Виктория

– Я раньше не знала, что она тебе доверяет, – она звонко засмеялась и добавила. – Она не строгая… она, как бы это лучше сказать… неприлично правильная и дисциплинированная. Вот!

– Это, наверное, проблема всех родителей.

– Почему родители забыли, что они тоже были когда-то детьми, которые нарушали правила и запреты?

– Не знаю. Мне вот интересно, чем наши родители занимались, когда были маленькими? – спросила Виктория то ли у нее, то ли у самой себя и задумалась.

– Тем же, что и мы, – ответила Элизабет.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Резвились, веселились, играли.

– Наверное, ты права. Как ты думаешь, мы в будущем станем, как они?

– Да. Ты будешь такой же, как твоя мать, лет так через пять-десять, когда у тебя будет своя семья, когда ты будешь мамой. Это необратимо, как сегодняшний сеанс в кинотеатре.

– Знаешь, мне не вериться в то, что я когда-нибудь стану такой же, как моя мама, – задумалась Вика.

– Почему?

– Потому что она такая добрая, умная, справедливая, понимающая, терпе-ливая, ответственная. И еще миллион положительных качеств. Мне кажется, я никогда не стану такой, как она. Я такая безответственная и эгоистичная и все такое…

– Ерунда! Я уверена, что ты будешь хорошей матерью.

– Ну, не знаю, не знаю… Я иногда думаю, о том, какие у меня будут дети и, как я буду их воспитывать. Ты хочешь детей, семью?

– Никогда не думала об этом. Детей я люблю, не все они плохие, – они хихикнули, перейдя дорогу. – Особенно мне нравиться первоклашки, они такие милые, глупенькие и наивные, не то, что эти циничные старшеклассники.

– Значит, я циничная, да?

– Немного, не обижайся. Я сама чувствую, что взрослею и становлюсь циником.

– Я не думала обижаться. Пора прибавить шаг, а то Иришка будет нас ждать.

– Как скажешь. Так приятно с тобой болтать!

– А мне с тобой…

Они шли по главной улице города, с одной стороны которой росли голубые ели с шишками на пышных ветвях, за ними высились двухэтажные панельные жилые дома, с другой – остриженные кусты акаций, вьющиеся вдоль односторонней дороги.

Пройдя здание городской мэрии, они завернули во дворы, потом пошли по неровной тропинке, идущей вдоль детской игровой площадки, на которой весело и громко играла детвора на качелях, на турниках, на горках: только одна обиженная на всех девочка сидела в песочнице, надув губки и шмыгая носиком, формовала треугольники, квадратики, ромбы. Тропка привела их к трехэтажному деревянному бараку, где жила Иришка.

Барак был ветхим и гнилым. На крыше сияли дыры, облицовка дома крошилась и гнила, как и оконные рамы, разбитые стекла были заклеены скотчем и внутри утеплены обмыленными тряпками, на водосточной трубе оседала оксидная пленка – ржавчина. Рядом с бараком лежали горы ненужного хлама и мусора: резиновые покрышки, отсыревшие бревна, разобранные велосипеды без колес, старые машины, изъеденные ржавчиной, стеклянные бутылки, осколки, презервативы, окурки, газеты, черные мешки с мусором и многое-многое другое.

Когда Виктория с Элизабет звонили Иришки на мобильный телефон, чтобы она выходила на улицу, из подъезда вышли две нетрезвые персоны, сели на скамейку, открыли бутылку дешевого, паленого портвейна, налили в граненые стаканы и начали пить, словно морс, о чем-то громко несвязно болтая, перебивая друг друга.

– Ужасное место, – сказала Вика. – Здесь живут одни пьяницы да наркоманы. От барака у меня пробегают мурашки по телу. У тебя?

– У меня тоже. Напоминают бесформенные и ветхие дома злых духов. – Она оглядела дом, закрыла глаза, подняла руку вверх и сказала. – Я не чувствую присутствия злых духов в этом доме.

– Злой дух – внутри людей, которые живут в бараке и уничтожающий их человечность.

– Понятно. Как в школе, только иного толка. А что у Иришки родители… – она замолчала, так и не решившись продолжить вопрос.

Вика все поняла и сказала:

– Как тебе сказать… отец может неделями, месяцами пить, а мать работает в другом городе на двух работах, чтобы прокормить семью. Уставшая и измученная рабыня превратностей судьбы, она приходит с работы поздним вечером, ждет, когда Иришка уснет, потом достает из шкафа убранную бутылку водки и выпивает, забывая о своем несчастье, забывая обо всем, чтобы стать свободной.

– Ужас…

– Да.

– Они, наверное, никогда отсюда не уедут?

– Иришка всегда говорит, что это только временное местожительство и скоро они переедут в нормальную квартиру, в которой будут жить, как люди, а родители перестанут пить. Прошло уже шесть лет, квартиры как не было, так и нет, а родители пьют с каждым днем все больше и больше.

– Жаль мне ее, – сочувственно сказала Элизабет и задумалась.

– Еще бы. Никому такого не пожелаешь. Иришка не любит, когда ее жалеют. Вообще, она ненавидит, когда другие говорят о ее семье, осуждают. Она всегда говорит, что ненужно за нее волноваться, у нее лучшая семья, которую она любит, невзирая ни на что. Конечно, это обман, отвод глаз. Но ей так проще жить.

– Надеюсь, когда-нибудь ее отец бросит пить и начнет, наконец, выполнять супружеские обязанности, работать и помогать жене.

– Иришка с матерью тоже на это надеются. Увы, годы проходят, а он все пьет и пьет, даже не пытаясь остановиться и взять себя в руки.

– Почему бы им его не бросить, начав жизнь с чистого листа?

– Куда они пойдут? Кроме двух комнат в бараке у них ничего нет: ни денег, ни сбережений, ни другого имущества. Они в ловушке. Все, что-то когда-то накопленное непосильным трудом – пропито и утеряно в бездне рухнувших мечтаний, превратившихся в прах, в серый тлеющий пепел…

– Выход есть всегда, – не соглашалась Элизабет.

– Есть. И Ирина его нашла, путь, который я не одобряю.

– Какой? – поинтересовалась Элизабет, которая искренне переживала за Иришку, хоть и была с ней не знакома.

– Найти поскорее жениха, чтобы уехать далеко-далеко от родителей и забыть о них, как о страшном сне.

– Почему ты не одобряешь такой путь, Виктория? Я не понимаю…

– Она сменила только за один месяц двух ухажеров. Понимаешь? И это еще не все. Помнишь, мы в парке говорили о родителях и о детях, как они похожи? – Элизабет кивнула. – Так вот. Иришка, не дай Бог, конечно, тоже любит повеселиться, как ее отец, потанцевать в запретных клубах, пропуская пару алкогольных напитков, успевая знакомиться с новыми парнями.

– Она выпивает!? Неужели она ничему не научиться на родительских ошибках?

– Видимо, нет… – пожала плечами Вика.

– Не мне ее судить, но она глупа.

– Я с тобой согласна. Поэтому и говорю, что не одобряю выбранный его путь, якобы, к хорошей жизни. Он шагает по тонкой красной линии, которая натянутая, как тетива. Если оступиться, то можно больно ранятся, – Виктория замолчала, глядя на двух «опустившихся» алкашей, которые запели застольную песню.

– Ты с ней разговаривала на эту тему?

– Да. И не раз. Все без толку! Либо она послушно кивает и улыбается, словно я рассказываю ей анекдот, либо не соглашается и кричит, что я не права. В общем, мы не говорим больше на данную тему, чтобы лишний раз не ругаться друг с другом. У нее есть своя голова на плечах, пускай сама думает и решает, как ей лучше жить.

Они замолчали.

Виктория еще раз позвонила Иришке, чтобы та поторапливалась.

– Мне нравится одно хорошее, а главное точнее высказывание, – сказала Вика. – «Одни семьи поднимаются вверх, другие – опускаются вниз».

– Кто это сказал?

– Не помню. Какой-то известный писатель, мыслитель. А вот и она! Не прошло и часа! – Иришка вышла из подъезда и помахала Виктории рукой. – Надеюсь, ты ей ничего не расскажешь.

– Если даже сильно захочу – не смогу.

К ним подошла Иришка с взлохмаченными волосами, неаккуратным макияжем и улыбкой на лице. Она была одета в яркую одежду: красные туфли, капрон, коротенькая джинсовая юбка, красная футболка с улыбающимся мышонком Микки, поверх футболки – синяя курточка без надписей.

Она визгнула и обняла Викторию, сказав:

– Привет, подруга! Скучала?

– Привет! Почему так долго? Я тут вся продрогла!

– Долгая история. Вечные проблемы с отцом. Ну да ладно, не будем про этого осла говорить! Ты готова получить удовольствие?

– Ты же знаешь, я не особо люблю кино.

– Зато ты любишь Ди Каприо…

– Раньше с ума сходила, – уточнила Вика и спросила. – А что с ним новый фильм вышел?

– Да. Ты правда не знала?

– Нет, – ответила Вика.

– Значит, все-таки сюрприз удался.

– Ага. Что за фильм?

– «Поймай меня, если сможешь». Он там играет авантюриста-обольстителя.

– Класс, – обрадовалась Виктория.

– Не то слово!

Иришка начала рассказывать сразу обо всем, что приходило в голову. Начала она с того, как весело отдохнула в туристическом походе, где познакомилась с классным парнем, который ее поцеловал на закате в последний день похода, и закончила тем, что у нее во время месячных невыносимо болел живот, да так сильно, что матери пришлось вызвать скорую помощь воскресным утром.

Виктория, чувствовала, что Элизабет волнуется, когда они с Иришкой стали рассказывать о сокровенном, о личном, о котором она не должна была знать: ее рука то потела, то дрожала. Поэтому Вика, изредка смотрела в ее сторону, улыбалась ее, пытаясь успокоить добродушным взглядом.

Элизабет хоть и было неуютно и как-то непривычно, она все равно радовалась тому факту, что она вырвалась из повседневных оков и идет на фильм в компании девчонок, одна из которых ее понимает и более того посылает дружескую улыбку. Как же ей не хватало общения! Друга, который выслушал бы ее и поддержал. Друга, с которым было бы хорошо, спокойно и уютно… И теперь она, кажется, такого нашла. Викторию. Она хотела плясать от неописуемого, опьяняющего чувства внутри, от которого пробегала дрожь по телу.

Виктория, слушая Иришку, думала совсем о другом. Она думала о Домовом, об и их смутном будущем, не вселяющем никаких надежд. Что будет, когда она расскажет Домовому правду об их колледже? Какой путь он выберет? Продолжит ли он учиться или рискнет оказаться на берегу отчаяния и забвения? Если он окажется там, на берегу, то сможет ли он вернуться к ней, к обычной земной девушке? Что если она его потеряет навечно, пока он будет искать свой млечный путь, который поможет ему найти выход из Небытия? А что если она не успеет его спасти, вдруг он уже кого-нибудь убил, превратившись в безумного убийцу? Что будет тогда?

– Виктория… Виктория, – позвала ее Ирина.

– Да. Что? – спросила Вика, очнувшись от раздумий.

– Ты меня слушаешь?

– Да, – обманула ее Вика.

– Неужели? И о чем я говорила?

– О том, как тебе сделали укол…

– Понятно, – сказала Иришка, нахмурилась, отвернулась от нее и закурила.

– Прости. Я думала о нем.

– Мы и так встречаемся раз в месяц, а ты и… ладно, проехали.

– Прости. Не обижайся, – извинялась Вика.

– Я не обижаюсь.

– Обижаешься.

– Нет! Все, давай больше не будем…

– Я занималась любовь с Домовым.

– Что?

– Что слышала. Давно хотела тебе сказать об этом. Вот поэтому и не слушала тебя.

Они остановились, и Иришка ее обняла.

– Ты моя хорошая… И давно?

– Пару недель назад, – ответила Виктория.

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше. До этого было хуже. Такое чувство, что мою плоть ранили колким предметом.

– Мне это знакомо. Как Домовой?

– Давай я расскажу тебе об этом позже. Сейчас мы опаздываем на фильм.

– Хорошо. Только не думай, что легко от меня отмажешься. Я хочу знать все, – в этот момент к ним подошла Светка, поздоровалась с Иришкой и увела в сторону Ирину, чтобы с ней минутку посплетничать.

– А ты мне расскажешь? – шепотом спросила Элизабет.

– Расскажу, если ты будешь моей подругой. Хочешь со мной дружить?

– Я… я очень хочу.

– Я тоже. Значит, подруги.

– Да. Спасибо.

– За это не благодарят.

– Буду знать.

Элизабет, Иришка и Виктория вышли из кинотеатра в приподнятом настроении. Фильм им понравился, особенно красавчик Ди Каприо, который блистал не только природным обаянием и харизмой, но и, несомненно, живой, блистательной актерской игрой (Виктория считала, что он лучший актер современности).

Было за полночь. Темно, безлюдно и тихо. Ни дуновения ветерка, ни проезжающих мимо машин, ни цоканья каблуков и шорканья ботиков, ни смеха, ни криков, ни бесконечной череды пустых разговоров, только стрекотание кузнечиков в траве и зловещий вой собаки где-то вдалеке.

Выглядывающая из мутно-пепельных облаков серебристая луна, освещала пешеходную дорожку, вымощенную узорчатой каменной плиткой, по которой шли три девицы, взявшись за руки. Они смотрели на бледное сияние луны, которое вот-вот перестанет освещать их путь, так как ее закрывали волнообразные иссиня-черные облака.

Они проходили мимо городской думы, рядом с которой росли ели, мимо музыкальной школы, освещенной ярким желтыми фонарями, мимо городского парка, в котором на скамейке спал бомж, укутанный старым тряпьем и бумажными коробкам, а рядом с ним – грязная, с усталыми глазами, овчарка. Собака посмотрела на них, подняв голову и, поняв, что нет никакой угрозы для жизни ее хозяина, снова положила голову на лапы и закрыла глаза, погрузившись в неспокойный сон. Где-то кто-то злорадно и громко смеялся, потом послышался крик и оглушительный звук в ночи разбитой бутылки. Элизабет, Виктория и Иришка благоразумно добавили шаг и через несколько минут подошли к бараку. Теперь на скамейки сидела молодежь: одна девушка и три парня; они пили пиво и лузгали семечки.

Иришка поздоровалась с ними и попрощалась с Викторией.

– Ты точно дойдешь? Может, все-таки вызовем такси, я попрошу у матери деньги?

– Вот еще придумала. Не надо мне никакого такси, на своих двоих добегу.

– Ну, смотри. Как придешь сразу мне позвони, а то я буду переживать, не буду спать.

– Позвоню. Пока, Иришка, – она ее обняла и чмокнула в щечку.

– Пока, моя киса, – попрощалась Иришка и убежала в барак, хлопнув гнилой дверью.

Виктория посмотрела на Элизабет и предложила:

– Может, побежим?

– Я не против, Вика.

Они побежала по дороге, цокая каблуками об холодный асфальт, отчетливо слыша свое учащенное дыхание и быстрое биение сердца.

– Тебе понравилась Иришка? – спросила Вика у Элизабет, когда они бежали.

– Да, – ответила та. – После твоего рассказа, я представляла Иришку невоспитанной и грубой особой легкого поведения, но к счастью, она оказалась не такой. На самом деле, она милая, веселая и одновременно бойкая девушка (думаю, она в обиду себя не дает!), нетщеславная и непредсказуемая, искренне любит тебя и смотрит на мир под иным углом, более циничным и менее наивным, чем мы.

– Любишь анализировать? – спросила Виктория.

– Нет, просто сила привычки. Работая каждый день с детьми, в школе, невольно начинаешь разбираться в их характерах, поведении и поступках.

– Меня сможешь проанализировать? Только прошу, откровенно.

– Почему бы и нет. Ты – красивая (это комплимент!), добрая, отзывчивая, ответственная, целеустремленная, активная. В общем, сильная личность с ранимой душой. Ты ведь любишь всплакнуть, когда никто не видит?

Виктория остановилась, жадно глотая воздух, подмигнула и сказала:

– Спасибо тебе за комплименты, но хотелось бы услышать откровенный анализ.

– Я так понимаю, под откровенным анализом кроется раскрытия твоих минусов, – Вика кивнула. – Хорошо. Ты сама напросилась. Ты немного эгоистична, капризна, смотришь свысока на тех, кто ниже тебя по пресловутому рангу… и… тщеславна, хоть и думаешь, что это не так. Недавно ты дала слабину из-за того, что услышала в свой адрес слова упрека и критики от друзей по Совету и зарыдала, когда надо было забыть об этом и радоваться успеху.

– Успеху? – переспросила Вика.

– Именно успеху! Твою идею приняли, хоть и не так, как ты рассчитывала.

– Разве тебе чужое мнение безразлично?

– Смотря какое. Если бы мама мне сказала, что проект неудачный и что его нужно доработать, я, конечно, расстроилась бы, но обязательно прислушалась к ее мнению. А если бы мне об этом сказал Андрей, тот самый, который тебя завел на Совете, я бы и глазом не моргнула, выслушала и сделала бы все равно по своему, потому что такие люди разрушители.

– Разрушители? Я тебя не понимаю…

– Разрушители – это те личности, которые разрушают, нежели созидают. Личности, которые вечно не довольны, осуждают других в их бестактности, злорадстве, неуважении и так далее. Это слабые личности, которые высасывают все соки, силу, энергию у сильных, словно паразит в человеческой плоти.

– Понятно. Хочешь сказать, чтобы я не слушала никого из Совета и действовала одна?

– Это будет эгоистично. Я хотела сказать, что бы ты слушала только тех, кому доверяешь. Не допускай, чтобы в тебя впивались черные, слизкие пиявки, вроде Андрея.

– Хорошо, я учту и запомню. Спасибо за твою откровенность. Я люблю тех, кто не боится говорить правду о других.

– Ты на меня не обижаешься? – взволнованно спросила Элизабет.

Они зашли в школьный парк.

– Нет, конечно, – ответила Вика. – Кажется, пришли.

– Да. Не подумай, что я параноик или боюсь темноты. Но мне показалось, что за нами следили всю дорогу.

– Может быть, злые духи? – предположила Вика.

– Возможно. Надеюсь, что духи, а не люди.

– Почему?

– Потому что иногда люди опаснее самых злых духов. Да ты и сама об этом прекрасно знаешь.

– Да..

– Мы ведь еще встретимся, Виктория? – вдруг спросила Элизабет.

– А ты не хочешь?

– Очень-очень хочу.

– Я тоже, – они улыбнулись друг другу. – Тогда до встречи.

– До скорой встречи. Пока.

– Пока.

– Будь осторожна!

– Хорошо! – крикнула Виктория, помахала рукой Элизабет и скрылась в ночи, где ее поджидал Олег.

Когда Виктория осталась одна, наедине со своими мыслями и страхами, она остро почувствовала, что за ней действительно кто-то следит – вон за тем палисадником, за деревом, за машиной, за углом панельного дома, в темном проулке, растворяясь в черном дымке ночи, подобно теням, которые каждый день следят за людьми.

Она побежала. Чем ближе она приближалась к дому, тем ярче себе представляла, что сейчас из-за угла выпрыгнет некто и зарежет ее холодным, сверкающем в ночи, ножом, по которому будет стекать черно-красная кровь.

Но никто не выпрыгивал, никто за ней не следил из темноты. Она была одна и, не одна. Повернув направо, она пошла по своей улочке и увидела, что в траве лежит человек и тихо молит о помощи.

Виктория хотела было пройти мимо него, но вспомнив об Элизабет, точнее о том, что она сказала (ты эгоистична и свысока смотришь на людей ниже по рангу), остановилась и спросила.

– Вам плохо? Может быть, вызвать скорую помощь?

– Не надо. Пожалуйста, помоги мне встать. Умоляю вас.

Она подошла к нему и протянула ему руку.

– Спасибо, – поблагодарил он хрипловатым, запыхавшимся голосом и сел, прижимаю правую руку к сердцу.

– Не за что. Что с вами случилось?

– Я не знаю… помню, что шел от друга… а потом закружилась голова… затошнило… я упал на землю… закололо в сердце… дыхание словно обрывалось. Какая жуткая боль! Я думал, что умру… умру! – Олег притворно заплакал.

– Успокойтесь. Давайте, я вызову скорую помощь, у меня есть телефон.

– Не нужно. Сейчас боль ушла, словно ее и никогда не было. Спасибо вам.

– Я просто помогла вам подняться с земли. И все!

– Ты протянула руку помощи и не прошла мимо, как это сделало три человека. Вы хороший человек. Как вас зовут?

– Виктория.

– Меня Олег. Очень приятно познакомиться.

– Взаимно.

– Почему вы так поздно гуляете, одна? Не боитесь?

– Нет. Я ходила с подружками в кинотеатр?

– Понятно. Можно мне попросить еще об одной услуге.

– О какой?

– Голова еще немного кружиться… помоги мне встать на ноги, я пойду домой.

– Конечно, – она подошла к нему и обхватила его талию и помогла ему встать на ноги. – Может, все-таки скорую?

– Все хорошо… хорошо, – он вцепился пальцами в ее плечи. Он чувствовал ее запах волос, запах ее нежной, как лепесток розы, кожи. Он хотел ее, хотел одолеть ее юным, совершенным телом, но сдерживался, томительно предвкушая свою дикую, необузданную расплату.

– Больно…

– Ой, прости. Я так боюсь упасть, что… Прости, прости меня, я не хотел.

– Ничего страшного, – сказала Виктория.

– Что здесь происходит? Виктория? Эй, ты, ублюдок, живо отойди от моей дочери, а не то я тебя убью! – закричал Константин и чуть не набросился на Олега.

– Пап, он ничего мне не сделал! Прошу тебя, не бей его! – она обняла отца, Олег упал в траву, вскрикнув от боли.

– Почему он тебя обнимал? – гневно спросил у нее Константин.

– Он меня не обнимал, он за меня держался, ему было плохо, я решила помочь. Он нуждается в помощи. Не бей его, прошу тебя!

– Не буду, Виктория. Это правда?

– Да, папочка.

– Я спрашиваю у него! – он посмотрел на Олега грозным взглядом.

– Да. Простите меня. Я не хотел причинить боль вашей дочери. Она мне помогла встать с земли, когда мне стало плохо. Не корите ее, за ее доброту.

Константин подошел к нему и сказал:

– Что с тобой стрелялось?

– Я упал… сердце заколола…

– Тогда твои дела плохи. – Константин помог ему встать с земли. Олег притворно издал вопль боли. – Да ты еле на ногах стоишь, приятель! Надо бы вызвать скорую.

– Нет, нет, – сопротивлялся он. – Я чувствую себя уже лучше, сам дойду до дома.

– Ничего не хочу слышать, я вижу, как тебе уже лучше. – Константин достал из кармана телефон и вызвал скорую помощь.

Положив в телефон обратно в карман, он извинился перед ним за то, что принял его за маньяка, насильника малолетних девочек.

– Вам не за что передо мной извиняться. На вашем бы месте, я поступил так же.

– У вас есть дети? – спросил Константин.

– Нет. К сожалению, моя жена не может забеременеть.

– Мне жаль…

– Спасибо за сочувствие. Мы не сдаемся и подумываем взять ребенок из детского дома.

– Это замечательно и благородно с вашей стороны!

– Да, спасибо. Я сам из детского дома и знаю, что такое, когда тебя берут в новую семью.

Послышался вдалеке вой сирен. Красно-синие огоньки скорой машины мелькали во тьме беззвездной ночи.

– Слава Богу, едут! – с облегчение сказал Константин.

– Извините меня… я доставил вам с только хлопот…

– Пустяки, – отозвался Константин, глядя к подъезжающей машине.

– Виктория, спасибо тебе за то, что, возможно, спасла мне жизнь. Я твой должник. Я обязательно куплю тебе самую большую игрушку!

– Ой, не надо, не надо!

Подъехала машины скорой помощи, из нее вышли два недовольных врача в белых халатах, монотонно спросили несколько типичных вопросов (что случилось? как зовут? что болит?), вытащили носилки, положили туда «больного», небрежно погрузили в машину, хлопнули дверью и укатили прочь, отставляя облачка пыли.

Виктория взяла папу за руку, и они пошли домой.

– Вика, я же просил тебя ехать обратно на такси. Почему ослушалась?

– Потому что у меня не было денег.

– Я же тебе дал и на кино, и на попкорн, и на такси.

– Э… у Иришки не было денег на попкорн. Я себе и ей купила.

– Щедрая ты моя, готова последние деньги отдать другим.

– Это разве плохо?

– Нет. Я такой же, дурачок. Меня всегда мама ругает за это…

Они посмотрели друг на друга и засмеялись.

– Если серьезно, обещай мне, Вика, не ходить больше одной ночью. Ты же знаешь, как это опасно! Не дай Бог, что-нибудь случиться. Я не переживу!

– Обещаю.

– И остерегайся тех, кто просит помощи…

– Что?

– Ты слышала.

– Но почему? Если бы я ему не помогла, кто бы ему помог?

– Хороший вопрос. Ты молодец. Ты проявила и доброту, и храбрость. Я горжусь тобой.

– Правда?

– Конечно, мое солнце! Я всегда горжусь тобой, как и твоя мама, как твой брат!

– Я рада…

– Извини меня за то, что тебя учу жизни. Помню, что ненавидел, когда мой отец учил меня – семнадцатилетнего юнца – уму разуму. В общем, Виктория, пожалуйста, запомни одно, что не все больные – больны. Это может быть хитроумная приманка, чтобы обокрасть, или хуже, причинить преднамерен-ную боль. Слава Богу, что сегодня ты помогла добропорядочному человеку, любящему мужу.

– Хорошо, пап, я запомню.

Подойдя к дому, они увидели, что мама, одетая в халат, стоит рядом с сонным Васей возле дома и волнительно ждут их возращения.

– Где ты была!? Мы так за тебя переживали! – воскликнула мама, когда они подошли ближе.

Виктория с Константином все рассказали Марии и Василию, которые мгновенно успокоились и на их некогда напряженных лицах появились улыбки.

Через пятнадцать минут в доме погас свет, а еще через пятнадцать все крепко уснули.