История села Мотовилово. Тетрадь 5

Крестьяниновы. Родословие и старина

Исстари бытует пословица «Соседи-шабры ближе всякой родни», поэтому люди всего скорее и всего больше навещаются к шабрам. Крестьяниновы Алеша, Мишка и Панька частенько наведываются к соседям Савельевым в токарню покурить, у них же не только в избе, а даже в токарне, где ребята работают, сохрани Бог, чтоб закурить. Дедушка и отец Федор если зачуют табачный дым, то не кстись, не молись пощады не будет. Но старики спознали, зачем их ребята ходят к Савельевым. Каждый раз притаенно встречали они их в сенях. Схватив за руку, злобно приказывали:

– А ну-ка, дыхни на меня! Накурился бес! – и тут же обрушиваются кулаки на спину провинившегося.

Паньке всего-то двенадцать лет, а он по примеру старших братьев тоже пристрастился к этому вредному делу – курению. Но он хитрее и находчивее своих братьев, у него отец и дедушка при обысках никогда не находили в карманах ни табака, ни кисета. Закурив, Панька искусетно и артистично, упражнялся с кисетом, бумагой, табаком и спичками. Он балагурно приговаривал, свертывая воедино свою принадлежность, «Табачок сюда, бумажку сюда, спички сюда, кисет сюда, папироску сюда», подхаркнув и плюнув к порогу, – «а это сюда!»

Старики пробовали урезонить курильщиков словами и вескими доводами:

– Вы вот за курево-то сколько денег за год отпятите, а толк от этого какой. Вредите своему здоровью, небо коптите и посторонним людям воздух портите. Бездумные ваши башки безмозглые!

Ванька Савельев, как бы отгащивать, надумал сходить к Крестьяниновым, навестить Паньку. Еще в сенях он учуял запах сваренных из мороженой капусты мясных щей. Можно было сразу догадаться, что соседи обедали. Ванька по обычаю и по примеру старших, войдя в избу, сказал: «Хлеб да соль!» Дедушка с чувством старшинства, держа в руках большой каравай хлеба, прижав его к груди, перекрестив его ножом, с степенством разрезая его на ломти, не удержался и не стерпел, чтоб шутейно не ответить на приветствие Ваньки: «Едим да свой, а ты у порога постой!» – сказал он под общий пересмех семьи, рассевшейся за столом.

У Крестьяниновых за столом строгость, тишина и порядок. Исстари так заведено: кто всех старше, тот и властвует за столом. Дедушка – семейный патриарх, за столом соблюдал большой порядок. Хлеб, нарезав ломтями, клал каждому на стол перед рылом, мясо крошил сам. Свою семью наущал так: надо жизнь свою проводить большинство на ногах, лежать только во время отдыха и после трудов праведных и во время сна, хлебать не торопясь, жевать не чавкая, таскать мясо из чашки, по его команде, по два куска из чашки не таскать, не торопиться, за столом не шуметь и не смеяться, вести себя скромно.

Сидеть же надо только во время еды и обеда, и смирно. Как Иисус Христос на тайной вечере, сидел, так и нам велел! За нарушение всех этих правил дедушка наделял провинившегося ложкой по лбу. Раздавая хлеб за столом, дед шутейно приговаривал: «Ржаной-то хлебушка калачу-то дедушка!», «Зря его крошить и ронять на пол – грех. Это дар Божий!», «Чеснок да лук – здоровью друг!». Слушая дедушкины приговорки, Панька, забывшись, соблазнился, и по нечаянности вытащил из чашки два куска мяса. Дедушкина ложка тут же со звоном стукнулась о его лоб. От неожиданности у Паньки зазвенело в ушах, комок непрожёванного хлеба колючим репьём застрял в горле. Он чувствовал себя крайне униженным, ему попутно вспомнился и вчерашний неблаговидный, каверзный с ним случай. Будучи на печи, он потянувшись за пирогом на полке, нечаянно угодил в квашню, весь испачкался в тесте. А дед тут как тут: «Да как это тебя угораздило в квашню-то попасть! Я вот пойду во двор, принесу вожжи, да перепояшу тебя вдоль спины-то!» – пообещал дед. Меж тем, за столом у Анки что-то поперхнулось, она, закашлявшись, вылезла из-за стола, поспешно побежала к порогу. Наклонившись, срыгнула в угол у печки, где, прикрывая кучу мусора, лежал обносившийся веник.

– Уж не муху ли я съела, что-то вдруг у меня затошнило, – не обращаясь ни к кому, пояснила Анка.

Отец Федор сегодня за столом был не в духе. Он еще был под впечатлением вчерашнего случая, доведшего до полного терзания его души и совести. Вчера под самый вечер он с Мишкой привёз из леса, из стога, воз сена. Убирать сено на сушила двора не успели, было уже поздно. Отложили уборку до утра. Воз в ворота двора не пролез, пришлось оставить его на улице. Ночью гулявшие парни (усталый Мишка гулять не пошёл) ради озорства воз опрокинули, сено свободно сползло с саней, сани увезли на озеро и там оглоблями всунули их в прорубь. За ночь оглобли накрепко вмёрзли в лед. Утром хватился саней, а их нет. Бабы, ходившие на озеро за водой, известили Федора, что его сани торчат в проруби. Сходил Федор с топором на озеро, вырубил вмёрзшие сани, приволок их домой. Он долго не мог успокоиться от расстройства и злобы на того, кто позволил устроить такую подлость. Перво-наперво, он подумал, что это лихое дело рук Митьки Кочеврягина, тот всегда смотрит на людей исподлобья, замышляя, чегобы созоровать. Он способен на такую вредность. И вот сейчас, сидя за столом, Федор не перестал, кляня, костить зловредных парней:

– Золотая рота! Шляются только и безобразничают. Шел я на озеро, а на самой дороге напакостино. Какой-то верзила навалил на самой дороге, где люди ходят. Выворотило бы наизнанку! – злорадно пожелал, не на шутку встревожившийся Федор.

– Ну и молодежь нынче пошла – вредители, супостаты, ахилы, а не люди! Креста-то на них нет, антихристах! В старину мы не так жили, знали послушание, зато был во всем порядок и благочестие. Кто испробовал, пережил и помнит, как жили раньше, тот благотворительно да уразумеет, – в поддержку сыну высказался, и дедушка Василий.

Будучи начитанным из священного писания, особенно Библии, дедушка много чего знал из истории. Недаром в селе он считался апостолом богословия. Парней-хулиганов, свёзжих сани на озеро, он сравнил с вандалами, и в назидание своим внукам он поучительно изрёк некоторые выдержки из библейского писания. «Вандалы – это безумные разрушители исторических ценностей, памятников старины. Они следуют жестоким драконовым законам. Они в 455 году в Риме разрушили несколько храмов и другие ценности, под стать вандалам. Такие же варвары в ночь на двадцать четвертое августа 1572 года под праздник Св. Варфоломея в Париже начали резню протестантов. Людей, которые были ни в чем не виновны. Вся жестокость в народе и непослушание от первых людей на земле ведется. Адам с Евой, нарушив завет Бога, вкусили запрещённого плода с дерева Познания Зла, за что и были выгнаны из Рая. Каин брата своего убил, а Иуда Христа предал. Адам хотя и прожил 930 лет, но он последние годы своей жизни не наслаждался, а в поте лица своего добывал хлеб для пропитания. Сиф – сын Адама, жил 913 лет, Ной жил 950 лет, а Муфасаил, дед Ноя, прожил и того больше – 969 лет».

По утверждению дедушки: «Души человеческие сначала рождаются ангелами, а потом обыкновенными людьми, а затем переходят в животных, которые помнят, что они были человеками, но будучи лишенными дара разговорной речи, не могут высказаться о своем прошлом. И так до самых низших живых существ на Земле». Дед мечтательно размышляет: «Птицы, звери, животные и прочая тварь – интересно было бы узнать, каково мнение у них о человеке, или они человека за Бога-властелина принимают, или же за хозяина-повелителя. И еще бы интересно узнать, осмысленно ли Природой придумано формы обитателей земли от Человека, от зверей, рыб, птиц и насекомых до форм травяного и древесного листа. Кто так разноцветно раскрасил цветы, кто иззеленил листву, кто понаставил колечек и точек на крылышки бабочек и букашек и кто проставил на пауке по кресту? И все это божье творение! Ученые говорят, что человека создал труд, но ведь лошадь, муравей и пчела трудятся не меньше человека, но они вряд ли, когда достигнут такого разума, каким обладает человек! Как свинья из-за своего низкого умственного развития не способна к познанию астрономии, так и человеку богом не дано разбираться в тонкостях его творений, окружающего нас мироздания.

В наказание развращённым людям всевышним был послан всемирный потом, и то они не образумились, а где уж нам, современным, нечестивцам. В Ковчеге Ноевом спаслось от потопа людей всего-навсего восемь человек: Ной с женой, и его сыновья с женами: Ким, Хам и Иафет. Ковчег-то был не малым по форме четырехугольный корабль, притом в три этажа, да и строил его Ной с сыновьями целый Год. От неблагочестивца Хама, который надсмеялся над наготой отца своего, пошло и наследие хамское. От Сима произошли евреи, а от Иафета остальной народ. Самоуверенные неблагочестивцы задумали несбыточную мечту: построить Вавилонскую башню до небес. Башню так и не построили, а языки у них смутились и перемешались. Бог не допустил, чтоб люди залезли на небо. Были прекрасные города Содом и Гоморра, и то за богоотступничество людей они сгорели и провалились. На их месте образовалось Мёртвое море. За любопытство во время бегства из этих городов жена Лота окаменела и превратилась в соляной столб. Авраам был богат, а услужлив даже перед бедными. Он из богобоязни не пожалел было своего сына Исаака отдать в жертву Богу. От сына Исаака Иакова (у которого было двенадцать сыновей) и произошли двенадцать колен израилевых. Из зависти неблагочестивые братья возненавидели брата своего и продали Иосифа в Египет. Избранник божий из еврейского рода Моисей вывел народ еврейский из египетского порабощения в землю обетованную Богом, отсюда и происхождение Пасхи, с которой совпало Воскресение Христа. Богоотступный, нетерпеливый народ еврейский во время путешествия в пустыне от временных голода и жажды роптали и хотели убить Моисея, не учитывая его доброжелательного намерения. И когда он временно удалился от народа на гору Синай, на которой он получил от Бога каменные скрижали с десятью заповедями господними, они сделали себе своего бога: слили из золота в виде тельца и стали ему поклоняться. Спускаясь с горы со скрижалями в руках, Моисей, увидев свой народ развращённым, с досады разбил эти скрижали о камень. С тех пор и пошло в народе грех и беззаконие. А в наше время и отступление от веры в Христа. И всего труднее в народе стало молиться и почитать отца и мать свою. В этом месте в знак преданности Богу и молитве в назидание внукам дед четко и с нажимом перекрестился и продолжал. До христианства наши предки были язычниками», – заключил дед.

– Это как, язычники, языки что ли друг другу показывали, вроде как дразнились, что ли? – не выдержав, чтобы не спросить, осведомился любопытный Алеша.

– Нет, они не дразнились языками, а это был такой народ, который просто назывался языческим. Люди этого народа не признавали живого Бога сущего на небесах, а поклонялись рукотворным идолам. До нас дошло по традиции справлять-таки нехристианские праздники как Святки, Масленица. А соблюдение этих празднеств и исполнение других поверий, которые дошли до нас с времен язычества дело нечестивое и недаром в церкви во время заутрени поется «Блажен муж, не идее на совет нечестивых и путь нечестивых погибает», а также поется «На горах станут воды, дивны дела твои, Господи. Вся премудростию сотворил еси…, – Дед снова набожно осенил грудь свою крестом и, обратившись к внукам, поучительно сказал им:

– Чтобы много познать, надобно священное писание почитывать, почаще в священные книги заглядывать. А ведь нет лучшего друга, как книга. Читая ее, ты как бы беседуешь с невидимым собеседником. С книжных страниц этот невидимый собеседник настойчиво и упорно ведет свое повествование, словно ручеек. Он возражать тебе не возражает, а деловито излагает перед тобой явления, взятые из народной жизни. Только читать книжки надо не так, как некоторые читают. Дал я свой катехизис почитать Оглоблину Кузьме, так он его весь измуслякал, грязными руками измусолил и углы загибал».

Свою родословную дедушка вел чуть ли не от самого Адама. Он даже пробовал графически изобразить родословное древо Крестьяниновых. На ветвях этого дерева были упомянуты и Тимофей, и Трифон, и Калистрат, и Николай, и Павел, прозванный Крестьянином. Отсюда и фамилия пошла. Дед жалел, что не мог дознаться, кто первым из его родичей поселился здесь.

После обеда и такого нравоучительного повествования старики, залезши на печь, погрузились в глубокий сон. Мишка с Панькой ушли в токарню курить, предусмотрительно пуская дым в галаношную трубу, Анка ушла навестить подруг, а Анна пошла к Савельевым поделиться новостями. Вскоре в доме Крестьяниновых стал раздаваться такой натужный храп, что кошка с испугу забилась под печь. Храп же был разноголосым: от посвистного – молодых, до басовитого с прихлибом – стариков. Словно спящие во сне сырые яйца пили. А Алёша вовсе и не спал, он только притворно похрапывал. Укрывшись под пологом на кутнике, он со своей женой Татьяной любезничал и целовался под шумок. Вцепившись в груди, приглушая дых, он впился губами в губы жены.

– А ты тихонько, да нежненько, не со всей дури, – приглушённо шепнула на ухо разъярившемуся Алёше жена. – Ладно тебе дурачиться-то!

– А ты не унимай меня, я ведь еще не натешился, только всем телом в азарт вхожу. Мы с тобой ведь живем душа в душу, – стараясь улестить жену, с трепетом и дрожью в теле, вкрадчиво нашёптывал в ухо Алёша.

– Ты уж со своим азартом и так меня нагрузил, – сдержанно, тихо отозвалась она.

– Что, ай забрюхатела?

– А ты думал? – уклончиво прошептала она.

– Ну, ничего особенного, это все дело житейское.

Пришла Анна к Савельевым, присела на диван, минут пять молчала, видимо, обдумывала с чего начать разговор. Оглядевшись, она начала так:

– Мы третьево дни со своим мужиком в городе были, и там всякого товару целые горы навалены, и все больно дешёво, так что не дар, не купль, а хлеб в цене рупь двадцать пуд.

– Бают, в городе-то все больно вздорожало? – спросил Анну Василий.

– Это вры. Чай, мы с Федором позавчера только оттуда. Да бишь мы с ним там в трактире «Золотой Якорь» чай пили и напились больно досыта, целый чайник выпили. Я заглянула в чайник-то, а там чаю распревшего чуть не полчайника. Я и баю:

– Федор, давай возьмём заварку-то?

В платок украдкой всю заварку и вывалили. Домой привезли, теперь будем попивать с фамильным чаем. Эх, у нас, видно, Татьяна затяжелела, помалу ест, а пить и совсем перестала. Только не сглазить бы, – по секрету известила Анна Любови Михайловне.

– А я от Булалейки чего наслышалась: будто бы за городом человека убили, – продолжая выкладывать перед соседями новости, оповестила Анна.

– А за что, не знай? – спросила у нее бабушка Евлинья.

– Я сама-то не знаю, а Булалейку спросить забыла, – отговорилась Анна.

– Это все так-то так, а вот бают, к весне-то как бы война не собралась, – истово моргая глазами, оповестила Анна. – Я в городе наслышалась, да и грибов в лесу осенью было много – быть войне! А восейка мне сон про войну пригрезился, так она соберется неминуемо. Да ведь чего и наплелось, сама даже не вразумею. Будто мужики собрались около совета и давай красной помидорой кидаться, а у них у всех сопли красные из носу висят. Так как же это не к войне?

– А какая земля на нас войной-то? С кем воевать-то нам придётся, ай опять немец на нас злится? – полутревожно спросила Любовь Михайловна.

– Нет, не немец, а Англия. Олёшка наш сказывал, у них какой-то одноглазый Чемберлейн больно разбушевался.

– А кто такой, этот самый Чемберлен? – заинтересованно полюбопытствовал Василий.

– А кто ево знает, Олёшка-то баит, вроде царя ихнего, главным министром он у них называется. Уж бают, воевать-то он больно лютой, а нашу власть терпеть не может. Ему и сны снятся, будто наши аэропланы над его постелью кружатся.

– А Китай случайно не напрашивается к нам с какой-нибудь заварухой? А то бают, «если подымется Китай – сохи, бороны кидай!», – вступив в разговор, задала вопрос бабушка Евлинья.

– Да, наш дедушка баял, разъяснял нам, бросив тулуп на пол. Вот, баит, глядите, велик тулуп, а наша земля-Россия против Китая только воротник, а остальное Китай.

– Нет, лучше бы без войны жили, а то хлеб вздорожает, и мужиков опять заберут, а от войны-то что толку – одно разоренье и пагуба невинных людей. Лучше бы жили в мире да согласии, ведь все люди на земле одинаковы, – здравомысленно заключила бабушка Евлинья.

Лекция. Лошадь. Николай: «Сам себе агроном»

Снятся Николаю Ершову сны как по заказу. То он во сне видит себя купцом, то во сне он клад найдёт, то ворох яиц увидит, а это все к деньгам, к богатству – мечта которая ни на один день не покидала Николая.

Однажды Николаю приснилось (как он сам рассказывал мужикам), что в сундуке у его бабы Ефросиньи, на самом дне лежит несчётное количество банковских билетов. Николай, проснувшись и не доложившись жене, пошёл в мазанку. Ища деньги, весь сундук исшарил, вывалив все добро на пол, а все же денег так и не нашёл. В другой раз ему приснилось, что он видел во сне как живого, покойного его дедушку Трофима, который якобы завёл Николая в огород, где росло восемь яблонь, называемый садом, и резонно сказал: «Только тебе открываю тайну, Колька. Здесь под яблонями ищи клад с золотыми деньгами. Я его зарыл, а попользоваться им мне не пришлось, потому что скоро умер. Так ищи и непременно найдёшь!» И тут же пропал дед из вида Николая, как призрак. Покопал, покопал Николай тайно от отца землю под яблонями в надежде отыскать золото, да так ничего и не нашёл, а отец увидев его добровольную усердную работу, похвалил: «Вот давно бы так, а то иной раз тебя и недопошлёшься в огороде покопать, а это, гляди-ка, сам на дело выискался!» Отцу-то и невдомек, что Николай заветный клад ищет.

А мужикам, собравшимся на беседу на завалинке, перед которыми Николай кладом хвалился, сказал:

– Весь сад изрою, а клад все же найду. Я в каждом деле упорный и настойчивый. Хотя я и так в запасе щепотку золота имею.

– А все же сколько у тебя их, золотых-то? – с иронией и с явной подковыркой допытывались мужики.

– Чуток есть.

– А все же?

– Вся мелочь, серебро да медь – все мои, по займам не хожу, своих хватает. Мне хватит, да внукам моим не прожить, – азартно бахвалился Николай, присепетывая языком и с хитрецой исподлобья подглядывая, какой эффект произвело на мужиков произнесение о тайном обладании золотыми монетами.

– Это неплохо! – вынужденно подхваливали его мужики.

– Намо, нет! – самодовольно заключал Николай.

– Я уж больно не люблю, когда с копейки на копейку перебиваться приходится, – тут же наивно и душевно признавался Николай мужикам. – Где бы чего купить – заглянешь в кошелёк-то, а там пусто. От безденежья в нем ветер гуляет, ни гроша и ни копейки, семишника2 ржавленного нету, – и продолжал, – я вот все задумываюсь над тем, как бы узнать причину, отчего в кармане у нас почти у всех мужиков, то есть, деньги не водятся.

– Счастья, видно, нету, вот они и не водятся! – вставил свое словцо Яков Забродин, присутствующий тут среди мужиков.

– А ведь у некоторых копейка на копейку так и лезут, рубль к рублю так и примазывается, – продолжая разговор о деньгах, словесно философствовал Николай. – Я вон все гляжу и завидую на Василия Григорьевича Лабина, как у него дело-то хорошо идет, как по маслу. Он вон каким капиталом стал ворочать. Богач, одним словом! – с завистью и восхищением похвально отозвался Николай о Лабине.

– Нашёл, с кем сравниться! У Лабина-то голова со смыслом, коммерсант известный, на него полсела кустарей работает, – вставил свое слово в разговор Степан Тарасов.

– Да и Василий Ефимыч Савельев неплохо живет, у него всего запасено вдоволь: и хлеба, и дров, и сена, и деньжонки водятся, степенный хозяин, с умом и расчётом живет. В улице-то он, пожалуй, уступает только Лабину, – не выдержал, чтоб не высказаться о Василии Савельеве как о крепком и зажиточном хозяине Иван Трынков. – Недаром Лабин-то частенько перезанимает денег на переворот у Василия-то Ефимыча, – не без зависти добавил он.

– Чай, неужто правда? – удивлялся Николай.

– Я лично своими глазами видывал, как Василий Ефимыч из своего сундучка Лабину деньги выдавал, – пояснил Иван.

– Василий-то Лабин самый честный мужик из всего села, из всего ихнего треста. Он больше всех заботится и о кустарях, – вступил в разговор присутствующий тут Ермолай Макаров. – Он однажды чего сотворил, благодаря своей милости к людям. Однажды Василий Суряков обратился к нему с такими словами: «Василий Григорьич? Нет ли денег авансом под каталки? Скоро Масленица, а у мово сына Кольки чёсанок нет, парню выйти гулять не в чем, а купить денег нет. – Да у меня тоже пока наличных нет, – сочувственно ответил Лабин, но в душе своей задумал чем-нибудь и как-нибудь удовлетворить просьбу. На другой день чуть ли не в полночь постучали снаружи в дверь к Суряковым. Им-то подумалось, кто-нибудь из Вторусских мужиков, заблудившись, просятся погреться. А когда дверь отворили, ужаснулись – на пороге стоял Василий Лабин, держа под мышкой новые с калошами чёсанки для Кольки. После выяснилось, что эти чёсанки принадлежали сыну Лабина Якову, но отец его рассудил так: Янька уже женатый, он и в стареньких погуляет, а Колька холостой жених, ему попристойнее новые.

А Николай, выбрав подходящий момент, снова втиснулся в разговор и продолжал нескончаемое повествование о себе, преимущественно хвалясь перед мужиками:

– Однажды я пришёл в потребилку, а там народу натискалось – колотухой не прошибёшь! Пока люди стояли и размышляли, выбирая товар, купить ай нет, я кое-как втёрся в очередь, впереди кума-Федора. Он мне мигнул, и я стою помалкиваю. А когда меня додвигали вдоль прилавка до приказчика, тут я и начал действовать. Набирать всякой всячины. Во-первых, я отрезал четыре метра молескину ребятишкам на портки, сатину красного два метра себе на рубаху, канифасу бабе на кофту полтора метра, да еще кое-чего. Все-то разве упомнишь! – хвалебно, для прикраски, он вставил в свою речь эти слова, – а когда я расплатился за все это, гляжу, а в кошельке-то у меня денег остался один двугривенный, маловато. Ну, думаю, не беда. Будет день, и будут деньги. Навьючил я на себя все покупки и попёрся к выходу, а люди от зависти и глаза под лоб. Когда я был в юношестве, отец у меня, видимо, был не без головы. Хотел меня отдать в Арзамас в Реальное училище на ученье, да я сам сплоховал, отлынил. А все девки на улице-то, они меня и смутили. Скорее всего, из меня бы хороший инженер получился, и средства в ту пору у бати были, и способность в моей голове была. Мозгами я и тогда неплохо пошевеливал, а вот, видимо, не судьба. Ходил бы я сейчас в начальниках, портфелем бы помахивал, людям на зависть и бабам на соблазнение, а то вот, работай в своем хозяйстве, горб себе наращивай. Помню, женился я в двенадцатом году или в тринадцатом, это не столь важно. Только на второй день на свадьбе на пиру, с большой радости, ну сами понимаете, что за радость, я в доме тестя в знак честности и девственности своей невесты-жены Фроси глиняную корчагу разбил. Всем известно, что молодой-то мед пальцем пробуют! – иносказательно объяснил Николай. – Конечно, за ущерб в хозяйстве я тогда получил от тещи большую взбучку, и долго упрекала за этот урон. Ведь корчага-то в то время денег стоила. Зато Фрося, жена моя, угодила мне: не баба, а ком золота. Как-то по-первости, в первый год моей женитьбы, мы с Фросей летом на лошади поехали в лес за вениками. Наломали их, наклали на телегу вровень с грядками и двинулись домой. Лежим, помню, на зеленых вениках мы с Фросей, милуемся, целуемся, так приятно! И покачивает, и запах от веников голову дурманит. Я до того увлёкся своей молодой бабой, что и не заметил, как повстречался в дороге нам Митька Кочеврягин, а у него на уме-то, знать, всегда только одно озорство да вредительство. Он возьми, да и выдерни у левого заднего колеса моей телеги чекушку. Колесо-то ехало-ехало, да и слезло с оси-то, откатилось в сторону и затерялось в только что выколосившейся ржи. А я, повторяю, сразу-то и не догадался. Мне не до этого было, был занят бабой. Телега-то едет, искособочившись, и ось концом царапает в придорожной пыли, как плужком, бороздку. Когда я хватился, колеса-то нет, но по бороздке-то легко было его найти. Пришлось вернуться назад по дороге с полкилометра. Вот до чего доводят игрушки то. Когда меня отец отделял, дал мне в надел, как положено, мою жену, двоих ребятишек, которых к этому времени я успел сам смастерить, избу, корову, мешок хлеба-муки, чугун, ухват с кочергой, да соху, а плуг оставил для себя. «Ты, говорит, Колька, сильный и с сохой справишься!», – напутствовал он меня доброжелательным словом на новое мое местожительство. Ну я, конечно, стал со своей семьёй жить, как говорится, поживать, добро наживать. А сам думаю: займусь хозяйством, как следует. Раз в хозяйстве есть соха, должна быть и лошадь. Какой же домохозяин без лошади? Корову побоку, продал, значит, и в Гагино за лошадью. Корову-то я продал за сорок рублей, а за лошадь-то отвалил «полкатеньки», пришлось наварить червонец. Но зато лошадь мне попала – не лошадь, а сундук, грудь широченная, воротами не прикроешь. Не лошадка, а «конь сорви подковы». Что видна, что статна, мерин апшеронской породы. За его высокий рост я его Голиафом назвал. Хоть и громаден на вид, а ест помалу, и не редок. Между прочим, я с кем угодно стану спорить, об заклад буду биться, что мой Голиаф всех сильнее, – расхваливал Николай перед мужиками своего мерина. – Да вон он, спутанный гуляет на лужайке, сами убедитесь! Не лошадь, а картинка!