Страницы истории сельскохозяйственной науки ХХ века. Воспоминания учёного

От Черкасской слободы, переехав через Кутулук (приток Кинеля), Паллас пересекает выжженную засухой безводную степь с донником белым и желтым, цератокарпусом и выезжает прямо к Борской крепости. Крайний на юге форпост лесной растительности известный Бузулукский бор вызывает у него лишь беглую заметку: «Смешанный сосновый лес простирается вниз Самары почти беспрерывно даже до Красносамарска; да и лежащие от Борска к правому берегу Самары горные увалы по большей части обросли высоким смолистым лесом и чепыжником» (Паллас, с. 312).

Подытоживая свои впечатления по Кинель-Самарскому междуречью, Паллас отмечает: «… Дикая степь по большей части обросла высокою травою, и везде можно в оной завести пашни, так что в сей здоровой и плодородной стране можно было бы поселить еще несколько тысяч крестьян, коих бы труды богато награждались. Все переведенные сюда из многолюдных населенных стран России поселяне, в числе коих находится много мордвы, живут благополучно, да и многие другие земледельцы, в северных частях России стеснясь живущие и тощую пахотную землю имеющие, могли бы в сих тучных степях сделаться счастливыми» (Паллас, с. 310).

Повсюду отмечено множество сусликов, сурков и земляных зайцев. Привольны охоты на лосей и сайгаков. Много лис, менее медведей и куниц. Мало белок, много было выдр, бобров и кабанов, «но любящие звериную ловлю казаки скоро перевели этих зверей». По речкам Бузулук, Каралык, Иргиз и Чаган «ловят там диких лошадей для употребления себе в пищу. Но здешние степные лошади по большей части расплодились от ушедших дворовых лошадей. Сии дикие лошади водятся летом и зимою в гористой источниками изобильной степи: ибо в зимнее время они находят себе корм на горах, с которых бурным ветром снег сносит» (Паллас, с. 317).

Бузулук – типичное небольшое укрепление с широким валом и к лощине – с бревенчатой стеной. В крепости есть несколько пушек. «Между живущими здесь казаками находится много татар…» При впадении Тока в Самару описывается обширный солончак с морской полынью, клоповником, кермеком, солончаковой лебедою. Галофить (солелюбивые растения) особо привлекают его внимание, и Паллас становится непревзойденным их знатоком.

На подъезде к Погромному редуту Палласа поражает черная от недавнего пожара степь. «Но в таких малонаселенных странах невозможно оное зло отвратить; да и в том признаться должно, что обыкновение выжигать весною степи и очищать от сухих трав без повреждения лесов не токмо не бесполезно, но и служит к произрастанию кормовой травы» (Паллас, с. 322). Как известно, к таким же рекомендациям пришли и современные геоботаники – кормовики – после продолжительного изучения этого вопроса.

За Тоцкой крепостью появляется много могильных курганов. Соро-чинская – «самая знатная и большенаселенная крепость»: вал с рогатками, башни по углам и над воротами, в окрестностях – башкирские деревни. До нее добралась по высокой воде Самары экспедиция, посланная на больших лодках для основания Оренбурга. На память от нее остались брошенные якори. Под Новосергиевской крепостью Паллас занимается раскопкой одного могильного кургана и пытается датировать возраст погребения. Почти все курганы уже при Палласе были разграблены кладоискателями.

За Переволоками, крепостцой в 40 домов, внимание Палласа привлекает водораздел между Уралом (Яиком) и Самарой. По склонам много солончаков. Татищево – самая большая по яицкой линии крепость. В ней более 200 домов. Кроме драгун и казаков главной команды, по дистанции на форпосты ставят крещеных калмыков и башкир посменно на год. По инициативе полковника два дня проходил в присутствии столичного ученого гостя показ, как сейчас говорят, «художественной самодеятельности». Калмыки и башкиры пели песни под аккомпанемент турецкой скрипки (бива) и флейты-дудки (цур или кура) с двухструнным басом (хур) и татарскими гуслями (ятага), плясали, боролись, стреляли в цель из луков, играли в шахматы. Не прошло после этого и четырех лет, как все это войско встало под знамена Пугачева.

По дороге на Чернореченскую крепость (до 200 дворов) вся степная растительность посохла; аспект создают перекати-поле, цератокарпус и прочие ксерофиты (сухолюбы); по долине Яика много солодки, пойма его поросла обильно кустарником и тополями. В степи много саранчи, попадаются иногда фазаны. 1 июля Паллас выезжает в Оренбург. На этом этапе оставим мы экспедицию Палласа и попробуем подытожить ее результаты.

Полтора века прошло от путешествия Палласа по Заволжью до моего детства в Большой Каменке. Всего 7–8 поколений сменились от языческих жертвоприношений, игрищ, песнопений, а остатки языческих верований и обычаев после крещения «инородцев» интимно и подспудно переплелись с христианством и дошли до моего времени в виде обязательных молебствий о дожде во время упорной засухи, громких причитаний плакальщиц на похоронах и на мазарках в родительские дни, провожальных песен для невест с обязательным показом народу запачканных кровью после первой брачной ночи простынь новобрачных, кулачных боев на масляной неделе, освящения скота на Флора и Лавра и т. п.

Русский и мордовский «концы», несмотря на кулачные забавы на масленицу, «сосуществовали» вполне мирно. Каких-либо признаков «расовой дискриминации», ни в церкви, ни в школах, ни на горластых сходках не было; разве только парням с другого конца по молчаливому «закону» не полагалось ходить на «гулянки», и потому свадьбы между русскими и мордвой совершались редко. В церковной летописи села под 1868 г. имеется запись, что «племенная разность среди прихожан не составляет преграды к тем мирным отношениям, какими пользуются они в общежитии». Жители мордовского конца, давние переселенцы из Симбирской губернии, мирно ужились с русскими. Читая «Путешествие» Палласа, удивляешься, насколько разноплеменно было население Заволжья: татары, прежние «владельцы» Казанского царства (до 1552 г., года падения Казани под ударом Ивана Грозного), мордва, башкиры, чуваши, черемисы, калмыки, украинцы. И вся эта разноплеменная масса, разная по своим верованиям, обычаям, привычкам, культурным навыкам, на протяжении веков мирно переваривалась, переплавлялась в общем котле русской государственности и культуры; последняя же впитывала и сочетала культурные ростки разноплеменного происхождения и в результате дарила миру Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Толстого, Короленко, Чехова и других, отнесенных в результате проверки временем к сонму великих писателей.

Невольно на ум приходят стихи Блока о скифах:

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

В сгустке этих образов и идей, поданных в форме звучного отточенного блоковского стиха, сколько вскрывается пластов в истории родной страны и как пронзителен взгляд в ее далекое прошлое!

Самарское Заволжье времен Палласа представляло страну с огромными колонизационными возможностями. Целинная черноземная лесостепь с дубравами по понижениям рельефа, с высоким (в рост человека!) травяным покровом на севере луговой степи с ее защитным войлоком, постепенное к югу остепнение, иссушение и засоление местности. В сухих степях юга господствуют уже ксерофиты и галофиты. По долинам рек обширные лесные массивы, полные всякой дичи и зверья. Великая река Европы – Волга с массой крупных притоков, полная неизбывных (казалось бы) рыбных богатств.

По поймам рек – прекрасные луговые угодья. По степным просторам – высокопродуктивные пастбища для крупного рогатого скота и овец; ходили бессчетные стада сайгаков и табуны диких лошадей, беспощадно истребляемых казаками. После жестокого усмирения пугачевского восстания заселение Заволжья усилилось. Нагульное мясное скотоводство как характерный тип хозяйства того времени начало постепенно вытесняться распашкой степных просторов и развитием зернового хозяйства. Примитивное переложное земледелие с его «ленивкой», так картинно описанное Палласом, постепенно заменялось классическим трехпольем, систему которого я застал в двадцатые годы этого века. Самара, торговавшая во времена Палласа в основном кожами, шерстью, шубами, солью, икрою, постепенно превращалась в центр торговли зерном, поставляя на внутренний и международный рынок твердую пшеницу Белотурку.

Сплошная распашка при систематической плужной отвальной обработке, однообразная культура зерновых без применения навоза и тем более минеральных удобрений, систематическое выжигание травяного покрова и стерни и тем самым уничтожение благодатной роли степного войлока, снос снега в открытой степи зимними метелями в понижения, активизация процесса водной эрозии на склоновых землях Общего Сырта, установившаяся система общинного земледелия с его переделами по «душам», бесперспективная в отношении применения любых агрономических улучшений, – все это вело к последовательному истощению плодородия почв, обеднению почв гумусом, ухудшению водного баланса страны в целом и обострению влияния засух[13]. Лесопокрытая площадь последовательно сокращалась. Небольшая промышленность вся существовала на дровяном топливе, в результате чего истреблялись леса. Стада, лишаясь открытых пастбищ, направлялись в приселенные леса, постепенно оттесняя их от прежних границ и оставляя после себя жалкий, обгрызанный кустарник или то, что называл переводчик Палласа «чепыжник».

Глубочайшая коренная трансформация угодий за этот период видна из сопоставления, проделанного В. П. Муравьевым на основе сравнения современных данных с данными межевания земель, начатого еще при Екатерине второй и законченного при Александре первом[14].

На территории Куйбышевской области в ее современных границах, равной 53,5 тыс. км2, соотношение угодий изменилось следующим образом: пашни увеличились с 12 до 59 %, степи уменьшились с 49 до 20 %, леса – с 28 до 13 и прочие угодья – с 11 до 8 %. Подобные сопоставления, конечно, не обладают высокой точностью, но общие выводы из них бесспорны.

Что же касается качественных сдвигов в земледелии за этот длительный период, то их нельзя назвать иначе, как скромными. Набор культур в основном остался прежний. Среди главных Паллас отмечает яровую пшеницу, просо, озимую рожь, для юга страны – ячмень, а для севера – овес. В Казанской стране, как это ни странно звучит для уха современного селекционера, сеялась даже озимая пшеница, причем «сеялась несколько позже ржи и хорошо родилась». Между тем ни Безенчукская, ни Казанская сельскохозяйственные опытные станции после упорной полувековой работы не могут похвалиться зимо- и морозоустойчивыми сортами озимой пшеницы, пригодными для возделывания в засушливом Заволжье.

Нельзя ли объяснить этот факт резким остепнением территории и уменьшением защитной роли снегового покрова, необходимого для благополучной перезимовки озимой пшеницы?

При Палласе на Каме начал сеяться «волжский лен, который с добрым успехом размножается» и дает лучшую пряжу, чем «обыкновенный» лен. Таким образом, набор главнейших культур был уже тогда намечен опытом земледельцев, за исключением подсолнечника – пришельца из Воронежа в 60-х годах прошлого века, быстро завоевавшего себе место на полях Заволжья. Характерно, что Паллас нигде не упоминает о картофеле, хотя начало его культуры в России должно быть отнесено еще к царствованию Петра I. Как видно, в те годы он еще не дошел до Заволжья.

Сведения о сортовом составе культуры у Палласа крайне бедны и отрывочны. Одно лишь следует отметить, что знаменитая заволжская Белотурка, снискавшая себе мировую славу на хлебном рынке как самая высокобелковая пшеница, мука которой пригодна для выделки итальянских макарон, за последние полвека вследствие неумелого хозяйствования в значительной степени потеряла свои превосходные качества и уже не может конкурировать на мировом рынке с Манитобой, а она была селекционирована в Канаде на генной основе нашей же Белотурки.

Быстрое освоение целины Заволжья, как видно, обязано главным образом механизации. Описанные Палласом соха, сабан, волокуша и деревянная борона к концу XIX и в начале XX века начали быстро заменяться на «сакковские» плуги и железные бороны, а косы с грабельцами и серпы – на лобогрейки, жнейки, а в предвоенные годы и на сноповязалки. Ручной посев из лукошка заменили сеялки. При советской власти пришли на поля трактор и комбайн. Но всегда нужно помнить, что вся эта механизация способствовала в основном облегчению и убыстрению процесса обработки почвы, посева и уборки урожая; она несколько активизировала борьбу с сорняками, но она, основываясь на ложной теории необходимости обязательной отвальной обработки почвы, ничего не дала и не могла дать для прогрессивного повышения или, скромнее сказать, сохранения плодородия почвы.

О чигирном орошении Паллас упоминает позднее, когда он посетил Уральск. В Самарском Заволжье бахчи и огороды не поливались и были обречены на гибель в сильную засуху 1769 г., несмотря на то, что они размещались по сходу полой воды Самарки с высокой ее поймы. Как известно, широкое развитие орошения с использованием волжской воды началось только в девятую пятилетку, согласно директивам XXIV съезда КПСС. Удобрения на поля Заволжья пошли широкой рекой лишь к концу восьмой пятилетки.

Спрашивается: на какой же основе должны были расти урожаи по пятилеткам? И они не росли, а стабилизировались на низком уровне 8–10 ц/га зерна, а в газетах в эти годы печатались без конца обязательства о получении 100-пудового урожая! Заканчивая раздел о путешествии Палласа, нельзя не отметить его прекрасные описания природы Жигулей в их первобытной прелести. Нельзя пройти мимо заметок о редких пятнах нефти под Сергиевском, используемой тогда лишь в качестве дегтя и лекарства от чирьев. И это на месте современного второго Баку! Вот, собственно, и все, что можно взять из протокольных записей «Путешествий» Палласа по Самарскому Заволжью для сравнения с современностью.

II. Большая каменка Самарского уезда и Самарской губернии в начале XX века

И встает былое светлым раем,Словно детство в солнечной пыли… Саша Черный

Большая Каменка

От Самары до Большой Каменки считалось около 65 верст, или на современные меры почти 70 километров. Чтобы добраться до Самары в тот же день, необходимо было выехать в короткий зимний день на паре сытых лошадей затемно утром, попрощаться с приветливыми огоньками длинного ряда избушек «русского конца» Каменки, легко скатиться по логу речушки Каменки до широкой долины Сока, перебраться по жиденькому мосту на его левый берег и, вырвавшись из густых прибрежных зарослей ивняков на высокий уступ древней террасы Сока, увидать вдали слева прощальные огоньки лесничества, где жил в 6 верстах от села барин – лесничий Бржезинский. За ним – заснеженная равнина полей, мерно шагающие столбы телеграфа с таинственным гулом проводов. По дороге две затерянные деревушки – Тухловка и Солонцовка – с занесенными по крыши снегом избушками, а через 25 верст – большое волостное село Красный Яр с большой кирпичной церковью, с купеческими лабазами и амбарами. В весеннее половодье все зерно из них сплавлялось на баржах в Самару.

Далее, через 10–12 верст, – небольшое сельцо Белозерка, а за ним длинный-предлинный тяжелый подъем на Сокольи горы (отроги Жигулей). Когда поднимаешься на них, вся огромная долина Сока перед тобою; она уходит к Волге, теряясь вдали. Сок, омывая приметный Царев курган, впадает в Волгу. В устье его – старое село Царевщина. Мы же продолжаем свой путь в Самару. По дороге преодолеваем покатые спуски-подъемы, огибаем опасные провальные воронки, образованные в гипсоносных породах этого горного массива и, наконец, выезжаем в Старо-Семейкино, где обязательная остановка часа на три для кормежки лошадей и приятного чаепития с подкреплением вкусной домашней снедью.

Остается до Самары 25 верст по Семейкинскому шоссе. Отдохнувшие лошади бегут весело, но непрерывное движение крестьянских обозов набивает в январе такие раскаты и ухабы («шибли» на самарском жаргоне), что езда по дороге превращается в морскую болтанку с выбрасыванием седоков в глубокий снег на обочину. Чтобы избежать такой тяжелой «качки» на Семейкинском шоссе, иногда мы предпочитали ехать из Каменки прямо на Царевщину, а далее – по Волге, где местами дымились клубами пара опасные полыньи на быстринах. Этот путь был верст на десять длиннее первого, но менее мучителен для лошадей и ездоков. Часов в 10–11 ночи, приглушив колокольчик, въезжали в Самару при свете газовых фонарей и всегда с каким-то новым ощущением ритма жизни большого города и тревожным ожиданием чего-то нового, неожиданного. Так зимою…

А весной обоз со школьниками, отправлявшимися из Самары на пасхальные каникулы, выезжал из города «чуть свет», используя утренний заморозок; в Семейкино подкармливали лошадей, месили черноземную грязь, при спуске с гор смотрели с тревожным чувством на широкие полосы разливов Сока, к вечеру с трудом добирались до ночлега в Красном Яру, далее рано по утру месили солонцовую грязь, завязая по ступицу около Солонцовки и Тухловки, к полудню с частыми остановками для отдыха лошадей едва-едва доходили до парома. Опасной и длительной была переправа на утлом суденышке – пароме – через взбеленившийся, весь в водоворотных воронках Сок. И только к вечеру наш «молодежный обоз» одолевал последние пять верст пологого подъема по Каменскому долу и сопровождаемый лаем собак медленно въезжал в Каменку.

В летние погожие дни я тот же путь проделывал на велосипеде за 6–7 часов, а в последние годы, когда через Красный Яр и Солонцовку пролегла современная автострада с небольшим асфальтированным отвертком на Каменку, он занял на автомашине только два часа.

Большая Каменка – село большое. Потому так и называется. Более тысячи дворов! Распласталось оно по широкому долу речки Каменки, которая здесь же и берет свое начало в виде мощного источника холодной (зубы ломит!) воды, выбивающегося из основания «Русской горы». Невысокая, метров 80 высотою, сложенная пестрыми мергелями, столь характерными для Общего Сырта Заволжья, эта «гора» сверху увенчивалась светло-серой лысиной из белого известняка с дубовым высоким крестом посередине. Здесь на Пасху по жиденькому типчаку мы катали крашеные яйца, а в летние теплые звездные ночи молодежь собиралась гурьбой и пела песни.

К северу за небольшой седловиной, покрытой потравленным дубняком, высилась Мордовская гора, а еще далее, к началу Каменского лога – чуть пониже – Томыловская гора. Их плоские вершины вслед за известняковыми «лысинами» и эрозионными рытвинами с корявым дубняком переходили в слабоволнистые поля с черноземами и редкими дубовыми колками.

На пологом восточном склоне Русской горы – «мазарки» с лесом дубовых, почерневших от ветра и непогоды крестов. Рядом с мазарками – огромный двухэтажный кирпичный «общественный амбар» с малыми прорезями для света и вентиляции. В нем хранили страховой запас мирского зерна на случай голодного года. При подъезде к Каменке именно он первый появлялся на горизонте, свидетельствуя о том, что до Каменки осталось «недалече». За ним уже виднелся золоченый крест на белой стройной колокольне, здания земской больницы и ветрянка Косова, расположенные за селом на высоком подъеме из лога. И только тогда открывались порядки двух длиннейших улиц с разбросом крытых соломой крестьянских домов. За кладбищем на отшибе виднелся большой приселок – Александровка.

Большая Каменка (вид с террасы реки Сок, фото 1972 г.)

Церковная базарная площадь делила эти порядки на два конца: русский (восточный) и мордовский (западный). Базары в воскресные дни были шумные и людные, а в храмовый праздник, Михайлов день, ярмарки заполняли всю огромную площадь телегами со скотом, непременной каруселью, с цыганами, коробейниками, петрушками. В разгар жнитва площадь превращалась в своеобразную биржу, где продавалась и нанималась на время уборочной страды рабочая сила из малоземельных соседних губерний. В предвоенные годы (1909–1914 гг.) земство организовало 2–3 сельскохозяйственные выставки, от которых остались коновязи для показа скота разных пород и несколько простеньких павильонов для демонстрации экспонатов сельского хозяйства. Они оказались удобными для встреч влюбленных парочек по вечерам.

Но наибольшую славу приобрела церковная площадь своими кулачными боями в дни веселой масленицы. Дело всегда начиналось с маленьких сопляков-мальчишек: мордвишат и русских, которые собирались ватажками за стенами базарных магазинов и занимались перебранкой:

«– Стой! Стой! – кричат с мордовского лагеря.

– Стоим, хоть дой! – отвечают русаки.

– Эй, русски, брюки узки, – стой!

– Эй, эрзя, токамс нельзя, стой! («Мордвина трогать нельзя» – русско-мордовская поговорка).

– Жаль кулаков на таких дураков! – Наши дураки не глядят на кулаки!

– Сто-о-ой![15]». В кучки мелюзги врываются в поддержку парни – брательники, а за ними взрослые, пожилые мужики и… пошла «катавасия». Ходит конец на конец. Над площадью стоит тысячеголосый рев подвыпивших для храбрости бойцов. В разгар боя вступают главные бойцы: славные Бикай – мордвин – и Ванька-сухарь – русский. Под их кулаки не попадайся! Косят наверняка!

После таких боев «павших на поле битвы» десятками отвозят в больницу с вывихами, переломами, с перебитыми переносьями. Безотказному земскому врачу Быстрову прибавляется работы… Победа же изменчива и каждый год венчает то мордвов, то русских. Кулачные бои разгорались в последние три дня масляной, и редкий великопостный благовест возвещал, что «хватит, молодцы, позабавились и будет… Теперь за работу». Эпизоды же из кулачных боев смаковались весь год, как в последние годы смакуются победы и поражения на мировом первенстве по хоккею с шайбой.

На площадь смотрели своими большими окнами здания волостного правления с «кутузкой», земской школы, учительского дома, домов церковного причта с большими тенистыми садами.

Другую сторону площади окаймляли пятистенные дома «богатых мужиков» под железной крышей, трактир с ревущим граммофоном и «казенка» с продажей «водочных изделий». Шкалики опустошали тут же, оставляя в изобилии сургуч на крыльце и под крыльцом, а большие емкости прятались за пазуху и распивались по домам.

На самой середине площади стоял обширный саманный домина, где помещался магазин купца Прохорова с удивительно разнообразным набором товаров, начиная от леденцов, воблы, керосина, дегтя, кос с точилами и кончая разноцветными ситцами и шелками. Рядом с ним две лавочки поскромнее. В одной из них перед Первомировой войной начала торговать «потребительская кооперация», вступив в бой с капиталом купца Прохорова.

С Русской горы весь этот культурно-торговый и административный центр ясно выделялся своими железными красными крышами среди моря соломенных крыш русского и мордовского концов. Под крутым обрывом Русской горы на узком покатом склоне к речке Каменка обосновалась «микрозона» яблоневых садов с анисами и антоновкой. Августовскими ночами яблочный аромат привлекал мальчишек со всего села. Тогда, как только стемнеет, раздавалась стрельба из дробовиков и зверский лай спускаемых с цепей псов. Пойманных воришек владельцы садов пороли нещадно крапивой, что с удовлетворением отмечалось пожилой частью населения: «Так их растак. Не воруй! А если воруешь, так не попадайся!»

Окраины села были заняты гумнами и амбарами с зерном. Между ними и порядками размещались огороды с картофелем и обязательным подсолнечником.

Чтобы, сидя на завалинках, научиться самарскому опыту лузгать подсолнухи под рассказы и деревенские забавы, нужен был большой опыт поколений, которому я долго не мог научиться. Это была виртуозная работа живого комбайна: семечки незаметным движением пальцев сами летели в рот, тем же движением челюстей и языка вышелушивались, вкусные масляные ядрышки отправлялись по назначению, а шелуха не успевала выплевываться и висела на губах, пока, подчиняясь закону тяготения, не падала на подолы и завалинку.

Чтобы закончить описание топографии этого огромного русско-мордовского поселения Среднего Заволжья, надо еще сказать об обширных луговинах за гумнами на приселенных сильно выбитых выгонах, через которые дважды каждый день прогонялись общественные стада коров, а их было не менее шести: по два стада на конец, да еще одно стадо из Александрова. За луговинами выгонов, выделенные глубокой канавой, располагались леса казенного и удельного ведомств, где можно было в поисках грибов и орехов заблудиться, нарваться на волчьи стойбища, сорваться в заросшие липой и орешником глубокие крутосклонные овраги с холодными родничками по дну. За самовольные порубки полагались денежные штрафы и сиденье в кутузке после маятного тасканья по судам в страдные дни посева, сенокоса или уборки.