На сцене – ведьма Марьяна

Печаль ольгинского пастуха

Марьяна заскочила на рынок, потом в кондитерскую и, вернувшись домой, поняла, что идти на репетицию нет сил.

– Блин, меня так с работы уволят. Придётся завтра у нашего Гергиева в ногах валяться, прощение вымаливать. Хорошо, что сегодня нет необходимости ехать на репетицию в город. Хоть убей меня, никуда больше не пойду. Эмоционально просто вымотана.

Мартьяна прокралась задними дворами, чтоб не встретить коллег по оркестру, и невидимкой прошмыгнула во двор дома. Перекусила наспех ломтём хлеба со сметаной и опустилась на кровать. Как залезла под одеяло, сжавшись в комок от холода, она уже не помнила. Как согрелась, а потом расправилась, вытянувшись на кровати, тоже не помнила. Главное, что она была дома!

Когда Марьяна проснулась, солнце уже клонилось к закату. Сумерки пока не наступили, но навскидку было уже часов пять, а то и четыре всего, определила заспанная Марьяна, выглядывая в окно.

Во дворе на лавке сидел Трофимыч.

– О, Трофимыч. Мы ж с тобой утром только виделись? Покурить заглянул или по делу? – выйдя на крыльцо, спросила Марьяна гостя.

– Да как пойдёт, – загадочно ответил старик.

– Выкладывай. Бр-р, – поёжилась Марьяна. – Никуда ж идти не потребуется?

– Да как пойдёт…

– Трофимыч… Не томи. И так сердце не на месте. Колотится…

– И у меня не на месте.

– Влюбился или грех на душе горячим камнем давит?

– Так точно. Если ты в Настю пошла, то должна её увидеть.

– Кого её?

Трофимыч указал на место у забора, где рос большущий лопух, на верхушке которого пламенел алый диск заходящего солнца. Марьяна пригляделась: солнце не давало сосредоточить взгляд, но у куста однозначно кто-то стоял: женщина в длинной холщовой рубахе, с распущенными волосами ниже пояса.

– Ульяна. А могёт, и Люся. Корит старика. Покоя не найду.

– Кто они: Ульяна и Люся?

– Ты ещё маленькая была, и эту историю наверняка не помнишь. Я ж не всегда стариком был. Жена у меня была и… Эх! Тогда мы весь лес носом перепахали – и всё без толку. Не нашли Ульянку.

Старик замолчал и сделал глубокую затяжку.

– Была у меня любовь в молодости – Люся. А у Люськи сестра – близнец. Родители их рано ушли, братья разъехались, а Ульяна осталась с Люсей. Были они не разлей вода. Роды тяжелые выдались у ихней мамки: первой Люся родилась, а сестра её валетом лежала, ножками вперёд. Думали, и сама сгинет, и мать погубит. Раньше медицина была не то, что сейчас. В результате фельдшерица, пока переворачивала младенца, да потом вытаскивала клещами, головку неловко повернула, да так, что близняшка дурочкой вышла.

Детей в семье семеро было. Отец хромой. Нищета. Люся даже учиться не поехала: всё с сестрой да с сестрой. Дояркой работать пошла на селе. Деньги в семью зарабатывать. Я тоже такую судьбу выбрал – семье помогать. Вот и пошёл в пастухи. А любил я Люсю с детства. Представляешь!

– Вот это да. Вот это сильно, Трофимыч…

– А то! Даже замуж позвал. Всё, как полагается. Только она не захотела мне на шею хомут такой вешать – сестру свою. К тому времени она одна уже с ней осталась. А мне вот, поверь, Марьяна, никто, кроме Люси, был не нужен. Промотался я год-полтора в поисках другой невесты и снова руки у Люси просить пошёл. А она, как прежде, на попятную.

«Жизнь свою загубить хочешь? – говорю ей. – Я же готов взять тебя с этим довеском. Будет мне хоть как дочка, хоть как сестра. Выходи за меня, прошу, Люсь».

А она только плачет. Всё лето к ней ходил, и согласилась уже… Как однажды, пока мы на сеновале с ней миловались, Ульяна из дома вышла и пропала. Люся-то, пока миловались мы, рвалась к ней каждую минуту: пойду да пойду. А я не пускал, грешным делом, в счастье своё не верилось. Вот беда-то и случилась.

Всё село обыскали, лишь одно место осталось – лес. Прочёсывали всем миром, но без толку. Ульянка, даже рядом кто пройдёт, притаится и будет молчком сидеть. Такая беда.

На следующий день Люся побежала к бабке твоей Насте. Поворожить, жива Ульянка аль нет. И Настя, как в воду глядела: сказала, где Ульяна и что делает. Жива, значит. Тогда мы собрались и втроем пошли в лес: я, Люся и Настасья. Два раза на след натыкались. Ботинок обнаружили у ручья, через два километра юбку: зацепила о куст и вырвать не смогла.

По пятам за ней ходили, пока снова не оказались возле Ольгинки. И тут Настя встала перед нами, словно каменная, глядя перед собой пустыми глазами, и говорит: «Утопла я, Люся, больше меня не ищи. Своей жизнью живи».

Настя в обморок, Люся в слёзы: поняла, что случилось. Только я – как болванчик: от одной бабы к другой. Дурак. Вот дурак!

Мы с Люсей, конечно, поженились. Ребёночка она ждала. Нельзя было иначе. Только ко мне, как есть, охладела. Тенью по дому ходила. Бледная, худющая. Один живот торчком торчал. Думал, разрешится от родов, да и на поправку пойдёт. Ан нет!

Наказал меня Бог: в родах Люся померла, оставив мне сыночка. Всё бы утешение, да и его уберечь не сумел. В десять годков он с ребятами на речку пошёл, и его в омут… затянуло, – рыдал дед, и по пыльному старческому лицу стекали крупные капли, попадая в глубокие морщины, как в русла. Иногда капли застревали на верхушках щетины, а переполняясь, падали с лица Трофимыча маленькими солёными водопадами.

– Недолго мне осталось, хочу помереть спокойно.

– Трофимыч, – Марьяна положила на спину деду свою тёплую руку. – А ты в церковь ходил? Мне кажется, с этим в церковь нужно. Свечку поставить, молебен заказать об успокоении душ Люси и Ульяны.

– Что, думаешь, не ходил? Последние пять лет кажное воскресенье как штык. Может, они хотят от меня чего. Передать весточку желают. Марьяна, помоги.

От призрака потянуло холодом, и Марьянку кинуло в дрожь. «А Трофимыч с этим жил, да много лет, – подумала ольгинская ведьма. – Помочь ему надо». Если видит она её, то и поговорить сумеет. Пошла в дом, одела бабушкин жилет, вязанный из козьей шерсти, заговоренный. Не то, чтобы защититься, а для тепла и большей уверенности в себе.

Призрак всё так же стоял у забора.

– Ульяна ты или Люся, приветствую и прошу прощения, – Марьяна поклонилась.

Встала подле бочки для сточной воды, и тут её взгляд словно в омут затянуло. Видеть на воде картины могла только баба Настя. А Марьяне довелось впервые, даже запаниковала. Ненадолго. Увидела на поверхности тёмной воды кино, будто на экране телевизора:

…Детское учреждение, больше похоже на детский дом. А среди детей один горемычный, спрятавшись от всех, плачет в углу мальчонка. И эхом по воде летят слова: «Трофим Крапивин! Где ты, поганец… Найду – уши надеру…» Какая-то женщина, подбежав, смотрит зло и резко хватает мальчонку за руку…

Марьяна сжала кулаки.

– Ну что, Марьян? – вопрошающе посмотрел в глаза ведьме дед, когда Марьяна очнулась от виденья.

– Как давно ты видишь призраков, Трофимыч?

– Лет пять, говорю же.

– В омуте увидела я мальчонку, который живёт в детском доме. Лет пять-шесть. Так и есть. Не сладко ему там. Зовут Трофим Крапивин. Ничего тебе это имя не говорит?

– Крапивина Люся ж моя была. Как не говорит? И кто он, этот мальчонка, будет?

– Не знаю. Езжай в город, отыщи. Тогда, может, и прояснится. У Люси с Ульяной, говоришь, братья были? Может, родная кровь мучается, страдает? Вот и не даёт покоя дитя, оставленное в детском доме. Он одинок. И ты один. Как перст. Жизни спокойной не знаешь…

– Твоя правда, – вздохнул дед. Спасибо, Марьянушка. В город, так в город. А каков он, малец?

– Чернявый. Волосы ёжиком торчат. Смуглый чертёнок. Глаза серые, как зимнее небо.

– Трофим. Тёзка почти, – вдруг широко улыбнулся дед.

И Люся в ответ тоже призрачно улыбнулась…

Трофимыч не зря в город поехал – нашёл пацанёнка. Оказалось, что это внук одного из Люсиных братьев. Старшего. Сам брат эмигрировал в Австралию, а дочь его осталась. Она-то и отказалась от ребёночка. Почему – не вполне ясно, но видела Марьяна простую житейскую историю, какие обычно в таких случаях бывают. Молодо-зелено. И видела она, что скоро будет мать искать своего ребёнка. И найдёт. Неожиданно для себя – в Ольгинке.

«Как же в одной семье судьбы разнятся. Одним хорошая доля выпадает, другим – тяжкая. Во все века люди пытались понять, почему оно так? Много суждений на этот счёт. Одни говорят, что страдания очищают и готовят к следующей, счастливой жизни. Другие, что страдания – это крест за грехи прошлой жизни. Третьи, что все несчастья от грехов родителей. Четвертые – что Бог испытывает терпение и благочестие, чтобы потом наградить. А хорошая, легкая судьба, наоборот: уже награда…» – размышляла Марьяна, сидя на завалинке.

Не могла понять, где тут правда и бабушка Настя. Особенно вспоминая свою благочестивую сестру и её удивительных деток. Детки – вот награда, которую она получила, и они же – наказание. Сестра Лида в юности уехала на комсомольскую стройку, а потом вышла замуж… Только однажды баба Настя съездила её навестить.

Налог на ведовство

Пламя бушевало в костре, вспыхивая то алым, то рыжим, то бурым. То становилось жёлтым, то светлело добела, то темнело, словно запёкшаяся кровь…

– А-а… А-а-а… Нет! Пожалуйста, не нужно…

Совершая обряд, старая ведьма вдруг вошла в транс, упала на колени и заметалась в агонии, хватаясь за голову, воя отчаянно, вырывая из головы клочья волос.

– Мама, мама… Очнись! – пытались привести в чувства колдунью её дочери. Все, кто присутствовал на обряде, в страхе разбежались, и у пылающего костра остались только мать и две её девочки.

– Мама, мама… Что произошло? Что случилось? Приди в чувство, – выла старшая Лидия и била мать-колдунью по щекам.

– А-а…. А-а-а… – колдунья оглянулась, придя в чувство, и повалилась оземь: силы её покинули, и ноги уже не держали.

– Что произошло, мама? – наперебой спрашивали девочки Зосиму.

Колдунья схватилась за сердце и долго не могла отдышаться, успокаивая его ритм.

– Увидела я страшное будущее. Внучку мою утащит во тьму демон преисподней. И будет ей от силы семь годков, и умрёт она… страшной смертью под вой и скрежет ада. Подобное, доченьки мои, я уже однажды видела в своей жизни. Когда мне было пять лет, преисподняя забрала мою тётю. До этого тоже было виденье. Сильное виденье, вместе с ним проснулись мои колдовские силы. А ещё раньше бабушка рассказывала, как тьма похитила брата её бабки, совсем юного колдуна.

Если верить в поверья, раз в сто лет в роду рождается очень сильная ведьма, и тогда, чтобы не нарушать баланс между земными силами и силами преисподней, демоны забирают колдуна или колдунью к себе. Так вот, доченька, – обратилась Зосима к Лиде. – У тебя родится дочь, и её заберут к себе демоны – утащат в преисподнюю. Вот что я видела!

***

Лида долго размышляла над этим предзнаменованием. Большой тяги к ведовству у неё не было, и идти по пути матери она уже давно отказалась, но вот решение уехать и порвать всяческие узы с родной кровью, с мамой и сестрёнкой, Лиде далось с трудом. И всё же вскоре после этого случая она собрала вещи и попрощалась.

– Мама, не хочу сбегать, как воровка, из родного дома. Прости меня, неблагодарную. Но я уезжаю. Не хочу связывать я свою жизнь с колдовством. Прощай.

– Доченька, что же я не так сделала? Дар колдовской переходит от одной ведьмы к другой по наследству. Я зло никому не творю. Нет в округе никого на нас обиженного. Знаешь же, что меня кличут Белой колдуньей! Белухой!

– Да, мам. Но как что… Как виновного не могут найти, так пальцем в нас тычут. Нет. Не хочу я такой жизни. Может, и детишек удастся сберечь от злой участи, поэтому ухожу. Вы не уезжайте отсюда… Я писать вам обещаюсь, – сказала Лида и уехала. Далеко. Как ей казалось, на самый край земли. На Дальний Восток. Уже и прошлое своё, казалось, позабыла, став через какое-то время женой священника.

Лидия всегда была чиста и помыслами своими, и душой. Из всех материных поучений принимала лишь познания в лечебных травах. Став матушкой, она умело оказывала помощь больным и бесноватым молитвой, (заменив ею заговор), святой водой, церковной свечой, а порой и травки заварить не смущалась. Что в ней такого? Это традиционная часть жизненного уклада семьи – и чай сварить, и горло полоскать в простуду. Кто этого не делает? А с добрым словом и божьей молитвой удавалось ей то, что порой докторам было не под силу. Так и жила, не зарастала к ней тропка людская. Родила она мужу, священнику Ростиславу, семерых детишек. Никто из них особого интереса к её знахарским делам не проявлял, и душа Лидии успокоилась: простил её Бог.

Да только не Бог был за то в ответе. Испокон веков мир поделён на пределы. И есть у него две стороны – тёмная и светлая, что, по сути, есть две стороны одной медали. Где свет, там и тьма. Они друг дружку охраняют, ждут слабины. А Лида решила, что тьма отступила от неё навсегда. В том была её самая большая ошибка.

В пять лет за мамкой по пятам стала ходить Любаша, младшая дочка. И училась она всему быстро, проявляя необыкновенный талант в травах. Заговор, он и есть заговор, он не может поднять со смертного одра покойника. А вот у Любочки мог встать и пойти даже тот, кто был уже одной ногой в могиле. Причём заметила Лидия способности дочки случайно.

Когда Любаше было семь, Лида, выйдя из дома одного своего «пациента» в полном отчаянии, на следующий день обнаружила его живым. Причём жена, которая прибежала поблагодарить её, сообщила, что муж хорошо перенёс ночь и теперь пошёл на поправку. Лидия припомнила тогда, что Люба, дочурка, оставалась собрать вещи, травы и утешить хозяйку, когда матушка, уже выбившись из сил, покидала дом. Любаша пришла домой лишь час спустя.

На следующий раз действо происходило прямо на глазах матушки: от молитвы Любашиной, которую та чинила с закрытыми глазами, страстно и слёзно, больной начал светиться необыкновенным, видимым только ей светом. Не чудо ли? Тёмным иль светлым был этот дар, она не ведала, но что силы он был невероятной, она поняла молниеносно – и испугалась.

Но и это было не всё. Заботы о прихожанах отнимали немало времени. А муж её, отец Ростислав, и вовсе не бывал дома. Приход у него был большой, и приходилось батюшке посещать прихожан во всех отдалённых его уголках.

А детей он любил и видел, как Лидия старается изо всех сил вырастить из них богоугодных прилежных христиан, за судьбу коих и беспокоиться не придётся. Но где-то они оба, видимо, просчитались…

Средний сын, десятилетий Фома, с завистью посматривал на свою младшую сестрицу. В нём тоже проснулся дремавший доныне дар, но дар тот он проявлял спонтанно, и являлся тот не с молитвой, а с бранным словом…

Словом этим мог он превратить воду в лёд. Или хворь напустить на кого, что замечала, наверное, одна только Любаша. Она за ним частенько и исправляла.

Особенно дома, если в порыве злости он делал что с братьями и сёстрами, она тут же силою своей поворачивала зло вспять. Коросту снимала, если он зуд напускал. Голос возвращала, если немоту внушал иль заикание. Так быстро и незаметно, что никто и знать не знал, что идёт в их доме невидимая битва.

Да, битва та и была невидимой. Не замечал её и Фома поначалу. Но последние денёчки, прознав свою силу, всё больше Фома её и вёл. Любаша просто по доброте его укрощала… Доколе не открылась им тьма.

Ближе к вечерней службе набежали чёрные тучи, и белую церковь окутал нехороший сумрак. Ростислав и Фома, которого он учил управляться со звонницей, пошли наверх, на колокольню, звонить к вечерней службе. Любаша забеспокоилась: словно сердцем что почуяла, побежала следом. За ней – Лидия, да поняв, что они на колокольню, осталась во дворе.

И вот начали когда звонить, поднялся ветер и закрутил на церковном дворе так, что срывало с места кусты роз и мельчило, как в мясорубке. В том месте быстро образовался глубокий провал. А Фома и Любаша стали слышать вой и стон, который неумолимо призывал их сигануть в эту дьявольскую воронку. Ростислав испугался, но от этого лишь пуще молился и звонил, думая церковным звоном прогнать злые силы. Он заметил, что Фому влечёт в бездну, и в последний момент схватил сына за ворот. Тот зарычал и стал вырываться из рук. Ростислав хотел бросить языки колоколов и бороться за сына до конца, но тьма разрасталась всё сильнее. Тогда Люба сменила отца на колоколах. Она чувствовала, что благодаря звону страшный вой смолкает в её голове и там поселяется синь. Глубокая синь небесная.

Звонить она не особо умела. Но неистовство, с которым она звонила, Ростислава потрясло: сколько сил может быть в этой маленькой девочке? Всё, что происходило на колокольне, стало для него в единый миг божьим откровением. Он видел, как полыхает огонь. Два кострища: Фома с его чёрным пламенем и Любаша – с синим.

То чёрное пламя поднималось выше, то синее. То снова чёрное, то опять синее поднималось, застилая путь в бездну. Самый большой колокол – Ангел – так неистовствовал, что в момент кульминации Ростислав думал, что оглохнет. И отпустил сына, зажав обеими руками свои уши. Он сжался, зажмурившись, думал, что всё, это конец! А когда услышал хруст, открыл глаза, взглянул на крышу колокольни и увидел, как свод её треснул под весом колокола, накренился и скоро рухнет.

А прямо под колоколом стоят его дети: Любаша и Фома. Она всё ещё горит синим пламенем, а он, словно тростинка в огне колышется. Рванулся Ростислав вперёд и, когда колокол уже почти скрыл собой обоих детей, вырвал из-под него ноги сына. Схватил Фому в обнимку и прижал к деревянному полу колокольни. Шум, треск и грохот сотрясали землю. Лидия во дворе пала ниц, молясь. А рядом сестра её Настя – как громом поражённая. Как раз в тот день бабушка и приехала навестить Лидию: в самый разгар страстей!

Поняли сёстры, что происходит там, на колокольне: тьма пришла забрать Любашу. Матушка видела, как объятые чистым голубым пламенем летят в чёрную яму и колокол, и её Любаша – чистый ангел, и не понимала: как так?

На миг всё стихло, но через секунду взметнулся вверх столб света… И снова тишина. Это тьма выплюнула на свет божий колокол Ангел и удалилась. Только колокол теперь светился необычным голубым свечением и звенеть стал по-особенному – так, как ангелы на небе трубят.