Ваше величество, с Вами все в порядке? – обеспокоенный начальник тюрьмы остановился, в нерешительности. В свете факелов стало видно, что в всклокоченных волосах королевы застряла солома, отчего она была похожа на жертву изнасилования.

– Что со мной может случиться? – раздраженно кинула в него словами Алена.

– Мы услышали шум…

– И полдня решали, посмотреть или нет?

– Ваше Величество, вы сами… – попытался оправдаться начальник тюрьмы, но Алена его оборвала:

– Мне нужны вещи, которые этот еретик принес с собой, я хочу, чтобы он показал мне их действие.

– Ваше величество, это опасно…

– Живо! – крикнула Алена и двое стражников, спотыкаясь, побежали исполнять волю королевы.

– За кольцо только не дергайте, – крикнул им вслед Альфонсо. Он ждал безрезультатности сказанного, ему почему – то казалось, что сейчас рванет, на всю тюремную башню, но этого не произошло: стражники несли гранаты так осторожно, что даже страх перед гневом Алены не смог их ускорить. Впрочем, Великая королева всея Импереды тоже неосознанно отошла в сторону.

Альфонсо взял в руки не пистолет – он взял в руки власть над шестью жизнями. Не спеша, проверил он обойму, снял пистолет с предохранителя – чтобы не опозориться, одел бронежилет. Стражники смотрели с недоумением – им и в голову не могло прийти, что то, что не имеет длину полметра, может убить шестерых здоровых мужиков за пять секунд.

– Иди сюда, – Альфонсо спрятал Алену за спину.

Он выстрелил; уже спуская курок, он вспомнил, что надо было Алене сказать, чтобы она уши заткнула, и тут же оглох сам – звук в замкнутом пространстве бил по голове и без пули. Звон пробиваемых пулями кирас смешался с диким, истошным женским визгом – Алена упала на колени посередине узницы и орала, совершенно не жалея своих голосовых связок.

– Да успокойся ты! – прикрикнул Альфонсо, поднял ее за руки, треснул по щекам.

– Они мертвы! Все до одного! Ой, сколько крови! – Алена прижалась к Альфонсо, стесняя его движения, начала дрожать, – как ты это сделал?

– Это не я, это калибр 9 миллиметров. Пошли, сейчас сюда все сбегутся.

Во дворе тюрьмы зазвонил колокол – собрат его ответил ему где –то в городе, а это значило, что теперь весь город знает, что сбежал преступник. Никто не знает пока точно кто и как, но что что-то случилось уже известно.