Домик на дереве

– Одной надежды мало.

– Иногда – вполне достаточно.

– Может, тебе стоит спрятаться на некоторое время в доме? – предложил я.

– Не хочу, – упрямился Гриша.

– Почему?

– А сколько мне прятаться, по-твоему?

– Столько, сколько нужно.

– И отказаться от грядущего повторного «счастливого» дня, намеченного на субботу?

– Да.

– Нет. Ни за что! Ради такого дня можно пойти на риск.

– Мы можем перенести второй «счастливый» день на потом, – предложил я.

– Ни в коем разе! – запротестовал Гриша. – Еще чего скажешь? Кто переносит то, что уже наметили. Так не пойдет.

– А если поймают?

– Значит, судьба моя такая. Что толку бежать от судьбы? Это бесполезно.

– Похоже тебя не переубедить?

– Похоже.

– А если они объявятся снова, ты перекочуешь в своем доме?

– Это вопрос или просьба? – уточнил он.

– Просьба, – ответил я.

– Я сделаю, как ты просишь.

– Спасибо. – Я улыбнулся от того, что добился своего.

– Тебе спасибо, что выслушал… и за то, что волнуешься за меня. Так мне кажется, что я совсем не одинок.

– О чем ты? Мы ведь друзья.

– Друзья.

После крепкого мужского рукопожатия, мы выкурили еще по сигарете и только тогда побрели по домам.

Глава 3

По всей видимости, мне не объяснить внятно, почему вышло так, как вышло, сколько бы я сейчас не старался. Я могу лишь уповать на судьбу, на случай, на череду событий, которые привели к последствиям, или лучше сказать, к трудностям, которые без особых раздумий подкосили наши честолюбивые планы.

– И где ты пропадал, мать тебя за ногу? – сердито спросил Степан, когда я подошел к трем путникам, которые сидели на траве, скрывшись под кроной березы от дневного палящего солнца.

– Простите, раньше никак не мог придти, – отмазывался я, при этом мило и глупо улыбаясь.

– Скажи спасибо Гришки, только из-за него мы не ушли без тебя. – Степка поднялся с земли, покрытой зеленью, и помог встать Насте, галантно, по-джентльменски, протянув ей руку помощи.

– Спасибо, Гриша. – Я подмигнул ему; он – мне. Потом я обратился к Степану. – А ты что, хотел уйти на Гоблинский язык без меня?

– Еще как хотел. Надо же было проучить тебя.

– А ты жесток!

– С тобой иначе нельзя.

– А если я скажу, что мой отец дал мне задание, которое не требовало отлагательств, я буду прощен?

– Очередную отмашку придумал? – Степан, никого не дожидаясь, пошел легкой поступью по узкой тропке, окаймленной густо поросшей травой, папоротниками и подорожниками.

– Нет – и не думал.

– И в чем заключалось задание? – спросил у меня Гриша, который шел рядом со мной.

– Вытащить из дома всю ненужную макулатуру и сдать ее в пункт приема. За раз у меня ничего не вышло, дом был завален всевозможной бумагой: книги, газеты, записные книжки, исписанные тетради и прочее. Пришлось сбегать в пункт приема три раза, что слегка позабавила моего отца. Когда я закончил, на моих часах стрелки остановились на трех минутах десятого. Вот такая история.

– Очень интересная история, – ехидничал Степан. И добавил. – Сказал бы, что проспал – и дело с концом.

– И когда ты стал таким умником?

– Когда прождал тебя на солнцепеке два часа.

На такой душевной ноте мы смолкли, петляя по сокращенному пути, чтобы через полчаса остановиться.

– И из-за чего столько шума-то? – злился Степан, посмотрев на плачущую Настю.

– Я порвала новые штаны…

– Подумаешь, какие-то штаны!

– Если ты богатый, – она вытирала слезы рукой, – это еще не значит, что остальные сказочно богаты. Мои родители зарабатывают гроши и не могут покупать мне по пять джинс в год.

– А я думал, что ты дочь миллионера, раз напялила новые джинсы, зная, что пойдешь туда, где их в два счета можно порвать.

– Умничаешь?

– Нет, говорю как есть.

– Ой, ребята, только давайте без этих ваших штучек! – вступил я в разговор, чтобы избежать очередной ссоры.

– Не задумывался, что они – джинсы – могут быть единственными?

– Да я в жизни в это не поверю.

– А ты поверь.

– Хочешь сказать, у тебя нет старых?

– Нет.

– Куда они тогда делись? Испарились что ли? – насмехался Степан.

– Отец отнес их в Храм, для нуждающихся. Он так со всей поношенной одеждой поступает. Помогает бедным.

– Но ты сама сказала, что вы не богатые. Зачем вы отдаете последнее ради других?

– Потому что так велит наш долг: помогать ближнему своему. Потому что так надо. Или я не права?

Степан ничего не ответил; ему нечего было сказать.

– И что тебе за это будет?

– Сначала меня отругают. Это неприятно.

– Через все это проходят…

– Потом скажут взять нитку, иголку и зашить джинсы. Дальше хуже: заставят ходить в них следующий учебный год. Целых девять месяцев! Вы представляете, как это долго? Надо мной будут издеваться сверстники… говорить за моей спиной, что я нищенка, которая ходит в рваных штанах. Ты понимаешь, Степа, что для меня значит эти вещи? Это не просто вещь. Это моя жизнь.

– Я тебя понимаю, – сказал Гриша и вытащил из рюкзака припасенные нитки, в которые была вколота иголка. Он протянул ей. – Держи. Зашей, пока дальше не разошлось.

– Спасибо.

– Пока ты зашиваешь штаны, я расскажу тебе одну историю из прошлой жизни.

– Из прошлой жизни?

– Когда я был человеком.

– Ты и сейчас человек.

– Нет, сейчас я враг народа. – Они обменялись печальными взглядами. – Но не суть. Я хотел рассказать о другом обстоятельстве. Однажды – дело было летом – мы сестрой пошли на заброшенный стадион, чтобы покататься на новеньком велосипеде. Всю дорогу до стадиона мы катили велосипед и мечтали о том, как запрыгнем на нашего двухколесного коня и покатим со скоростью сто километров в час. Мы были еще теми фантазерами! Сестра даже созналась мне, что после стадиона не прочь укатить куда-нибудь к озеру, чтобы искупаться и все такое. Я на правах младшего брата согласился со старшей сестрой, хотя знал указ мамы: от дома до стадиона – ваша территория; все что дальше – запрещено. Я не стал напоминать сестре о мамином наказе, дабы не хотел лишиться возможности искупаться в чистом озере без чуткого маминого надзора, которая только и могла командовать… и на пустом месте паниковать.

Мы всласть накатались вокруг стадиона, поросшего вездесущей травой; я прокачусь пару кружков, потом – она; и так далее. Когда мы выдохлись, мы заговорчески подмигнули друг другу и покатили к озеру.

Как и предполагала сестра на озере, кроме нас никого не оказалось; озеро было в нашем полном расположении, что, собственно говоря, окрыляло и радовало. Мы быстренько сбросили с себя одежду, кидая ее «как попало» на траву и бегом в воду. Как же нам было хорошо! Мы словно остались одни на всем белом свете – только я и сестра, балующиеся в воде хуже пятилеток, хотя тогда мне исполнилось десять, а ей – тринадцать. Ну и что! Нам было наплевать, наша вселенная в одночасье сузилась до размеров озера и мы делали то, что считали нужным делать. Помню, что тогда признался ей – первый раз в жизни, между прочим, – что люблю ее. Просто так взял и сказал, сам от себя не ожидая, что способен признаться в чувствах. Лишь сейчас я понимаю, что это шло от сердца; а ведь сердцу не прикажешь. Оно любит, и ты не сможешь ему запретить не любить. Нет, не получиться. Я пробовал; все тщетно. – Гриша смолк; я заметил в его глазах блеск. – Мы купались и купались. Пока наши губы не посинели, мы не вылезли из воды. А когда вырвались из водного простора и почувствовали опору под ногами, мы увидели, что берег опустел. Кроме нашей одежды ничего не осталось.

Где же велосипед? Куда он делся? Испарился? Или… его украли?

Но это исключено, здесь никого нет, ни души, заверила меня сестра, наскоряк натягивая футболку и шорты.

Ну да, только и мог сказать я.

Мы найдем его, не волнуйся, успокаивала сестра и меня, и себя.

– Вы не нашли его?

– Конечно, нет. – Гриша механически помотал головой. – После томительного часа поисков велосипеда, которые не увенчались успехом, надежда на чудо закономерно исчезала. Мы сдались и приняли правду в ее самом неприглядном виде: наш велосипед украли, а мы и не заметили. Мы прошляпили нового двухколесного жеребца, которого ждали почти целый год. Мое юное сердце не выдержало от обиды, от собственной глупости – и я заплакал. Сестра не пыталась меня успокоить, сама разрыдалась, положив на мое плечо голову.

И что мы скажем родителям, спросила она у меня.

Я пожал плечами.

Правду, просила.

А что, можно соврать, запутался я.

Соврать всегда можно, сказав, например, что у нас вырвали велосипед прямо из рук какие-нибудь старшеклассники или алкаши, объяснила она.

Так нечестно получается, мы ведь сами виноваты, что оставили его без присмотра, сказал я.

Сами, согласилась она и добивала: тогда идем домой, скажем отцу, может, он нас не убьет.

– Рассказали? – перебил Гришу Степан.

– Нет. – Он скромно улыбнулся, уплывая все дальше и дальше в воспоминания. – Глядя в отцовские глаза, мы с сестрой стушевались, испугались. В итоге: не решились сказать правду, которая больно била по нашему самолюбию. Мы просто умолчали, что вернулись домой без велосипеда.

– Не лучшее решение, – сказала Настя.

– Глупое. – Гриша пригладил волосы. – Каждый день мы планировали сознаться родителям, что потеряли велосипед. Но находили тысячу причин, чтобы оттянуть этот разговор на следующий день.

– У меня такая же история была с дневником, сплошь исписанным жирными двойками и тройками, – вставил Степан и хохотнул. – Целый месяц скрывал…

– А мы неделю умудрились продержаться.

– Уличили во лжи?

– Не успели. Мы сами сознались, потому что больше не могли скрывать это от родителей. Слишком тяжелая ноша оказалось для нас: неподъемная, выматывающая, нервная. Даже ночной сон как рукой сняло.

– И что вам сказали родители, когда вы сознались?

– Я скажу, а вы не поверите.

– А это еще почему?

– Потому что после нашего чистосердечного заявления (мы были на грани слез и истерики) отец засмеялся и заговорчески посмотрел на улыбающуюся маму. Потом схватил нас за руки и повел в гараж; мама пошла за нами. И что вы думаете, мы обнаружили в гараже?

– Украденный велосипед? – догадался я.

– Именно.

– Да ладно? – не поверил Степка, театрально махнув рукой.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь. Я рассказываю, как было. Зачем мне вас обманывать?

– И что было дальше? – поинтересовалась Настя. – И не обращай на Степку внимания, он как всегда в своем репертуаре.

– Мне не объяснить словами, как мы были счастливы. Наш велосипед вернулся, вот он – стоит в гараже и ждет нас, когда мы снова оседлаем его и покатим по улочкам города. Это было как Рождественское Чудо!

– Как он оказался у твоего отца?

– Мы спросили то же самое у него. На что он ответил следующими словами: «В первый же день я понял, что что-то неладное с вами приключилось. По вашим хмурым и провинившимся личикам – я могу прочитать все, что угодно. Почему-то сразу же подумал о велосипеде, о его возможной поломке, о которой вы умолчали, чтобы я не ворчал. Зашел в гараж, а велосипеда – и след простыл. Я спросил у мамы: дети вернулись с прогулки с велосипедом или без него. Мама сказала, что вы вернулись без него. Каждый бы догадался, что вы потеряли велосипед или у вас кто-то украл его. Я не пошел к вам на разбор полетов – подумал, что вы сами должны сознаться, если конечно совесть еще осталась, – а побрел в полицейский участок, чтобы заявить о краже. На следующий день велосипед нашелся на окраине городе, на Южном поселке. Лежал себе в грязи и мок под дождем; кто-то покатался на нем и бросил. Я забрал его, поставил в гараж и накрыл тентом, чтобы раньше времени вы не нашли. И стал с мамой ждать, когда вы сознаетесь, скажите наконец-то правду. Долго ждали и, к нашему счастью, дождались. Значит, не все еще потеряно».

– Крутой у тебя отец… был. Как настоящий детектив, – сказал Степан.

– Он был лучшим. – Гриша держался, чтобы не заплакать. Я заметил, как дрожала его нижняя губа. – А знаете, что он еще сказал по этому поводу? Он сказал, что нужно беречь то, что имеешь, но и не быть заложником вещей. Все когда-нибудь потеряет значение, свою ценность, превратившись в прах, в пыль, о чем и не вспомнить со временем. Тогда и нет смысла изводить себя из-за пустяков – он имел в виду кражу велосипеда, – главное ведь в жизни сама жизнь, которую не измерить никакими вещами и богатствами. Вы понимаете?

– Рваные джинсы не стоят моих слез. Так получается?

– Да. – Гриша снова улыбнулся. – Ты не поранилась, не ушиблась. Ты жива и дышишь, ты с друзьями. Что еще нужно?

– Ничего, – ответила она, обняла Гриша и чмокнула его в щечку. – Умеешь успокоить.

Гришка весь покраснел, не зная, куда себя деть от смущения.

***

Выйдя из березовой рощи, в которой царила какофония любовных серенад, исполняемых соловьями, мы вышли на холмистую возвышенность и нам открылся поистине величественный, поражающий воображение вид на земные красоты.

Под куполом небосвода, обрамленного облаками-барашками, державшими путь поодиночке, возвышались остроконечные горы с янтарными отсветами, с расщелинами, поросшими растительностью и с лугами, сплошь усеянными васильками и кустами земляники. Поодаль, ближе к земле, порос смешанный лес, пестрящий буйством красок, всеми оттенками зеленого; вдоль леса стремительно рокотала река, на дне которой покоились желто-коричневые камни, соседствующие с водорослями.

Насмотревшись вдоволь на окружающий нас мир, мы спустились с холма по узкой тропке, петляющей среди одиноких берез и кустов бузины, и вышли к крутому берегу реки, который был занят острыми и скользкими камнями разных габаритов и размеров. Среди этого многообразия выделялся лишь один камень – плоский, словно высеченный и отполированный рукой человека, а не силой природы, широкий и мощный, выступающий из берега и нависший над рекой, как доска над бассейном, как высунутый язык из-за рта Гоблина, обрамленного камнями.

– Теперь я понимаю, почему это место величается так и никак иначе, – сказала Настя и спросила у меня. – И какая тут высота, до воды?

– Два с половиной метра, – ответил я, держа в губах тростинку.

– Ого!

– Что, прыгать уже не будешь? Передумала? Испугалась? – язвил Степан, преуспевший в этом деле.

– Назло тебе прыгну, чтобы только не вякал!

– Вот это я понимаю – по-нашему! – Степан стянул с себя футболку и пополз к языку Гоблина. – Товарищи, не отставать!

Когда мы были на месте, Гриша подивился тому, насколько нагрелся камень от солнца; пятки в буквальном смысле обжигало, отчего мы переминались с ноги на ногу.

– И кто будет первый прыгать? – поинтересовался я.

– Я буду первым!

– А для начала, Степка, ты не хочешь узнать какая в реке глубина? – спросил на полном серьезе Гриша.

– Хватит думать о плохом и вечно подстраховываться, дружище. Надо иногда рисковать!

– Незачем рисковать, кода риск не оправдан. Я вот, например, не хочу рисковать своим здоровьем ради кого-то прыжка.

– Нет тут никакой опасности для твоего здоровья, милый. Я тут сотни раз прыгал и ничего, как видишь, живой.

– А ты не подумал, что река возможно обмелела?

– Че это ей вдруг обмелеть?

– А ты подумай. Жара стоит все лето, а дождей толком и не было: раз, два – и обчёлся.

– Хочешь сказать, что нужно спуститься и зайти в реку с берега перед прыжком?

– Да.

– Береженого Бог бережет, – вставил я.

– Еще один. Вы что, сговорились против меня? – Он обратился ко мне. – Ты тоже не хочешь прыгать?

– Я солидарен с Гришей.

– А мне кажется, что вы специально сговорились и просто-напросто промываете мне мозги. Позлить меня решили, да?

– Нет. Мы хотим тебе вразумить, – сказала Настя.

– А вот этого не надо. Я сам как-нибудь справлюсь, без вас, советчики. Я в отличие от вас вижу, что река не обмелела и можно смело прыгать не в ущерб здоровью.

– Как можно определить глубины в такой чистой воде?

– Просто! – упорствовал Степан.

– Это невозможно. Глубина в данном случае обманчива. – Гриша начал спуск вниз. – Я лучше проверю. И когда скажу тебе, что тут безопасно, ты прыгнешь. Договорились?

– Нет, не договорились. Ты ведь мне весь кайф обломаешь! – Степка стянул с себя шорты цвета хаки, посмотрел на нас и театрально сказал. – Смотрите и учитесь, дамы и господа, как прыгают настоящие смельчаки, настоящие герои!

– Не надо, – попросила Настя.

Он сделал два шага, оттолкнулся от камня и стремительно полетел вниз, словно раненный ангел, низвергнутый с небес. После погружения с ворохом брызг послышались крики. Река действительно обмелело от засушливого лета, и глубина ее была в том месте, куда прыгнул Степан, не больше метра. Естественно, что Степан закричал от боли, воткнувшись ногами в каменистое дно.

Ох, как же мы за него перепугались; поначалу мы думали, что он переломал ноги, но обошлось. Кода мы вытащили его из воды и осмотрели раны, с облегчением вздохнули – кроме ушибов и порезов ничего серьезного. Правда, с порезами пришлось немало потрудиться, чтобы остановить кровь.

– Вот же я болван! – ругал себя Степан, кривляясь от боли. – Вот болван!

– Ты не болван, ты хуже: ты тупой осталоп! – ругал его я, перевязывая раны клочками разорванной футболки (между прочим, моей футболки). – А если бы ты себе ноги переломал?

– Я сглупил, сглупил!

– Я же пошел проверять дно, какого черта ты прыгнул? – грозно спросил Гриша; видно было невооружённым глазом, что он переживал.

– Хотел доказать вам, что я ничего не боюсь.

– Ты доказал, что ты не смелый, а глупый, – в точку заметил Гриша.

– Да, да, я глупый. Я – придурок!

– В следующий раз думай, что творишь. И, пожалуйста, слушай, что тебя друзья говорят.

– Ну ладно, хватит, товарищи, меня морально грузить. Мне и так плохо. Разве не видишь? Пожалейте.

– Пожалеем.

– Лучше скажи, друг: я до дому-то дойду своим ходом?

– Если не будешь притворяться, то дойдешь, – ответил Гриша и улыбнулся.

– И жить буду?

– А куда ты денешься?

– Ох, черт, а уже подумал, что мне хана, ребята. Так больно было! – Степан попытался встать, но передумал. – Давайте отдохнём пять минут, а потом пойдем. А вы, кстати, чего не купаетесь?

– Да что-то перехотелось.

Степан засмеялся и предложил покурить; мы не отказались; расшатанные нервы после случившегося надо было успокоить.

***

Обратная дорога домой показалось долгой, нудной и тяжелой. Тому виной послужило ряд причин. Во-первых, мы почти тащили на себе Степана. Во-вторых, заморосил мелкий противный дождь, размывая тропинку; без солнца, скрывшегося за серым полотном, мир потускнел, став другим: отчужденным и неприветливым. Из второй причины сразу же вытекала третья и основная: наше настроение упало ниже плинтуса, все мы без исключения расстроились, что путешествие, откровенно говоря, сорвалось. То, что казалось прекрасным, стало в одночасье уродливым. То, что казалось классным, оказалось на деле бездарным. И вообще я не понимал, почему мы посчитали улетной идеей сходить на язык Гоблина. Что в этом месте особенного? Почему мы отказались от рыбалки на плоту ради этого мероприятия? Я уверен, что не только меня одолевали такие не самые радужные мысли.

– Неужели мы пришли? – Настя заметила вдалеке домик на дереве.

– Ага, на финишной прямой, – сказал Гриша, смахнув со лба бисеринки пота; на него, как и на меня, навалился Степан, обхватив нас за плечи.

– Наконец-то можно отдохнуть, – прошептал Степан, лицо которого покраснело, а кончики волос взмокли от пота. Ему тоже было нелегко, невзирая на нашу помощь; вступать на ушибленные и израненные ноги, хоть и перевязанные, то еще нелегкое и как минимум неприятное дело, требующее немало сил.

– Смотрите-ка! А там кто? – Я указал на прислонившуюся к дереву фигуру человека.

– Не знаю, – испугалась Настя и спросила. – Кто-то еще знает о нашем штабе?

– Кроме нас четверых – никто, – ответил Степан, и мы остановились, замерли, словно на секунду окаменев.

– Тогда кто там? – По Гришиному лицу я не увидел признаков страха, но голос его дрогнул.

– Чужой!

– И этот чужой, кажется, увидел нас и идет к нам. Точно идет к нам!

– Мне надо убегать.

Гриша собрался уносить ноги, как вдруг его остановил Степан и попросил:

– Не надо, не убегай.

– Ты с ума сошел! – возмутился я. – Пускай уходит, пока есть такая возможность.

– И как это, по-твоему, будет выглядеть? Явно подозрительно, если один из нас броситься в бега. Или я не прав?

– В твоих словах есть смысл, – согласился с ним Гриша.

– Конечно, есть. Когда к нам подойдет незнакомец, опусти глаза, Гриш, и не смотри на него. И все будет нормально.

– Уверен? – спросил я у Степана.

– На все сто. Мне чутье подсказывает.

– Так же как на языке Гоблина? – дерзила Настя.

– Могла бы и помолчать. – Степан скомандовал. – И чего мы встали? Надо идти, пускай знает, что мы не боимся. Идемте!

Чем ближе мы подходили, тем отчетливее видели, что к нам уверенным шагом шла девчонка нашего возраста. Лишь потом, когда нас разделяли несколько метров, мы узнали Свету.

– Что она тут делает? – шепнул я Насте.

– А мне откуда знать?

– Ты не говорила ей про домик?

– Ты знаешь, что не говорила.

Света была в своем репертуаре. Серьезное выражение лица; волосы, забранные в косичку; строгая форма, напоминающая школьную; в руках – портмоне. Она напоминала юную учительницу, нежели школьницу.

– Света, привет! – наигранно обрадовалась Настя, обняла подругу и чмокнула в щечку.

– Привет, привет, – без доли радости сказала Света, напомнив мне о злом персонаже известной сказки – Огненной Королеве.

– Что ты тут делаешь?

– Это я хотела у тебя спросить: что ты тут делаешь? В лесу? Да еще с мальчишками?

– Разве не видно? Я гуляю.

– Оно и видно.

– Что ты имеешь в виду…

– Когда ты стала такой? – с презрением спросила она.

– Какой?

– Неважно. Уже неважно. – Света высокомерно перевела взгляд с Насти на меня. – Что ты тут удумал, Саша, а?

– Ничего. Но тебя это все равно не касается.

– Еще как касается!

– Не касается! – Ей-богу, была бы моя воля, я накинулся бы на нее с кулаками, даже несмотря на то, что она девчонка. Но вместо этого я спросил. – Что ты тут делаешь?

– Слежу за вами.

– И кто тебе дал на это право? – спросила Настя.

– На это нужно право?

– Еще какое! – прикрикнул Степан. – И без нашего права ты ничего не должна делать и уж тем более следить за нами!

– Я сама решаю, что я должна и чего не должна.

– Тебе бы Светка бежать отсюда по добру, по здорову, пока моя злость не перешла в ярость.

– Это угроза?

– Это предупреждение! – сказал Степан.

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

– А как ты смеешь следить за нами?

– А как ты смеешь скрывать преступника в лесу?

– Какого преступника? – якобы не понял я, о чем она говорит.

– Который сейчас прячет от меня свои стыдливые глаза. Который прячет ото всех свое лицо, испачкав его в грязи. Который прячется в лесу, ото всех, от людей.

– Это не доказывает, что он преступник, – ответил я.

– Если человеку нечего скрывать, он не прячет лицо и не убегает в лес.

– Ребята, я, пожалуй, пойду, – вдруг сказал Гриша.

– Кто ты? И что ты скрываешь? – Света схватила его за руку.

– Отпусти меня.

– Сначала ответить.

– Отпусти. – Гриша вырвался из ее цепких рук и побрел в свой дом.

Настя пошла за ним, но мы остановили ее.

– И вы утверждаете, что он не преступник?

– Нет.

– Тогда почему он поспешил удалиться, когда я начала обвинять его?

– Потому что ты ему неприятна. Как и нам! – пытался оскорбить Свету Степан. Тщетно.

– Бред! Не поэтому. Либо вы сами расскажите, либо я сама разберусь, что к чему. Я докопаюсь до истины.

– С помощью папочки разберешься? – спросила Настя.

– Любыми способами, но, не сомневайся, я узнаю правду!

– Это угроза?

– Это предупреждение! – сказала Света и улыбнулась.

И что нам оставалось? Нам пришлось согласиться на ее условия игры; выбора-то не было. Она сломила нас. Правда только в одном бою. Следующий бой мы выиграли, оставив ее в «дураках»; по крайней мере, мы так думали.

В чем заключалась наша победа? Мы придумали на ходу вымышленную историю Гришу, на которую повелась Света.

Легенда была такой. Гриша стал бездомным сиротой, который сбежал из детдома, где жить было невозможно: зимой холодно, многие болеют пневмонией; летом, в дождливую погоду, классы заливает водой, отчего в здание влажно и промозгло; кормят отвратительно, хуже чем собак, кроме каши на воде и компота ничего не давали (по праздникам разве что пекли шарлотку); воспитатели строгие и злые, любившие бить розгами своих подопечных за любой мелкий проступок. Ко всему этому в детдоме царствовала дедовщина, которая приводила к травмам как физическим, так и психологическим. Мы привели пример: мол, Гришку, однажды заперли в темном подвале и не выпускали оттуда бесконечно долго – пять часов, пока его не потеряли воспитатели. А за что он так был сурово наказан? За то, что не так посмотрел на пятнадцатилетнего Ваньку Ирладенко, который был мастаком по издевательствам над слабыми и беззащитными воспитанниками детдома.