- -
- 100%
- +
Санька пролетел мимо упавшего тела и понёсся дальше, не останавливаясь и теряясь в зарослях травы.
Лагерь проснулся.
Атаман, лежавший не далеко от пленников, встрепенулся и приподнялся с овчины. Часть казаков лежали в кругу костра ногами к огню, часть – ближе к реке в чёлнах, некоторые рядом на песочке.
Мокша и Лёкса спали в своём чёлне и атаман, проверив наличие пленников, поспешил к кострищу.
– Что такое?! Что за гам?! – Грозно начал он, но увидев два тела, лежащие в лужах собственной крови, обвёл казаков взглядом. – Кто?!
Он подошёл к каждому и осмотрел раны. Оба тела лежали на спинах. Кровь всё ещё пульсировала.
– Когти, атаман, – сказал кто-то. – Это зверь.
– Сам вижу! – Буркнул атаман. – А что с Лукашкой? Цел навроде… Переверните.
Казаки тронули «тело» Лукашки, но тело вдруг застонало, широко открыло глаза, привстало и перекрестилось.
– Свят, свят, свят, – едва не в голос ревя, проговорил Лукашка. – Святая матерь Божья спаси и сохрани от нечистого.
– Что несёшь, казак? Что за ворог напал?!
– Чёрт! Чёрт! – Выкрикнул испуганный казак. – Истинным богом клянусь! Чёрт! Мохнатый и с хвостом…
Казак снова завыл. Атаман сгоряча перетянул того ногайкой и Лукашка заорал благим матом поминая всех святых.
Долго ничего путного и связного от вырвавшегося из когтей беса Лукашки добиться не удавалось, но в конце концов поняли и решили, что на казаков напала росомаха. То подтвердили и Мокша с Лёксой, тоже проснувшиеся и участвовавшие в опросе потерпевшего.
– Есть здесь такие, подтвердил Мокша. – По следам, – бер, либо человек, но с когтями. Размером с пса, но злющи-и-ий. Людей сонными рвёт…
– Спали, что ли? – Грозно спросил атаман.
– Никак нети, атаман. Как можно? Знаем гнев твой! Сёмка поднялся и … – Начал он сызнова.
– Хорэ ужо базлать9! Этих накрыть и всем глаз не смыкать. Ручники10 не замать! Сабли наголо держать! – Почти пропел атаман команду.
– А вы, – сказал он Мокше, – в чёлн ступайте.
Мокша и Лёкса забрались в свой чёлн и пристроившись под шкурами зашептались.
– Не уж-то он? – Спросила Лёкса с испугом.
– Больше не кому. Росомахи тут не бродят. Посветлу по следам поймём…
По светлому казаки долго рассматривали следы и даже прошлись по ним до леса где следы затерялись.
Атаман, дождавшись «охотников», скомандовал: «Лодьи на воду!».
Чёлны хлюпнули водой и закачались на слабом, почти стоячем, течении. Казаки подняли паруса и связав чёлны длинными верёвками, с попутным ветерком тронулись вниз по реке.
Санька не расстраивался, что остался один. Эту речку он знал хорошо. Там её называли Осередь, здесь Сарант. Её спокойное течение не меняло русло веками и он даже узнавал некоторые ручьи, впадающие в неё. Только леса было значительно больше, чем в «наше время», ну так на то оно и «наше».
Санька решил бежать по стороне реки, примыкающей к лесу, который для него был роднее, чем пойменные луга левобережья, переходящие в овражках в болотину. Любое движение Санька принимал, как тренировку для развивающегося тела, поэтому бежал с лёгкостью, радуясь новым ощущениям. Рубаху он надевать не стал, а скрутил её как шинель и перекинул через спину.
Лес то подступал к реке, то отступал, взбираясь на возвышенность, а Санька бежал и бежал, почти не упуская чёлны из поля зрения. Течение было никакое, и ветер такой слабый, что к полудню паруса убрали и казаки взялись за вёсла.
Сарант река не длинная, около девяноста километров, поэтому на вёслах пройти её получится дня за три, – думал Санька. Так что в запасе у него имелось ещё две ночи. Хотя, почему только ночи? Можно было напасть и днём, если у казаков случится привал.
Уже при первом нападении Санька понял, что со взрослым мужиком в открытом бою ему точно не справиться. Не хватит ни силы, ни массы. В последнем чёлне сидело только два гребца и один рулевой. Двое других гребцов погибли ночью. Поэтому чёлны и сцепили верёвками.
Как только Саньке пришла в голову мысль о том, что можно напасть и днём, он думал не долго. Забежав подальше вперёд, срезав путь в удобном месте через лес, Санька устроился на бугорке. Он вынул из колчана стрелы, вынул и три трубки рогоза, в которые были вставлены длинные шипы, обильно смазанные соком, полученным из клубней аконита, растения знакомого некоторым под названием «Борец». Колючки Санька вставил, как наконечник, в специальные отверстия «тупых» стрел.
Дождавшись прохода каравана, он выпустил три стрелы: одну в затылок рулевому, две другие в шеи гребцам. Расстояние до середины реки было метров двадцать. Санька с такого расстояния не промахивался и в синичку. Почти одновременно все трое конвульсивно задёргались, схватились за грудь и попадали внутрь чёлна.
Яд аконита – нейротоксин и обладает судорожно-паралитическим действием. При попадании в кровь вызывает паралич и остановку сердца.
Длинные шипы ядом были смазаны густо, и дозы вполне хватало для почти мгновенного поражения оленя. Этот яд, родственник «кураре», использовался местными охотниками повсеместно, а Санька узнал про него от Мокши, который показал ему опасные и ядовитые растения. И взял Санька яд из сумки Мокши, когда тот спал после беготни по лесу.
Добившись нужного эффекта от своих выстрелов, Санька оставил лук и стрелы на берегу и сплавал до двигавшегося на прицепе казацкого чёлна. Взобравшись в него, он забрал стрелы, смазал ранки соком крапивы, растерев ещё раньше сорванные листья, и вернулся на берег.
Казаки, на то, что на последнем чёлне не гребут, заметили скоро.
– В чего там? Уснули? – Крикнули казаки, но им не ответили.
– Эй впереди! Чалься к берегу! Что-то снова у Архипа не влад!
– Что там у него?! – Крикнули с впереди двигавшейся лодки.
– Да кто его знает! Уснули, чай!
– Чалься! Чалься! – Послышались крики дальше по реке.
Караван стал прижиматься к лесистому берегу. Последний чёлн подтянули и двое запрыгнули на борт.
– Что там?! – Спросил подошедший атаман. – Спят?
– Какой спят?! – Воскликнули с лодки. – Сразу трое? Не дышат.
Казаков вытащили на берег.
– Глаза какие страшные, – сказал кто-то. – Чёрные, как плошки.
– То зырки раскрылись. Как во тьме.
– Так день же?
– О то ж…
Атаман сам осмотрел каждого. Потом огляделся.
– Выставить дозоры, – сказал он не громко и ткнул пальцем в рядом стоящих казаков.
Двое отбежали. Все притихли. Атаман мазнул одному убитому пальцем по шее, сняв подсохшую каплю крови. Потом мазнул этой каплей по внутренней стороне предплечья своей руки.
– Яд11, – сказал он. – Рука немеет. Пёсья смерть. Убили их.
– Кто?! Кто?! – Раздались голоса.
– А вот мы сейчас и спросим. Достать сюда кузнеца и жонку его.
Мокша и Лёкса всё это время находились в своём чёлне и, наблюдая за происходящим, мало что понимали. Когда их насильно стали вытягивать из лодки, Мокша было взъерепенился, но его стукнули несколько раз боевой нагайкой и он зашёлся от боли.
Пока он отходил от болевого шока, их вытащили на берег и кинули к ногам атамана.
– Ну, – медленно начал атаман. – Кто с вами ещё был, когда мы вас взяли?
– Никого! – Истерично крикнула Лёкса, косясь на лежащего в беспамятстве Мокшу.
– Мы сейчас сначала твоего мужика на ленты порежем, потом тебя. Говори, сука! – Атаман хлестанул Лёксу плетью, сложенной вдвое. Двойная гибкая «палка» плотно пришлась по кожушку и он лопнул по спине. Лёкса завизжала.
Санька не стал наблюдать продолжения экзекуции и два раза выпустил стрелы. Атамана он почти не видел, и попал в стоящих рядом. Это были его последние сильно ядовитые стрелы. Все остальные стрелы предназначались для мелкой дичи. Яд ещё имелся, но подготовить боезапас он не успел.
Стоящие перед атаманом казаки задёргались и упали на землю. Остальные, три выпущенных Санькой стрелы, противников смертельно не поразили, но затормозили. Все казаки рассыпались по берегу реки и попрятались за его намытой водой кромкой.
Санька, помня про ушедших в дозор казаков, метнулся в лес, оставляя убойную позицию.
К тому времени очнулся Мокша и Лёкса, схватив его под руки, помогла подняться и потянула в лес. Кое-как, но они добрались до чащи и скрылись в кустарнике.
– Руби ужы12! Уходим! – Крикнул атаман и казаки разбежались по своим стругам. Прячась от стрел, они перерубили верёвки и оттянули чёлны от берега. Вскоре струги исчезли за поворотом. Только голоса дозорных, догонявших струги по берегу, некоторое время были слышны. Никто не собирался сопротивляться неведомым стрелкам. Глаза у страха, как говориться, велики.
Два казачьих струга и чёлн Мокши остались стоять у берега, зацепившись днищем за мелководье, а пять тел лежать на берегу.
Санька далеко отбегать не стал, а забрался на попавшийся на пути вяз. Спрятавшись почти на самой его верхушке, он увидел, как казачьи струги уходят, быстро вращая и хлопая по воде вёслами. Портом он увидел убегающих в лес Мокшу И Лёксу, но окликать их не стал, а проследил, чтобы по их следу никто не пошёл.
Не заметив преследователей, Санька озадачился оставленными казаками чёлнами, и почти не таясь, поспешил к реке.
Глава 3.
Санька, Мокша и Лёкса жили в лесу до начала заморозков. Вниз по реке дорога была закрыта. В деревню возвращаться – вроде, как рановато. Но они жили не тужили. Лето – благодатная пора. Срубив себе шалашик они славно устроились и проводили время в тех же хлопотах, что и ранее – заготовками на зиму.
Основа питания этого времени – корнеплоды и сушёные грибы – ягоды, произрастали повсеместно и в лесу и по берегам реки. Здесь заниматься заготовками было даже проще, потому, что рядом никто не жил. Следующее поселение стояло ниже по реке, ближе к устью. Кочевники жгли городки и угоняли люд постоянно, вот и не селились русичи по степным рекам. Всё больше в леса забраться норовились.
Санька нашёл родителей по следам и по запаху и вернул к реке.
Как-то так получилось, после передряги с казаками, что не смотря на свой возраст, Санька заимел равный с отцом голос. Мокша даже нарочно прислушивался к мнению сына и переспрашивал, что думает по тому или иному вопросу сын. Он так и спросил его, когда они сидели в ту первую ночь, после освобождения в шалашике: «Что делать будем?».
Санька рассудительно высказался по этому вопросу и они остались жить в лесу. Пока. Рыбалка, охота, это всё для Саньки было настолько привычно, что и в их организации Мокша вскоре стал слушать сына.
Санька знал тысячи способов добычи рыбы, мяса или птицы. В том числе и экзотических. Многие рыбаки-охотники шли в лес не за добычей, а за «канителью», как говорил Санька, и за экзотикой. Они нарезали дудок-манков на гуся и утку, поймали уточку и гусыню, и на них, как на приманку, ловили и стреляли птицу. Соли у Мокши было мало, но и это не стало проблемой. Соль добыли из золы.
Жгли костры, давали им хорошо прогореть, собирали золу, заливали кипячёной водой и настаивали. Через пять часов вода становилась солёной. Её сцеживали, выпаривали и так солили мясо и рыбу. И коптили. Коптильню соорудили тоже по Санькиной схеме: с большой коптильной камерой, собранной из жердей и лозы, дымоходом и печью.
Очень вкусными получалось мясо осетровых. В Саранте водилось всё! И стерлядь и другие осетровые. Они полосовали мясо, солили, вялили и коптили. А раков было столько, что они выползали на берег.
Так в пиршествах прошло лето. И снова возник тот же вопрос: «что дальше?» Санька значительно подрос. Он очень желал расти и рос. Санька подтягивался на руках, висел вниз головой, держась ступнями за ветку. Стараясь не напугать родителей, он это делал в лесу, куда уходил ежедневно.
Лес звал его и Санька слышал зов. Лес звал его и в той жизни, но в житейских заботах и пьянках голос леса растворялся, не доходя до разума. Сейчас же, проведя больше двух лет с медведицей и две зимы считай в одиночестве, Санька лес услышал. Родители в третью зиму приходили реже. Мокша резал чёлн, и Лёксу одну в лес не отпускал, поэтому Санька был предоставлен самому себе.
Когда Санька впервые услышал и почувствовал лес, ему показалось, что он сошёл с ума. Это произошло тогда, когда Санька тренировал свои органы чувств. Он сидел у входа в берлогу и всматривался всеми своими «фибрами» в наполняющийся темнотой лес.
Солнце уже село и лес погружался в тишину. Последние белки и бурундуки прятались по дуплам и Санька слышал шуршание их когтистых лап. Он услышал тихое хлопанье крыльев филина и крадущуюся поступь куницы. Оба этих звука вдруг огласились вскриками попавшихся в их лапы жертв.
– Не добежали, – сказал Санька, ясно мысленно увидевший картины лесной трагедии. Но чья-то гибель в лесу означала чью-то жизнь и Санька не озаботился и не опечалился чужой смертью. В лесу только волки могли зарезать жертву не ради еды, а ради охоты. Остальные хищники убийством не злоупотребляли.
Поэтому с волками у Саньки были свои счёты, и он ходил со стрелами, смазанными «пёсьей смертью». Был у него и «нож», сделанный из широкого наконечника стрелы Мокши, как раз подходящего для руки малыша. Этот нож, тоже отравленный, и спас как-то Саньку от волчьих клыков.
Вслушиваясь в лес, Санька услышал вопрос:
– Ты кто?
Малыш тогда испугался, встрепенулся и мысленную связь с лесом потерял. Но он его услышал и знал, что может услышать ещё. И хотя, как он не пытался, связь с лесом не устанавливалась, надежды и веры он не терял.
* * *
– Что делать будем? – Как-то вечером спросил Мокша сына. – Если тут остаёмся, надо землянку углублять.
Они к тому времени нашли недалеко от реки огромное поваленное дерево, в его корнях соорудили землянку и жили в ней.
Мокша имел озабоченный вид, а Лёкса, напротив, беспечный. Она носила под сердцем, как она говорила, «ещё одного бера» и ей было всё равно, что решат её мужчины.
– Надо возвращаться в деревню, переждать холод, а по теплу двигаться вверх по рекам на полуночь. Не будет здесь жизни. То одни придут, то другие. А как волки зимой обложат? – Высказался Санька. – На косом парусе легко дойдём.
Мокша облегчённо вздохнул.
– Тогда завтра по заре собираемся, ставим парус и уходим. С парусом ты ладно придумал, Ракшай.
Справно он ветер держит.
Санька из прямого паруса сделал косой, разрезав по диагонали полотнище и прикрепив один его край к мачте несколькими железными кольцами, сделанными Мокшей из имеющегося у него прута, а другим концом жестко к рею, прикреплённому к мачте. Соорудили и механизм подъёма паруса в виде верёвки и деревянного шкива, закреплённого на вершине. Обрезанный край паруса обшили, закрепив и пропустив по нему верёвку, а на корме соорудили нормальный руль с поворотным рычагом-румпелем.
Это они так модернизировали один казацкий чёлн, имевший нормальный киль и хорошую остойчивость. Два других они вытащили на берег небольшого притока и кое как спрятали.
Ещё ночью посыпал мелкий и противный дождь, потому собирались на бегу. Благо, что основные вещи и заготовки уже давно лежали в лодке в рогожных мешках под пологом, сшитым из снятого со второго казачьего чёлна паруса и отрезанного остатка первого. Переносили только посуду, кое-какие инструменты: пилу, топоры, и спальные принадлежности. Потому управились быстро.
«Пассажирское место» устроили так же на носу чёлна. Лёкса и Ракшай забрались под тент, а Мокша поднял парус, который тут же развернул гик по ветру. Сев на корму, Мокша одной рукой потянул «гика-шкот», перекидывая его через «утку», а другой взялся за румпель. Чёлн, взяв боковой ветер и чуть накренившись, поплыла вверх по реке.
Мокша, управляя рулём и ветрилом, чувствовал себя уверенно. Его крепкие руки легко держали напор ветра и чёлн двигался вверх по реке шустро. На поворотах реки Мокша ловко и одновременно перекладывал румпель, и гик переваливался на другой борт, а парус с хлопком надувался снова. Это очень нравилось Мокше и его ничуть не удивляло, что премудрости управления парусом отца научил малолетний сын.
И сам Мокша имел дар управления огнём с детства, поэтому, то, что Ракшай имеет какой-то свой дар, отца нисколько не удивляло. Племя, в котором обитали Мокша и Лёкса жило лесом, рекой, степью и придерживалось древнейших традиций предков. Таких племён оставалось всё меньше и меньше. Даже братья Мокши и те выбрали «Единого» Бога, предав Сварога и его детей. Выбрали лишь потому, чтобы спрятаться от многочисленных степных врагов за стенами храмов и укреплённых городов.
Мокша правил назад, гордо подставляя лицо ветру и дождю, думая лишь о том, как встретят их сына бывшие односельчане?
Подшёрсток у Ракшая вытерся, и светлые волоски, покрывающие тело, не выглядели так пугающе, как при рождении. Да и договорились они с Ракшаем, чтобы он выдавал себя за боле взрослого приёмного сына.
Санька выглядел вполне себе взрослым, хоть и маленького росточка, пареньком. Но ему пришлось одеться и в порты, и в холщёвую куртку, и в мягкие сапоги. Хорошо хоть толком сшивать рукава ещё не умели и подмышками зияли огромные дыры, через которые под одежду проникал спасительный ветерок.
Хотя простой люд босиком ходил до самых морозов. А то и по снегу. Особенно дети. Те, либо дома сидели, либо выбегали «до ветру» босыми. Были и среди взрослых те, кто ходил зимой в рубахах. По сути, Ракшай не сильно отличался от «обычных» людей. Всё дело в привычке. Санька как-то не задумывался о холоде в первые дни обитания в этом мире, потому что находился в шоковом состоянии, а потом и привык.
Сейчас же он понимал, что в том, что он выжил, есть и заслуга пока ещё не понятных для него сил. Может быть это был Велес, которому его «передали»? Дел по заготовкам на зиму было много и Санька вскоре перестал обращаться к лесу.
Лёжа с матерью под тентом, Санька-Ракшай вдруг представил себе ту поляну и часть леса, что скрылась за поворотом реки и представил себе так хорошо, что разглядел даже забытую ими сеть, развешенную вчера сушиться.
– Мокша! Сеть забыли! – Вскрикнул он.
Мокша хлопнул себя по лбу, взял правее и резко переложил румпель направо. Чёлн нехотя развернулся, парус ещё раз хлопнул и чёлн заскользил обратно.
– Добро, что вспомнил, – похвалил Мокша. – Ловкая сеть и крепкая.
А Ракшай вдруг понял, что не вспомнил он, что забыли, а «увидел», висящую на кустах сеть. Понял, но ничего говорить отцу не стал.
Они вернулись, забрали сеть… Ракшай, сам не зная зачем, пробежался по территории и мысленно попрощался с каждым деревом. И вот тут-то лес ему и ответил.
– Ступай, детёныш. Я буду рядом.
Санька почему-то даже не удивился, а поклонился деревьям и залез обратно в чёлн.
Мокша, подавая ему руку, внимательно посмотрел Ракшаю в глаза и непонятно сказал:
– То добре!
– Что, добре?! – Переспросил Санька, скидывая кожушок и забираясь под тент.
Но Мокша улыбнулся и не ответил. Он развернул чёлн ещё подходя к этому месту, на скорости, поэтому просто потянул «вожжу» и парус снова взял ветер.
Они благополучно добрались до посёлка к вечеру. Ветер дул хороший, мели они проскочили удачно. После первой «посадки» Ракшай забрался на «нос» и, уселся на нём вперёдсмотрящим. Он болтал ногами и голосил какие-то незнакомые Мокше и Лёксе песни, типа «Ой мороз, мороз» или «Во поле берёза стояла», не забывая показывать руками направление движения. Мокша тихо посмеивался, а Лёкса веселилась от души и даже дудела, что-то в дуду, иногда попадая в тон.
Так, вопя и дудя, они прибыли куда хотели.
Посёлок стоял в междуречье, то есть, на берегах Саранта и какого-то безымянного ручья, из которого селяне брали воду. В реке вода была не очень чистая, так как выше по течению стояло ещё несколько посёлков, и все они сбрасывали в реку нечистоты. А Сарант имел течение спокойное. Потому посёлки и ставили на ручьях, берущих начало на возвышенности и в Сарант впадающих.
Увидя высыпавшее на берег население, Ракшай умолк, а Мокша привстал на корме, примеряясь к развороту напротив своей кузни. Разворот он сделал лихо, снова сначала подав правее, а потом резко переложив руль и перекинув гик. Чёлн развернулся почти на месте и ткнулся бортом в берег.
Ракшай ловко соскочил в воду и, схватив кормовой «швартовый канат», подбежал к ближней вербе, и ловко привязался хитрым узлом. Санька не был «морским», но в молодости лазал по горам, и узлы вязать умел. Мокша размеренно положил сходни на борт и выдвинул их, уперев в берег.
Селяне стояли на возвышении, не решаясь подойти, только староста, опираясь на клюку, чтобы не поскользнуться на размокшем спуске, осторожно двинулся навстречу Мокше.
– Не уж-то ты, Мокша? Сподобили боги обернуться?
– Сподобили, – не очень дружелюбно ответил Мокша.
– Гляжу, не одни? Что за малец?
– Брата сын, Ракшай. Думали, не будет больше роду, вот и взяли, а Лёкса, возьми да понеси. Отдавать уже было не в лад. Да и дар у него особый, моему сродни.
– Ракшай?! – Удивился дед. – Это же по-вашему вроде, как «зверь»?
– Дар у него «лесной». Так волхвы сказали. Так и вышло. Он уже сейчас охотник хороший. Зверя чует за версту и следы читает… На Дону лес извели на продажу. Вот он и напросился с нами.
– И сколько ему?
– Семь лет.
– Мелковат, что-то…
– Зато силён, как бер и шустёр. Помощником нам справным будет.
– Понесла, говоришь, Лёкса? – Переключился старик и задумался. Мокша показал ему громадный кулак и тем прервал старосте раздумья.
– Не отдам больше никого, так и знай!
– Да я не о том…
– А я о том!
Старик закашлялся, но в ответ ничего не сказал, только спрятал, отведя в сторону, глаза.
Мокша рассупонил полог и стал переносить мешки с добром.
– Раздобрел ты, Мокша, как я погляжу, – не без зависти проговорил старик.
– Сиднем не сидел, – пробурчал Мокша, вскидывая на плечи мешок.
Добра, и впрямь, было много. На двух казацких чёлнах чего только не оказалось… И оружие, и шмотья всякого, и инструмента. Да и сами казаки дюже справно были одеты. Не простых казачков побил Санька, ох не простых.
Уже смеркалось, а они с Лёксой ещё не закончили. Ракшай уже натаскал и нарубил дров, вымел из землянки мусор, растопил очаг и вскипятил в котле воду. Частью кипятка заварил травяной «чай», в другой заварил «растеруху», как называл Санька отваренные, высушенные и перетертые в муку крупы. Санька помнил каши быстрого приготовления, и попробовал сделать такие здесь. Попробовал – получилось. Растеруха заваривалась почти мгновенно и была не хуже залитой кипятком муки, что ели родители.
Затянув двумя пологами, сходящимися у мачты, чёлн, чтобы не выгребать поутру воду и не мочить оставшиеся вещи, Мокша с Лёксой поспешили в землянку. С сумерками стало зябко. Хмары13 снова затянули небо, посыпал мелкий моросящий дождик, а в протопленной землянке они почувствовали себя дома.
Ночью они перетащили в землянку четыре сундука, взятые с казацких стругов, двенадцать маленьких бочонков с порохом, самопалы и сабли. Имелась на стругах и казна. Не такая большая, как хотелось бы Саньке, но для Мокши и Лёксы, не имевших денег вообще, и то, что они добыли, было несметным богатством.
Монеты представляли собой «белянчики». Санька видел такие в крымском музее. С одной стороны на монетах имелась трезубая тамга, с другой арабская вязь. Санька также помнил, что их начали чеканить при Первом Гирее в середине пятнадцатого века. В нумизматике и арабском Санька понятия не имел, поэтому с годом выпуска монет не определился.
Единственное, что помнил Санька, это то, что на одну монету можно было купить килограмм муки, а за четыре – курицу. Но это в Крыму… Мокша почему-то назвал монету «деньга». И тут Санька вспомнил, что в том же музее говорили, что очень долго на Руси штамповали похожие по размеру деньги. Но, по словам экскурсовода, «белянчик» на Руси имел двойную стоимость из-за большего веса14. А за копейку даже при Иване Грозном можно было купить три килограмма зерна.
В общей сложности у Мокши с Лёксой оказалось около трёх тысяч монет. Почему около? Санька принимался считать несколько раз, но всегда то Лёкса, то Мокша его сбивали, вероятно думая, что он играется. Поэтому Санька отмерил монеты горшком, а потом пересчитал количество в одном горшке.
Ракшай быстро сдружился с местными ребятишками. Посёлок состоял из двадцати трёх землянок и в каждой имелось по три-четыре разумного возраста детей. Как понял Санька, лет в двенадцать, человек уже считался взрослым, а, начиная лет с трёх, помогал по хозяйству.
Игры у разного возраста детей отличались. Старшие играли во что-то, похожее на лапту, средние – в разные прятки-салки-догонялки. Саньку допустили в среднюю группу. Но, не смотря, на то, что зерно уже было убрано, продовольственные заготовки продолжались. Лес – кормилец, отдавал жёлуди. Их запасали мешками. Как понял Санька, «на чёрный день».
Волхв, узнав, что Ракшай имеет дар Лешего, как-то призвал его и испытал, сначала опросив, какие травы знает, и как они могут пригодиться человеку. Потом отвёл в лес и проверил, как Санька в нём ориентируется. Санька лес до посёлка знал, как свою берлогу, потому что, когда ему было скучно, он доходил и до реки. Тут недалеко он как-то и встретился с волками, кстати. С волками, которые искали, чем поживиться в посёлке. А в нём имелись и овцы, и козы.