- -
- 100%
- +
– Вот именно.
– Ну, пока, я пошёл.
– Всего хорошего, Семион Панфильич!
После кратковременного отдыха Иван один не долго провозился на стройке. Ему вздумалось позавтракать, да и ребят пора будить.
– А я уж давно устряпалась! – встретила его Дарья, подавая ему стопку блинов из чулана. Наевшись, Иван пошёл будить.
– Мишк, Мишк, вставай, очнись! Эх, вот привалило! Спит, как убитый, тебе ли бают, проснись! Рази не для тебя строю! – последний довод пружиной поднял Михаила. Выбравшись из-под теплого одеяла и покинув припахнувшее сладковатым бабьим потом, разомлевшее тело жены, он, кряхтя, встал обуваться в лапти. Иван оторвал от сна и Ваньку, а Панька, Сергунька и Санька как холостяки остались досыпать. Они поднимутся с постелей попозднее и займут свое рабочее место в токарне. После завтрака на стройке работа пошла подружней и поподатней. Тяжёлые бревна подтаскивали веревкой под «Дубинушку». «Дубинушку» запевал сам отец, и под весёлое озорное уханье все трое, по-бычиному упираясь, волокли бревна к месту, укладывали их в сруб.
– Вот, робяты, как под «Дубинушку»-то легко и податно работать-то, а!? – весело усмехался отец, оскаливая свой редкозубый рот и тряся своей редковолосой и отвисшей, как у козы, бородой. Сыновья, подхваливаемые отцом, задорно работали, подражая отцу, азартно смеялись. Все трое работали упористо и дружно. Все трое народ крепкий и хлебный, сила есть. Все трое некурящие, отдыхали мало. Рубя сруб, орудуя топорами, вырубая чашки в бревнах, сыновья вели по одному углу, отец вел два угла.
За ужином отец мало ел от усталости и дремоты, клевал носом.
– Отец, что не ешь? – заметила ему Дарья.
– Я не особо хочу, утром блинов наелся. Я ведь их съел семь блинов всухомятку, да восемь с молоком.
– Эт что же выходит, у тебя в брюхе-то пятнадцать блинов уместилось?
– Выходит, так! И вроде бы как не сыт, ни голоден! – усмехнувшись, добавил он. – Это бы ничего, да утром-то один таскамши бревна, видно, надорвался: животом страдаю, должно быть, от натуги сорвал все в себе. В брюхе, как ножами режет, урчит и понос на девятый венец открылся под вечер. Стало невтерпеж, гашник из рук не выпускаю, замучился, – жаловался он Дарье. В животе у него громко урчало, словно лихая тройка резво разъезжалась по мосту.
– Здоровье всего дороже! – поддержала его Дарья.
– А нам, в крестьянстве, хворать неколи, – заключил свою жалобу Иван и, кряхтя, побрел к печи с тем расчётом, чтоб завалиться на ее разогретую стлань и брюхом припасть к горячим кирпичам, чтоб утихомирить ложные позывы. А Михаил и Ванька, изрядно уставшие за день, едва доплелись до дому, но аппетит у них разыгрался волчий. За ужином они ухобачивали за обе щеки, только за ушами трещало. Припасённое на столе они подмели под метелку. Наверсытку Ванька, взяв в руки пирог величиной с лапоть, начинённый мятой картошкой, примерочно приложив его к животу, не обращаясь ни к кому, шутейно спросил:
– Как по–вашему, уместится он у меня в брюхе, ай нет?
Дарья, видя, что семья разъелась не на шутку и на сыновей напал непомерный жрун, чувствуя, что в чулане хлеб на исходе, а утром придётся плотников кормить завтраком, решила пойти к Крестьяниновым, перезанять хлеба.
Вешая каравай на ухвате (за отсутствием безмена), Анна выговорила Дарье:
– Смотри, и ты принеси в случае хлеб-то тоже без картошки!
Придя домой, Дарья, укоряя, ругала себя:
– Дура я или нет: взбрело же мне в голову пойти, к кому хлеба взаймы попросить. Пошла и три раза испокаялась! Хлеб дают взаймы, и то с выговором, как будто мы не люди!
– Ну, так не ходила бы, – заметил ей с печи Иван.
На утро следующего дня мужики, как обычно, занялись стройкой, а Марья взялась за стирку белья. Набрав полную корзинку мокрого белья, она пошла на озеро полоскать. В правой руке корзинка, в левой – валек. Избоченясь от груза, она с одолевавшей ее одышкой, пересиливая себя от рези в животе, тихо пробралась на средину колыхающегося под ней плота мостков. Подобрав подол сарафана и зажав его между колен, она с натужностью принялась полоскать рубахи, штаны и кальсоны, шлепая по ним вальком и выбивая из них излишнюю грязь. Возвратясь с озера к дому, Марья сполоснутое белье развесила на шест, прибитый к углам избы под самыми окнами.
– Бедная, еле ходит, видно, гороху много съела. Видимо, последние дни ходит. И что мучают бабу, – не то жалея, не то так просто заметил про себя сосед Василий, наблюдая, как пересиливается, натруждаясь, Мария.
В полдень мужики пришли со стройки обедать. Усаживаясь на лавке, отец продолжал, видимо, начатый еще там, на стройке, разговор, восхваляя Михаила с чувством превосходства его и в мастерстве, и в силе перед Ванькой:
– Нет, Ваньк, ты спрыть Мишки, видать, мало каши ел! – задорно смеясь, подзадоривая, хохотал он.
– Да я особенно-то и не хвалюсь! – отзывался Ванька.
– А ты, отец, не подтравляй и их не разъерехонивай! – строго прикрикнула Дарья, – и вообще, скорее обедайте и живей выкатывайтесь из избы-то!
– А что? – удивленно опешил Иван.
– Так ничего! Марья что-то занемогла, – намекающее уведомила семью.
– А где она?
– Я ее в баню отвела.
Поняв, в чем дело, Иван затормошился, заволновался. Он поспешно вылез из-за стола, бесцельно хлопотливо затолмошился по избе.
– Ах, ты, батюшки, надо бы сватьёв известить! Я, пожалуй, к ним сбегаю, – разохотился Иван, не находя себе места, топтался по полу.
– Ладно тебе ввязываться-то в наше бабье дело-то, – укротила его Дарья.
Не поев как следует, мужики вышли из-за стола. Вылезая, перекрестились на образа. Отец с Михаилом зашагали на стройку, а Ванька задержался у дома. Он в раздумье о жене притупленным взором смотрел на развешенное под окнами ею белье, среди прочих вещей он глазами отыскал висевшую Марьину нательную рубашку, рядом с ней он увидел трепыхающиеся на ветру свои подштанники. Надуваясь ветром, они рогатились и снова, отвиснув, опадали. Ванька тихо побрел на стройку.
Тем временем, Санька Федотов с Ванькой Савельевым, подбирая яблоки, опавшие с яблонь, попытались было заглянуть в баню, их одолевало детское любопытство, но Дарья их шелыгнула, наделяя угрозами и руганью.
– Ах, вы, баловники, эт вы куда забрались! Все яблоки обили, по целым за пазухам набили, весь сад ополовинили. Самовольники, я вот вам сейчас задам, крапивой жопы напорю! Вы у меня будете знать, как по огородам лазить! Ах, вы, дуй вас гора! Мошенники, дьяволята! – крича во все задворки, не унималась Дарья. – Держи их, держи! – ни к кому не обращаясь, стараясь подальше отогнать их, орала она. А Санька с Ванькой пыхнули, только их и видели.
Роды, по деревенскому обычаю, происходили в бане. Бабкой-повитухой была сама свекровь, Дарья. Приняв голосисто кричавшего мальчика, она все устроила, что полагается и требуется в таком случае. После всех родовых процедур Дарья намыла роженицу и уложила ее на полок отдыхать, подложив ей под голову подушку.
Ребенок рос и развивался. Он усилил тесноту в доме, ускорил подготовку к разделу семьи, заставил ускоренными темпами отделывание дома для Михаила. На достройку ринулась вся семья: отец, Михаил, Ванька, Панька, Сергунька и даже малолеток Санька помогал по своей силе и возможности – прямил гвозди, подавал плотникам нужную доску.
– Санька! А ну-ка, подай сюда мне вон этот обрезок доски, – попросил его отец сверху. Санька со всем детским услужливым рвением бросился, отыскал ту дощечку и угодливо подал ее отцу. Подмывало Саньку какое-то радостное веселье, хотелось ему, чтоб поскорее отделился Михаил, и он, Санька, будет побегивать к брату на ночлег – для охоты.
То и дело слышался распорядительный голос отца. То он давал деловые указания сыновьям, как лучше приладить ту или иную слегу, жердь к стропилам, доску с фронтону. То раздраженно покрикивал, чтоб они оплошно не зазевывались и нечаянно не зашибли друг друга.
– Ты, Сергунька, только вертишься, как бельмо на глазу. Не столько помогаешь, сколько мешаешься под ногами. Тово гляди с тобой беды наживёшь! – обрушился отец на вяловатого в движениях, хилого, долговязого Сергуньку. Тот смущенно и виновато глядел в глаза отца, стараясь понять, за что же так незаслуженно упрекает его отец, ведь он, как и все, всем своим старанием желает, чтоб дом для Михаила отделать поскорее.
К вечеру этого дня отец, лазая по стропилам, так намучился и устал, что еле добрел до дому. Он, не разувшись, брякнулся на кутник, стал жаловаться Дарье:
– Эх, я нынче и устал, едва доработался до вечера. Мало ноги наломал, лазая по обрешётке стропил, да еще вдобавок всю грудь заложило, дыхнуть больно, и руки болят, пальцы все в заусенцах! Это бы еще ничего, да вдобавок к самому вечеру голова разболелась! – насчитывал свои боли он.
– А ты выдь на улицу, и всю боль из головы ветром выдует! – деловито порекомендовала ему Дарья.
– Эх, у меня нынче тоже голова разболелась, – сунулся с языком Санька.
– А тебе делать нечего, залезь на печь, голова не задница, завяжи и лежи! – усмешливо заметила ему мать.
Отец разразился таким задорным смехом, что не в силах воздержаться, смеялась вся семья.
После жнитвы, под самую осень, настал день раздела многолюдной федотовой семьи и делёжки имущества, находящегося в хозяйстве. На дележ собралась в избе вся семья, как на некий праздник. Сам хозяин Иван, усевшись на председательском месте, на лавке под образами, пустив растроганную слезу, начал так:
– Ну, Мишка, отделяйся, опосля не кайся! – едва сдерживая себя, чтоб не разрыдаться, гаркнул он. – Коль назвался груздем – полезай в кузов! – многозначительно, загадочно и с намёками продолжал он. – Впрягайся в хозяйство, ты теперь сам домохозяином будешь! Хватит, пожил за отцовой-то спиной. Я вот погляжу, что от вас тронется. Или спать без просыпу будете, или с бабами валандаться по целому уповоду будете! Ешлитвою мать-то! – с самодовольным хихиканьем в смехе трясся он. – Ну, ладно, ничего, это так, к слову, чай, все люди грешные. И мы молодые-то были, а если бы этого не было, и нас бы не было. Бывало, было и так, при разделе иной семьи имущества, кроме общей избы, ничего не оказывалось, и вместо надела отец отделявшемуся сыну давал жену, сковородник вместо подожка в руки, и провожал из дома. Сын уходил и говорил: «Спасибо, тятя, на наделе!» А я, Мишк, тебе даю: дом, хлеба! Наделяю тебя как полагается по едокам, картошку разделим по всем правилам, когда выроем ее, кое–что из посуды и инвентаря, квашню, чашки, ложки. Вот, пожалуй, и все. Живите, добра наживайте! – напутствовал отец Михаила. Его деловую и назидательную речь слушала вся семья внимательно, не перебивая, потому что эта речь отца касалась не только Михаила, но и остальных сыновей.
Ванька, не выдержав, сдержанно и боязливо, чтоб не разгневить, выговорил отцу:
– А ты зачем, тятьк, Мишке сверх всего этого самовар-то посулил?
– А ты перве узнай, а там уж и бай! – ощетинившись, обрушился на него отец. – Ты отколь знаешь, что я посулил? Вроде я не знаю, что нам с семьёй без самовара-то оставаться, как без коровы. Вот выдумщик какой нашёлся! – наседая на Ваньку, ругая его, ерепенился отец. – Пусть сами наживают. Поживут с годик, можа, и самовар приобретут, – остывая, закончил свою речь отец.
Мать Дарья от себя тоже давала наказ отделявшемуся сыну Михаилу и снохе, да и вообще всем, которым предстоит отделиться в будущем.
– Вам, бабам, особый мой наказ и поученье: чтобы в доме хлеб не переводился, пустую квашню в сени не выносите, пока хлебы в печи сидят. Это первая моя заповедь. А вторая: нас не забывайте, почаще наведывайтесь к нам, и мы вас будем навещать, с шабрами в миру живите, потому что соседи-шабры ближе всякой родни, с людьми будьте вежливыми, старших уважайте, к знатным людям села относитесь с почтеньем и покорностью.
После раздела крупного инвентаря начали делёжку мелочи: ведер, коромыслов, ухватов, кочерег, серпов, из-за чего расспорились и чуть не подрались.
Наступил день проводов Михаила с семьёй и наделом в новый дом, на новое местожительство. Вся семья собралась в избе в торжественных позах все расселись по лавкам. Сам хозяин, отец, занял место перед столом на табурете. Поговорили, побеседовали, еще раз словами понапутствовали Михаилу с Анной.
– Ну, вставайте, – скомандовал отец. – Помолимся, да и с Богом!
Все торжественно и деловито помолились.
– Ну, пошли! – приказал отец, едва сдерживая просившиеся из глаз слезы.
Провожая сына из избы (старый скворец молодого птенца из скворешницы), впереди пошёл сам Иван, за ним с большим караваем и с солоницей в руках двинулся Михаил, за ним с ребенком на руках следовала Анна, за ней шествовала Дарья. Остальная семья шла сзади. При выходе из дома все остановились у окна.
– Ну, ступайте! – захлёбываясь от горечи в горле, едва проговорил отец и рухнул на завалину, затрясся в рыдании. Михаил, не смея смахнуть с глаз слезы (да и руки были заняты), не оборачиваясь, пошёл от избы, в которой он родился, возрастал и возмужал. Его жена Анна, едва сдерживая рыданья, со слезами на глазах с благодарностью выкрикнув «Батюшке и матушке спасибо на наделе!», степенно и покорно зашагала за Михаилом.
– Ты помолись на Покров пресвятой Богородице, да и с Богом! Дай Бог, в добрый час! – напутственно крикнула вслед Анне Дарья.
Детство. В городе и на Прорыве
Наступил день сбора Савельевых для поездки в Арзамас. Отец, подмазывая телегу, крикнул Ваньке:
– Собирайся! Сейчас поедем в город. Помнишь, я тебе пообещал город показать.
Ванька, прыгая от радости, нашёл свой пиджак, разостлал его на свеженакошенной вике на телеге. Забравшись туда, расположился на подстилке с чувством нескрываемой радости. Отец запряг Серого. Отворив ворота и усевшись справа на телеге, крикнул на лошадь: «Но!». Серый дружным рывком стронул телегу с места и бодро зашагал со двора, направляясь на уличную дорогу. День был праздничный – воскресенье. На улице разгуливался нарядный народ.
– Это куда ты, Василий Ефимович, так снарядился? – спросил Савельева Василий Григорьевич Лабин, когда телега поравнялась с его домой.
– Да вот, парню город надо показать, он еще не видывал его. Да, кстати, и купить кое–чего, ведь завтра базар.
– Ты, пожалыста, зайди там в одно место, я тебя попрошу.
– Пожалуй! – охотно отозвался Савельев.
О чем просил Лабин отца, Ванька не понял, да ему и не интересно было вникать в подробности взрослых.
На улице Моторе Василий Ефимович подвернул лошадь к дому тестя Молодцова и вошёл в избу. Ванька остался на телеге. Вскоре из дома вышли отец, бабушка Василиса и дядя Федя. Бабушка с уговорами подступила к Ваньке, шутливо отговаривала, чтоб он не ездил в город.
– Не езди, соколик, кто первый раз едет в город, тому по традиции придётся целовать сопливую мордовку. И тебе этого не миновать. Не езди! – дружелюбно улыбаясь, наговаривала она Ваньке. А он, вцепившись в грядку телеги, и не думал отстать от своей заветной мечты побывать в городе. Он твёрдо решил не слезать с телеги.
– Ты, матушка, уж совсем его застращала, – вступился за Ваньку отец, – видишь, у него со страха слезы на глазах появились.
Этих отцовых слов было достаточно, они послужили причиной громко разреветься стеснительному и слезливому Ваньке.
– Ну-ну, я не стану удерживать, поезжайте с Богом, – успокоительно отступив, проговорила бабушка. Дядя Федя, сев на телегу и воспользовавшись случаем, тоже по своим делам поехал в город.
При выезде из села Василий Ефимович остановил лошадь, занялся перепряжкой. Ему не нравилось, что пока ехали селом, передние колеса телеги раздражительно забегали вправо.
Миновав Ломовку, выехали на «Большую дорогу», обсаженную по обе стороны величественными берёзами. Вправо от дороги показался спиртзавод. Дядя Федя как очевидец стал рассказывать, как в 1918 году во время делёжки спирта вернее после ее, на крыше завода карательный отряд установил пулеметы и не подпускал мужиков из приближенных сел, желающих по примеру мотовиловцев поживиться даровым «добром».
Миновав завод, Ванька решил поразмять свои замлевшие от длительного сидения в телеге ноги. Он, бойко спрыгнув с телеги, пробежался вперед по дороге и, присев меж колей на проторенной тропинке, по которой обычно идет лошади, дожидался подхода Серого. Ему это занятие понравилось, он несколько раз забегал вперед, приседал на корточки и ждал, пока Серый, топая ногами, не приблизится к нему ближе чем на сажень. Ванька озорно вскакивал и взбалмошно убегал снова вперед, поднимая ногами дорожную пыль. От избытка радости и веселья Ванька резвился, как жеребенок-стригунок. Его подмывало общее чувство приподнятого настроения, он с детским любопытством и интересом разглядывал издали и завод, и другие занятные строения, видневшиеся вдали.
Подъезжая к железнодорожному переезду у леса, отец объяснил Ваньке:
– Вот это проходит наша дорога. Она идет из Нижнего Новгорода в Арзамас.
Ванька с наслаждением пощупал разогретые на солнце рельсы, поиграл несколько.
Напрыгавшись по дороге, Ванька устал. Он снова забрался на телегу, присмирел и задремал, прилёг на подстилку. Стук колёс убаюкал его, он заснул. На припоре солнечных лучей Ванька разомлел, он взмок от пота. Кудрявыми волосами на его голове поигрывал ветерок, забавно перебирая волнистые завитушки.
Миновав Соловейку, отец разбудил Ваньку и показал вправо:
– Вон, гляди, Московская железная дорога. Идет она с города Казани на Москву.
– Значит, Москва-то в той стороне? – поинтересовался Ванька.
– Выходит, так! – утвердительно сказал отец.
– Теперь гляди, Ваня, скоро и город покажется. Вон, гляди, глава высокогорской колокольни появилась! – показывая пальцем вправо, проговорил дядя Федя.
Подъезжая к тому месту, где подныривают под железнодорожный путепровод московской железной дороги, увидев какое-то железное сооружение в проходе, в насыпи, окрашенное красным, Ваньке подумалось, что это и есть въезд в город. Но на той стороне оказалось то же: справа поле, слева лес.
– Ну, теперь гляди в оба, пристальней наблюдай, сейчас из-за горки появится сам город!
И вправду, как только стали они подъезжать к железнодорожному переезду (опять «нашей» дороги), Ванькиному взору стали открываться величественные, играющие золотом на солнце, главы церквей города Арзамаса.
Разинув рот от изумления, Ванька, не сводя глаз, с восхищением наблюдал за приближавшимся городом. На горе весь в зелени садов и величественных деревьев, с большим количеством церквей и музыкальным колокольным звоном, Арзамас увлечённо очаровал Ваньку. Хотел было он сосчитать, сколько церквей, да со счету сбился. Проехав крутой «михалев овраг», при спуске в который отец вынужден был спрыгнуть с телеги, он, «тпрукая» на лошадь, тихо свел лошадь с крутизны съезда, а въехав на другой берег оврага, перед Ванькой город представился уже совсем близким, ударившим ему в нос запахом колбасы и калачей.
Они въехали в многолюдную улицу предвечернего, во всей его красоте, Арзамаса. Колеса телеги бойко застучали по камням, выстланным на проезжей части. Несмотря на то, что от тряской дороги у Ваньки неудержимо тряслась голова, он не сводил глаз с высоченных колоколен, громадных домов и всех других невидалей. От впечатлений у него дух перехватило. Он восхищенно смотрел на здание «Реального училища» слева и на высоченную колокольню Троицкой церкви справа, так что у него с головы свалился картуз. Наконец они въехали на постоялый двор подворья, которое снимали мотовиловцы у Курочкина Ивана Сергеевича.
Распрягши лошадь, отец привязал ее к телеге, пододвинув под морду лошади вику. Дядя Федя собрался в Городской сад в кино, пригласил Ваньку. Ваньке хотелось пойти, но из-за боли в животе, приставшего к нему из-за тряской дороги поноса, он не мог. Ванька, болезненно скрючившись, забрался на телегу и, закутавшись одеждой, пригрелся. Отец с дядей Федей отправились в Городской сад, а Ваньке наказали стеречь лошадь с телегой.
На другой день утром взрослые ушли на базар по своим делам, а Ваньку оставили караулить телегу, наказав не отходить от подворья. Вскоре отец принёс Ваньке калачей, колбасы и меду. Наевшись всего этого, Ванька пошёл с отцом, посмотреть, каков центр города и каковы магазины.
Ваньку поразила величественность громады собора и обширность базарной площади, на которой шла бойкая торговля с возов мукой, крупой и мясом – тушами. Посреди возов и под ногами людей безбоязненно шмыгали голуби, подбирая оброненные зернышки, они путались буквально под ногами прохожих. Ванька хотел поймать одного, но стайка голубей, хлопая крыльями, с шумом поднялась у него прямо под носом.
Купив для Ваньки в карман орехов и конфет, отец повел его по магазинам. Ванька ужасался, смотря на огромные стекла витрин, на изобилие разнообразных товаров, выставленных за ними. А внутри магазинов он, разинув рот, долго с интересом любовался на кассовые аппараты. Его восхищало, как во время кручения за ручку кассира в аппарате мелькает красная занавесочка, а потом показывается сумма денег, уплаченная покупателем.
Накупив разного товару, Ванька с отцом подошли к собору. Около него горой навалена куча арбузов. Отец обратился к продавцу:
– Ну-ка, взрежь мне вон тот большой арбуз.
Этот арбуз, купленный за десять копеек, оказался красным, спелым и сладким.
После обеда, под вечер, отец, Ванька и дядя Федя стали собираться домой. Отец свёл попоить к пруду лошадь, запряг ее, и вскоре они тронулись с подворья. По выезде из города Ванька не мог оторвать глаз от удаляющегося города, он не мог досыта наглядеться на него. Город его заворожил до самой глубины души. Ваньке стало грустно и жалко, что город, отдаляясь, пропадает у него из виду и тает, словно в горячей воде лед. Остаются в воображении одни только воспоминания.
По приезде домой Ванька прежде всего известил своих товарищей о городе: какие там дома, сколько церквей и сколько всякого товару и на базаре, и в магазинах. К Савельевым пришла соседка Анна Крестьянинова, как всегда, она с любопытством спросила у Василия:
– Чай, почём на базаре хлеб-то?
– Ржаная мука – рубль пуд, а пшеничная (сорт «вторая голубая») – рубль двадцать. Я мешочек пудовичек привёз.
– А мы с Федором уталакались на базар-то в Костястиново съездить, там бают, хлеб-то еще дешевле.
– А куда вам хлеб-то? Чай, свово намолотили немало? – полюбопытствовала Любовь Михайловна.
– Пока дешёвый-то запасти на всякий случай надо, он, лежа в сусеке-то, есть не запросит, – деловито пояснила Анна.
– Оно так-то так, – согласилась Любовь, –только базар на базар не приходит, бывает на одном базаре все дешёво, а через неделю там же цены непотступно взыграют.
– Ведь на базаре-то два дурака: один дорого просит, другой дёшево дает! – многозначительно провозгласила Анна.
– На базар ехать – с собой цены не брать, базар цену сам скажет! – заключил Василий.
– Василий, возьми бадейку, да сходи-ка в мазанку за мукой, я к завтрому хлебы замешу, – обратилась к мужу Любовь Михайловна. Василий ушёл, а через некоторое время вернулся с мукой и известил:
– Эх, у нас в ларе муки-то чуть на донышке осталось. Плохо, ветру нет, мельницы стоят, смолоть бы надо. Придётся завтра на паровую мельницу на Прорыв ехать.
На другой день Василий Ефимович, запрягши лошадь, на телеге подъехал к амбару, стал грузить мешки с рожью. Нагрузив с полвоза, отправился на Прорывскую паровую мельницу молоть, прихватил с собой Ваньку.
Серый в недоумении неуверенно тянул телегу. Он изредка косил глазами назад, как бы по грузу определяя, куда будет предстоящий путь. Василий вожжами вразумил его, и Серый зашагал быстрее. За Серёжей по дороге мимо черемухового куста они въехали во второй лес. Доехав до развилки дорог, отец, остановив лошадь, спрыгнул с телеги, стал показывать Ваньке высоченную толстенную сосну.
– Вот, гляди, Ваня, на этой сосне с давних пор какой-то благоразумный человек прибил вырезанную из дерева маленькую часовенку, вон она виднеется, видишь ли?
– Вижу, – отозвался Ванька, устремив глаза на красочно разукрашенную часовенку.
Отец снова сел, лошадь мягко затупотала по песчаной дороге. Лесное эхо гулко разносило во все стороны стук колёс и громкое лошадиное всхрапывание.
– Вот этот лес до революции принадлежал лесовладельцу Вязовову. Здесь, в лесу, был большой порядок, везде кругом канавы прорыты. Их в свое время прорыл Осип Батманов, а строгость здесь была непомерна. Бывало, сохрани Бог, чтоб воз дров отсюда увести. Однако никто в селе из-за дров не бедствовал, все были с дровами, – поучительно рассказывал о лесе отец Ваньке. – Вот и кардон «Жданчиха», вот ручеек «Мощеный», а скоро доедем и до «Каменного». А за «Васькиным полем», глядишь, и «Прорыв» почти рядом.
Вскоре из-за поворота дороги в прогалине редких сосен показалась высокая труба лесопильного завода. Из нее валил густой черный дым. Ванька нетерпеливо спрыгнул с телеги и с интересом стал вглядываться в приближавшийся завод, стал вслушиваться в его шипящий с шарканьем звук работающей пилорамы. Отец ушел в контору, распознать о порядке помола, а Ванька с большим любопытством заглянул в цех. Там мельтешили люди, подкатывали на тележках по рельсам бревна к вертикально качающимся пилам, а с другой стороны на таких же тележках откатывали те же бревна, только уже распиленные на доски.