- -
- 100%
- +
Бруно не подозревал, что против него в монастыре уже созрел заговор. В просторной келье настоятеля собрались заговорщики в таких же тёмных плащах.
– Вы двое, – говорил настоятель, – должны проследить, когда придёт Джордано и предупредите Монтальчиго об этом. Монтальчиго же должен завести с Бруно разговор на различные темы и вскользь упомянуть каких-нибудь еретиков, ариан, например, неприятным словом. Он обязательно разразится своей филиппикой и богохульством. Тут мы его и застукаем со свидетелями и отдадим на суд инквизиции. Таким не место в моём монастыре.
Монах не заметил, как подошёл к воротам монастыря. Он постучал. Там его уже ожидали. Дверь со скрипом отворилась и поприветствовав брата, он вошёл. Двор был пустынен, но навстречу ему попался брат Монтальчино:
– Тебя можно поздравить с докторской степенью, брат?
– Да, могу преподавать.
– Наука шагнула сейчас очень далеко, она подбирается к самому Богу, – осторожно начал Монтальчино…
– Жаль, только люди не поспевают за ней
– Что она им даст? Лишние знания лишь умножают скорбь, вселяют в души сомнения, а сомневающийся человек превращается в невежу, отрицающего всё и вся, какими невежами были и Ариане! Подумать только, они ведь отрицали единосущее Бога-сына и Бога-отца!
– Считать невежами людей, чьи убеждения отличаются от ваших – есть большее невежество. Они по крайней мере, занимали более ясную позицию в отношении Бога-отца и Бога-сына, у них это выглядело более естественно…
Ему не дали договорить выскочившие из кустов заговорщики, они закричали:
– Бруно проповедует ересь!
– Бруно вступился за Ариан!
– Он отрицает единство…
Проклятия выкрикивались столь громко, что Джордано не знал, как ему поступить. Чёрная толпа рассеялась, и он остался один. Вдруг кто-то из кустов ему шепнул:
– Бруно, беги отсюда! Покидай Неаполь, иначе суд инквизиции завершит твои дни!
Бруно метнулся к келье, собрал в мешок свои пожитки, книги и выскочил во двор. Затем взбежал по ступенькам, махнул через забор и оказался на улице. «Италия, Неаполь, Нола! Страна, благословенная небом, глава и десница земного шара, правительница и победительница других поколений – ты всегда представлялась мне матерью и наставницей добродетелей, наук и всякого гуманного развития». Во что ты превращаешься теперь? Он бежал из своего Неаполя. Дорога вела его в Рим.
Дело дошло до начальника Ордена, и он возбудил против Бруно преследование по обвинению в ереси…
Если начал дело с энтузиазмом, всей душой посвящаешь себя ему, – не бросай его, доведи до конца, какие бы сомнения тебя не грызли, какие бы скептики не утверждали невозможность его. Делай, как считаешь нужным, и будь что будет. Пусть говорят, что «благими намерениями», но ведь Христос тоже из благих намерений взошёл на Голгофу. Но ты, ты, человек, не слушай скептиков! Это зависть, что они так не могут делать. Иди, объединяй людей. Мечта твоя, дело твоё должны быть ради них. Нет, ради истины. А истина – не ради людей? Что ты узнаешь об истине? Люди могут и не понять её. Сделай то, что им ближе! Деньги придут и уйдут, благость останется и тогда можно будет переменить мир через сознание людей, открыть им глаза, высветить все закоулки их души и прогнать всех демонов суеверий, страхов, догм, всего того, что их разделяет и унижает.
«Пусть для толпы мой жребий непригляден,
Надеждой нищ, а вожделеньем жаден, -
Ты помогай мне в подвиге моем!
И если даже цель недостижима,
Иль второпях душа несется мимо,
Я счастлив тем, что мчит ее подъем,
Что ввысь всегда меня ты устремляешь
И из числа презренных отделяешь.»
Глава 5. Над Тибром
Звучит музыка: Римский марш
И вот я со слезами на глазах, но с гневом в душе покидаю свои родные края! Я не с вами, мелкие мракобесы! Жизнь настолько мудра и прекрасна, что её нужно читать, познавать, запоминать каждой строчкой! «Италия, Неаполь, Нола! Страна благословенная небом, глава и десница земного шара, правительница и победительница других поколений, ты всегда представлялась мне матерью и наставницей добродетелей, наук и человеческого развития». Но что же я увидел в конце концов? Я покидаю эти края.
Бруно шагал размашисто вдоль крутых берегов Тибра, уйдя в свои горькие мысли. Свежий ветер с реки то и дело призывал его насладиться видами природы. И действительно, наследнику древних римлян должно было, что вспомнить, проходя мимо его величества Тибра.
О, Тибр! Великий и могучий!
Несёшь ты воды здесь века,
Как молодой, спускаясь с кручи,
Вбирая мощь из ручейка,
В низине станешь ты тягучим,
Как мысль седого старика.
Но сколь ты б был неудержимым,
Никто б не знал твоей судьбы,
Кода б не стал ты связан с Римом
Величьем славы и Борьбы.
Младенцев, найденных в корзине,
Разделит Каина печать,
И будет берег твой отныне
Безумцев с вечностью венчать…
Участь каждой великой реки, пробуждаясь ручейком ли с гор, или родником из-под земли, вбирая в себя многие стоки – разливаться на равнинах широким потоком. У великих рек собирались великие народы. Так, германцы называли свою реку Батюшка-Рейн, у индусов это была Священная Ганга, у русов – это Днепр-батюшка и Волга матушка, у Египтян – Нил. Тибр, хоть и не был столь огромен, но возникший на его берегах город стал основателем величайшей империи в истории. Отголоски этого величия рассыпаны теперь по всему миру в архитектуре, праве, поэзии, дипломатии, истории, мифах и легендах.
Но став рекою Рима, и ты обагрился кровью разбойников и бунтарей. Здесь нашёл свою кончину Тиберий Гракх – трибун, великий борец плебеев за аграрное равенство. Но не им он хотел величия. Величие империи достигается довольной жизнью её граждан… В размышлениях Бруно даже и не заметил, как кто-то выскочил из-за кустов и бросился на него.
– Постой же, проклятый еретик! От божия суда тебе не уйти, – воскликнул нападавший. Бруно остановился и обернулся на призыв.
– Не ты ли возомнил себя этим судиёй, брат Мольдони? – он узнал своего ярого врага из числа братии
Но тот, не слушая, вцепился в него руками, пытаясь задушить.
– Испей из Тибра, проклятый мятежник, – кричал тот в яростном фанатичном исступлении, – Contra Gracchos Tiberim habemus. Bibere Tierim, id est seditionem oblivisci!
Джордано не умел драться. Его взглядам претило физическое насилие, он готов был бы сам переносить боль, но доставить боль другому… Никогда бы не опустился он до такого. Но тут, почуяв неминуемую гибель от рук негодяя над обрывом Тибра? – Нет! Он ещё многого не сделал, из того, что задумал, ещё не всё мракобесие разоблачено, и теперь, когда он стал отступником, фактически свободным человеком –погибать было бы слишком глупо.
Здесь перед глазами его всплыл сюжет из детства, когда в компании ребят он, возомнив себя актёром, выступал на руинах римского амфитеатра, и конечной фразой было: «кто безгрешен, тот пусть первый кинет в меня камень». Какой-то недружелюбный подросток взял и кинул в него камень. Он попал в ногу, и было нестерпимо больно и обидно. Обидчик бросился бежать, но Бруно его догнал, завязалась драка в пыли дороги, пока какой-то погонщик гусей не разнял их, а гуси гоготали почём стоит свет, желая, как будто вновь спасти свой Рим.
Его руки ухватились за ворот плаща Мольдони. Откуда взялись у него такие яростные силы? Он освобождался от удушливых рук брата и силой толкнул его к обрыву. Мольдони оступился к самому краю, взмахнул руками, какие-то секунды, борясь с осыпающимся берегом и притяжением земли, и упал с высокого берега прямо на прибрежные камни. Истошный крик пронёсся над речной долиной, и в ответ ему раскричались пролетавшие мимо чайки.
В кустах что-то зашевелилось. Бруно обернулся, и замер в ожидании встречи с другим неприятелем. Но выдавший себя соглядатай бросился наутёк. Фигура в чёрном плаще с накинутым капюшоном удалялась прочь со страшной новостью об убийстве. Звали его Тиссо.
– Что ждёт меня в Риме?
Беглый монах ускорил шаг, покидая то злосчастное место. Он был сильно возбуждён и раздосадован! Мольдони? Братья его помогут ему, но мне уже никогда. За что? Но это же он сам на меня накинулся! Мне не в чем себя винить! Но повернут всё против меня! Хорош же соглядатай, что не вступился за своего брата! Скорее, скорее затеряться в Риме и бежать на север, к реформаторам, где лапы зверя слишком коротки!
В преддверьях Рима Бруно остановился в одной таверне на постой. Всю ночь из питейной доносились голоса веселящейся черни. Лилось вино, пропивалось последнее, а Бруно лежал на постели, и мысли его перебивались старинной кабацкой песней. Иногда ему даже хотелось позавидовать этим людям. А, может быть, в этом и есть смысл свободы?
Бросим кости наудачу,
Чтобы стать вином богаче:
Выпьем раз за тех, кто узник,
Два – за тех, кто нам союзник,
Три, четыре – за крещеных,
Пять – за девок совращенных,
Шесть – за праведных покойников
Семь – за всех лесных разбойников…
Путь его отныне лежал на север, к альпийским перевалам. Скудная пища, спартанский образ жизни – Джордано к этому не привыкать. Отец его был солдатом тела. Он же будет отныне солдатом духа!
В эту же ночь свидетель преступления докладывал в епископской комиссии об увиденном. С каждым словом монах испуганно крестился и причитал какие-то молитвы. Видно было, что он весь дрожал и был напуган.
Шёл 1576 год. В небольшом живописном старинном городке Фермо, который славен своим варёным вином и новым губернатором, играли свадьбу. Новоиспечённый губернатор города Джакомо вёл под венец Костанцу из рода Сфорца, Герцогиню Сора. Ему было двадцать восемь, ей – двадцать шесть; он – сын Папы Римского, она – итальянская дворянка. Несмотря на то, что эти люди узнали друг друга совсем недавно, очень быстро они прониклись друг к другу тёплыми чувствами.
В свои годы Джакомо был великолепно образован, имел положения и служебные звания, губернаторства и начальствования. Под сводами его замка Торквато Тассо читал восхитительную поэму «Освобождённый Иерусалим», и Джакомо поднимал в восхищении за него тосты!
Воодушевлённый композитор Палестрина не раз искал поддержки Джакомо, принося свои произведения. И когда ноты оживали – это было ангельски великолепно! Такой полифонии не слышал он нигде. Так звучит, видимо, гармония миров, движимая самим Господом! Так должен звучать весь христианский мир, – думалось в такие мгновения Джакомо, – велика же ты, моя Италия, если рождаешь таких людей!
Глава 6. Festina Lente
Братия монастыря была в смятении. Подумать только, среди них жил и проводил службы отступник. Келью его обыскали и опечатали до приезда комиссии. И нашли ведь! Но не в келье, а в пруду внутреннего сада. Завёрнутые в тряпицу запрещённые книги. Что-то будет! Все ожидали приезда папских легатов для дознания о происшествии. И они не замедлили явиться. Прибыл Белармин и два его помощника. Им была устроена торжественная встреча, как и положено для высоких лиц. С Амвона пел хор сладкоголосых певчих. Звучало Anima Christi, sanctifica me… и все молились в храме монастыря.
Затем священная комиссия с настоятелем удалились в зал совещаний. Белармин уселся на тронный стул распорядителя. На стенах висели полотна и гобелены со сценами страшного суда и Воскресения Господня. Картины доносили изображения всех настоятелей этого монастыря. На одной стене висело Большое резное Распятие из дерева и такое же резное панно с Девой Марией, кормящей Младенца.
– Изначально было известно, – начал издалека папский легат, – что послушник Бруно проявлял спесивость характера и вольнодумство. Что в корне несовместимо с чистейшей репутацией вашего братства, хранящем память о самом Савонароле.
– Я не отрицаю свою вину, что недосмотрел, – покаялся настоятель
– Кайтесь и молитесь за спасение души отступника, ибо он теперь не ведает, что творит. Была обыскана его келья? Что было найдено?
Настоятель переглянулся со своими заместителями, но отступать было некуда.
– Вот. В пруду были найдены эти книги.
Настоятель развернул лежащий перед ним свёрток, и достал оттуда две ветхие книги. Одна была книга Коперника, а другая Эразма Роттердамского «Похвала глупости». Но всё же он не сказал примечательное: на столе в раскрытом виде остался лежать томик "О подражании Христу" Фомы Кемпийского.
– Учёный и сатирик… Что ж, забавно будет узнать в кого он превратится!
– Как, мы не будем его ловить?
– Смешон тот рыболов, который ловит рыбу на золотой крючок, ещё смешнее тот, кто ловит мальков, не дав им подрасти. Festina lente.
– Как вы сказали?
– Поспешай медленно. Это не я сказал. Октавиан Август. Лучше сделать медленно, но добротно, не упуская из виду никаких деталей. Чтобы от костра была польза, в него не только сухие ветки подбрасывают, но и приглашают других погреться от него. С этого момента мы начнём сбор веток для нового костра. Найден ли убиенный брат Мольдони?
– Да. Мы предали его земле, как подобает христианину…
– Никто не должен знать, помнить, говорить – почему и как он был убит.
–???
Настоятели переглянулись, и вопросительно уставились на Белармина
– Такова воля следствия, – резюмировал Белармин, – согласно нашим предположениям он будет двигаться на север, к Альпийским перевалам, чтобы скрыться у еретиков. Туда, в приют Святого Бернара мы отправим наших эмиссаров, которые должны проследить его переход, и будут следовать за ним по пятам.
– Festina Lente?
– Да, именно так. Кто из вашей братии был с ним особенно дружен?
– Николо Ди Дио, из подброшенных…
– Прикажите ему сейчас же собираться в путь. И припугните, что поедет с инквизиторами. Помолимся, святые отцы…
Достигнув Рима, Бруно стремился всеми силами затеряться в толпе. Каждый косой взгляд заставлял его сворачивать на узкую улочку или в какую-нибудь подворотню. Нет, он боялся не за себя. В конце концов, – что есть я? – размышлял он. – Лишь телесная оболочка, вместилище мыслей. Что я успею передать, оставить после себя – вот, что главное. Он спешил к своему другу Марино Игнасио. С которым вместе посещали Академию в Неаполе. Он шёл к нему, чтобы тот спрятал свои рукописи, и главное – свиток скрижалей Гермеса Трисмегиста. Когда-нибудь, когда учение его восторжествует, он вернётся за ними, провозглашая новую мировую религию Герметизма. Вот его дом. Он постучал и его впустили. Закрывая лицо плащом, он проник в жилище друга, который его узнал.
– Никто не должен знать о моём посещении, друг мой, прикрываясь капюшоном прошептал Бруно, – меня, возможно, уже преследуют инквизиторы. Не спрашивай, что случилось. Не спрашивай. Меньше будет, что сказать под пытками. Сохрани и спрячь вот это как можно дальше и глубже. Возможно – навсегда, друг мой. Моя звезда взошла, и зовёт меня. Мне уже нестерпимо больно находиться в старой шкуре. Меня здесь преследует не смерть, но забвение, а я ещё не успел толком ничего сказать. Пьесы? Это ничто…
В этот момент в двери постучали. Бруно насторожился, но хозяин дома открыл потайную дверь, затем зажёг факел, и проводил Бруно в тёмный и сырой потайной ход, указав, что ведёт он на задворки какого-то рынка, сквозь который можно пройти незамеченным, и выбраться на окраины Рима. Дверь за ним захлопнулась, и он осмотрелся в тёмном туннеле, который был увешан паутиной. Но он не стал убегать сразу, а заглянул в замочную скважину…
Бывший друг отступного монаха, собрав свои пожитки, уже не надеялся вернуться в свою келью. Я-то в чём виноват? Так, значит и на мне лежит кровь брата Мольдони? Всё, мне конец. Бруно не найдут, и все костры достанутся мне. Остаётся только уповать на милость Господа нашего. Он оглянулся на свою alma mater, и помолился про себя.
С такими мыслями он зашёл в тёмную кибитку, где его ждали Белармин со спутниками. Уже темнело, и это нагоняло ещё больше отчаяния. Пропадать в темноте страшно, а при свете дня обидно.
– Брат Николо, вы готовы искупить свою вину перед Господом, церковью и братством, вас воспитавшим? – начал Белармин
– Ваше преподобие, я готов на всё, лишь бы искупить свою вину, и вину своего брата. Что я должен делать?
– Познакомься. Рядом с тобой сидит монах Паолино. Вместе с ним вы отправитесь в путь в монастырь Святого Бернара с моим письмом. Двинетесь немедля и инкогнито. Вот инструкция вашего задания. Прочтёте в пути. Сейчас подъедет другая кибитка, и вы пересядете в неё. Докажите всем, что вы действительно заслужили прощения.
И воздев глаза долу, он сложил руки и проговорил:
– Аминь
– Аминь, – повторили его спутники.
Закрыв потайную дверь за беглецом, Марино открыл входную. За ней на пороге стояла миленькая цветочница, каких много по Риму торгуют свежими розами, лилиями и душистым фенхелем, возбуждающим афродизиаком. Бруно засмотрелся в скважину – что будет дальше?
– Здравствуйте, синьор Марино, я пришла как вы меня звали с букетом цветов.
– О, милая Катарина, я вас приветствую, проходите. Сегодня мы будем писать натуру. Вы готовы к этому синьорина? Вы одеты, как я вас просил?
– Я? – и девушка смущённо потупила взор…
Боже, – подумал Бруно, как она прекрасна! Неужто само божество Дианы сошло к нам преподать урок красоты? Бруно услышал, как Марино, провожая её в залу процитировал чьи-то стихи:
Диана, муза, жизнь моя!
Как зверь я, загнанный дотоле,
Признать ли истиной тебя,
И потерять навеки волю,
Добычей став своих же псов,
Конца не знающих познанья?
Кто к встрече с божеством готов –
В себе жди разочарованья!
В замочную скважину было видно, что дверь в залу осталась открытой, и сквозь дверной проём он увидел, как с женской фигуры упала накидка, и осталась лежать вокруг её ног. Она стала совершенно нагой. Он зажмурил глаза.
Почуяв движение за потайной дверью, доберман хозяина поднял лай прямо в замочную скважину. Бруно в страхе отпрянул. Уж не участь ли Актеона постигла его?
– Кастор, Кастор, прекрати, лежать! – скомандовал хозяин, и пёс, улёгся на своё место.
А Бруно стал удаляться по узкому коридору с горящим факелом в руках. То там, то здесь стали появляться по бокам проёмы с решётками в стенах. Но в одном месте коридор разделился. Куда идти? Не оставаться же здесь, в подземельях Рима навсегда? И он выбрал один из путей. Звуки, ласкающие слух, доносились всё чётче. Что это? Приближаясь к источнику, он понял, что находится под каким-то храмом, и сюда доносилась пасхальная песнь. О! Нет! Не сюда. Куда же ты меня опять завело, провидение? И он бросился назад. Должен же быть свет в конце этого тоннеля. Он бежал с факелом наперевес. Мелькала кладка древних времён, какие-то ниши, решётки… И вот, наконец, перекрестье. Теперь туда. Он снова побежал. Воздух был спёртым. Но вот послышались голоса… нет – какое-то гоготанье. Впереди показался просвет. Он завален был какими-то корзинами и хламом. Бруно составило труда всё это разгрести, и выбраться наружу. Это оказались какие-то задворки, на которых паслись гуси. Завидя незнакомца, они загоготали во все свои длинные горла, как будто вновь спасая Рим. Быстрее, быстрее отсюда.
Глава 7. Пути Господни
Снежинки были огромными. За окнами монастыря они выплясывали причудливые пляски – то вправо, то влево, то разлетаясь в разные стороны, и кажется, что это они придумали прекрасный Вальс Святого Бернара. В высокогорье Альп снег – обычное дело в любое время года. Порой, он заваливал всё, оставляя только острые гребни скал, на которых не мог удержаться. Но и после его нашествия жизнь на перевале не останавливалась. Монахи гребли снег двора лопатами, надевали снегоступы, и протаптывали новые тропы поверх старых. Жизнь обители продолжалась.
Монах Бертольд вышел на улицу, и подставил ладони снегу:
– Чудны дела твои, Господи! Век живи, и век удивляйся красоте и миру первозданному. Разве можно помышлять о чём-то ещё, как о труде во имя Твое?
Бертольд посмотрел, как на ладонях тают снежинки, превращаясь в капли воды:
– Снежинки – есть люди, заблудшие во грехе, но стоит только им прикоснуться к тёплым ладоням исповеди, или молитвы, как грех их
«На спасение», картина Джона Эмса
растворяется, и становятся они кристально чистыми, в первозданной своей красоте.
Тут к нему подбежал, виляя хвостом, огромный пёс бело-коричневого окраса. Несмотря на размеры
, всем своим видом он показывал абсолютное христианское добродушие повадок и характера. Монах потрепал его за ухом, и дал приготовленное лакомство со словами: готовься, на перевале выпал снег. Он вернулся обратно в притвор. Братия уже собиралась на молитву. Воздев руки к небу, они молились во спасение этого мира, заблудших душ, и тех, кого занесло снегом на их перевале.
Горный перевал в Альпах – дорога странников, паломников, разбойников, контрабандистов. Не многие решались пересекать её даже в лучшее время. Эта дорога соединяла Италию с остальной Европой. «Людям нужны два уха, чтобы слушать, рот, чтобы говорить, и немного надежды», – говорил монах отец Федерик приходящим сюда на ночлег. И такой надеждой для всех был этот спасительный маяк посреди снежных альпийских гор, приютившийся между скал у озера. Двери обители распахнуты круглый год – так повелел основатель её Бернар из Ментоны, поселившийся здесь в 962 году. Родовитый учёный, аристократ, он бежал в уединённое монашество от мира, погрязшего в распутстве, чтобы спасать людей. Вскоре вместе с ним поселились монахи-августинцы. Нищенствующий орден сделал спасение людей воистину своим делом. Здесь же, вместе с августинцами и поселились большие добродушные псы, которых так и назвали – Сенбернары. Прожив долгое время в обители, они так же приучились спасать людей из-под снежных лавин.
Говорят, что теперь, когда к помощи собак люди вовсе перестали прибегать, время жизни их сократилось. Такая вот генетическая тоска. В силу своего несовершенства мы не видим большей части происходящего в этом мире. А невидимая от нас часть, находящаяся в сфере духовного, ментального круга – она более широка, нежели части видимого нам материального мира. Большая часть истории человечества произошла в его духовном мире, ибо всё случившееся материально имело идейные, духовные предпосылки. Во всём и везде – в начале был ЛОГОС, притяжение ли частиц или звёздных систем, свершение ли войн или революций, обжигание ли горшка, или ковка меча – непобедимые, неизмеримые силы толкают в небытие прежнее состояние материи, и воздвигают новое её духовное свойство.
Предназначение человека – состояние великое и уникальное. Дело жизни, увлечение профессией, сопряжённые с ощущением полезности своего дела для других, пробуждают в человеке неведомые силы, сверхспособности. Вот откуда появляется сверхчеловек. Увлечённость собственным трудом, удовлетворённость его результатами – доказано учёными – продлевает жизнь человека.
Теряя собственное назначение человек угасает, чего уж там говорить о собаке, мозг которой менее пластичен. И не важно – иллюзией ли оно было или нет – при утрате его теряется и смысл существования. Особенно губительно для человека то время, когда его слишком часто заставляют менять профессии, взгляды, убеждения, ценности. Успешность заставляет человека быть скользким, маневренным, беспринципным, эгоистичным. Но и удовлетворения от нечестности своего труда он не получит.
Вот почему религиозные люди живут дольше. Всё дело в исполнении своего назначения. Оно тянет человека к жизни, заставляет просыпаться по утру, активно вести свои дела, и с чувством выполненного долга отходить ко сну. У прочих такого нет. Жизнь вне религии наполнена хаотичной суетой. А так как у суеты нет конца, то нет у человека и чувства наполненности долга, нет удовлетворённости в собственной жизни. Потому, что смирение – есть страховка от выгорания, а нормы морали – священны и непререкаемы. Ген радости, может быть, и не прибавляет к жизни дней, но смерть отдаляет – точно.
Было холодно. Нестерпимо холодно так, что кололо кончики пальцев. Было тяжело пошевелиться, но в то же время появлялась какая-то лёгкость. Что это? Я в воде? Кругом вода… Что я здесь делаю, я же не умею плавать… боже, я тону. Какой-то водоворот всё больше и больше затягивает вглубь своей воронки, и от этого становилось страшно. Бруно закричал что есть сил:
– За что?
Вдруг над его головой появилось существо с крыльями, оно резкими взмахами покружилось над ним, и опустившись, взяло на руки, и они полетели вверх.
– Ты кто, – спросил его Бруно, хотя сам понял, что это Ангел.
– Я – Ангел, – сказало существо с крыльями, – помнишь, ты часто приходил смотреть на меня в Ноле. Там я возлежал на белых покрывалах.