- -
- 100%
- +
«Да нет. Просто выпили и спать легли. Это просто стресс» – попыталась я убедить себя. Уцепилась за край одеяла. Вот сейчас посмотрю, убежусь, что я спала одетая и все встанет на свои места. Вот прямо сейчас. Через секунду. Мне совсем не страшно. Я как врач прекрасно знаю, что нужно резать по живому. Излишние колебания могут стоить пациенту жизни.
– Слушай, не вертись. Всю ночь мне не давала спать, такая ты конечно заводная. И сейчас как веретено, – недовольно прохрипел чертов мерзавец. Все таки отомстил мне. Воспользовался моим состоянием и…
Черт. Я голая. Голая. В одних трикотажных трусах в жуткий горошек, надетых задом наперед. Где я их взяла только? Вроде вчера в других была. Не могла же я поехать к жениху в этом убожестве? О, твою мать, у меня же больше нет жениха. Зато есть не пойми кто, обсыпанный, результатов анализов которого я еще не видела.
– Кофе, детка. Ты вчера обещала. Заманила меня в свой пряничный дом под предлогом кофе. Негостеприимная ты. Молодца не накормила, в баньке не попарила.
– Зато напоила, – бурчу я.
– Точно, и спать уложила. И я как Хома Брут всю ночь тебя на себе таскал. Наездница. Неугомонная ты. А сколько в тебя помещается, оказывается. Вроде мелкая, но такая бездонная. Ох. Это если коньяк. А что будет, если чачей тебя напоить?
– Некогда мне. У меня летучка через час. И обход, – стону, загибаясь от стыда и самобичевания. Была бы у меня плеть, я бы, точняк, начала себя сейчас истязать. Тошнить начинает страшно. Пытаюсь понять, как мне встать с кровати, чтобы этот нахал не видел меня голой. Да и трусами пионерскими светить не хочется. Если содрать с него одеяло, то тогда я буду созерцать… Так, стоп. А он одет?
– Там трусы мои в кресле. Подай. Ой, не стесняйся. Я тебя ночью видел во всех вариациях. Не скажу, что все там идеально. Но у меня лупы не было, чтобы рассмотреть детали, – читает мои мысли колонизатор. – И я жду кофе.
– Черт. Слушай, ладно. Говори, у нас с тобой было? Ну, это…
– Что? – приподнимает бровь. Свежий.
– Ну… Ты меня трахнул?
– Лучше резать по живому? – хмыкает Милосский. Он что, мысли что ли мои читает? – Расслабься. Ты сегодня всю ночь мне втирала этот постулат.
– Ну? – двумя пальцами беру трусы, которые стоят как вся моя квартира. – Я жду ответа на поставленный мною вопрос.
– Без кофе больше слова не скажу. Сортир тут где у тебя, в твоих хоромах? Напомни. Хотя нет, не нужно. Я навеки запомню эту дорогу в Изумрудный город.
– Там, – машу рукой в никуда. Господи, зачем я притащила в свой дом этого демона? Почему просто не бросилась ему под колеса. Какая бы была быстрая смерть. Сейчас бы пиликала на мандалине, свесив ноги с облака, что-то из ранних «Скорпов». И в носу бы ковыряла. Да, врачи все, как и псы попадают в рай. Это я точно вам говорю. Особенно те, кто каждый день рассматривает… – Стульчак подними.
– Хрен тебе. Если кофе не будет, уделаю вам клозэт. Хотя, вы и сами с этим прекрасно справлялись полночи, мадемуазель. Зубную щетку мне дай. Чистое полотенце. И зеркало у тебя все угвазданное пастой. Ты же девочка.
– А морду вам вареньем не намазать, – о, как я зла. На себя в первую очередь. На этого обсыпанного захватчика, хранящего тайну нашей с ним ночи, как тайну золотого ключика, чтоб его черти разодрали. На похмелье, ломающее мой непривыкший к таким возлияниям, организму. На Вазгена, который во всех моих бедах виноват. И что мне так везет? Как колобок я. От шерстяного ушла, и погибла на носу у обсыпанного. Точнее не на носу… Точнее… Тьфу ты.
Достаю банку растворимого кофе из шкафчика, невесть каким образом там появившуюся. Наверное мама приходила, когда-то. Очень давно, судя по тому, что мерзкий напиток превратился в спрессованный ком, об который я погнула ложку, пока удалось отковырять кусочек. Чашки тоже у меня красиво украшены чайным ободком. Сука, он снова прав, этот бабуин. Хозяйка из меня как из говна пуля.
Милосский появляется через минуту. Свежий, подтянутый, собранный. Он снова похож на зажратого миллиардера. Голый торс блестит капельками воды. Кубики на животе этого черта каменные, наверное. Черт, я что хочу их потрогать? Это точно алкогольная энцефалопатия. Надо прокапаться что ли?
– Пей и проваливай, – с грохотом ставлю чашку рядом с сидящим на табуретке с видом хозяина жизни мерзавцем.
– Это что? – морщится он. Сделав глоток отвратительного пойла, воняющего жженой тряпкой.
– Растворимый лювак, – вот интересно, почему мне так нравится его злить?
– Я понял, что это говно. Бариста из тебя еще более хреновый, чем уборщица.
– Выпил? Ноги в руки и на… Дверь там, короче. Некогда мне тут слушать про мою бытовую инвалидность. Кстати, экзема у тебя нехорошая. Ты не затягивай, сходи к терапевту. Может и с ней что получится. У нее лупы нет.
– Слушай, ты всегда такая Ведьма? Упс, прости. Тебе же изменил такой горячий жених. Я совсем забыл.
– Кофе остыл?
– Что?
– Я говорю, кофе остыл у тебя, – беру чашу из рук в край оборзевшего гостя. – Подогрею, давай. Тебя. Вышел он, мистер олимпия, без майки. Думал поведусь на твои мощи экземные? Хер тебе.
Напиток похожий на деготь стекает по красивой мускулистой груди поганца некрасивыми каплями.
– Ах ты… – рычит он.
– Сука, я помню. А теперь вали в свои райские замки миллиардерские и больше не попадайся мне на глаза. Понял? Проваливай, – хохочу я, подскакивая вокруг Милосского, похожего сейчас на медведя шатуна. Истерика накрывает удушливой волной. Сейчас он уйдет, я свалюсь на пол и буду рыдать, потом возьму в руки свою приключенческую задницу, поеду на работу. Там отвлекусь. Торт еще надо купить, мать его. Бабуля моя повелела купить три шоколада эклерный. Где я найду его в этом городе? Одному богу ведомо. О боже. У меня в доме разозленный до состояния раскаленного утюга мужик, а я думаю о дурацком торте. Который, скорее всего, будут мои родственники на моих поминках доедать. Потому что бабушка меня запыряет влагалищным зеркалом. – Приперся он. Это не ты мной попользовался, а я тобой, понял? Отомстила жениху. Теперь поеду, с ним помирюсь, и будем мы с ним счастливы. Да, я его знаешь как люблю? А ты так, одноразовый. Понял? Уходи. Мне надо на работу. Потом к родным. У меня и без тебя полно проблем. Торт этот еще вонючий. Если бы ты знал, как я тебя ненавижу, – всхлипываю я. Сил на вопли больше нет. Да и соседи уже начали стучать по батарее. – Уходи, пожалуйста.
– Да пошла ты, психопатка, – он смотрит прямо мне в лицо. Нет, не зол. Брезгливо кривит свои чертовы губы. Он – король мира. Я королева больных писек. Разные миры. Скорее всего этот самоуверенный и самовлюбленный мужик родился с золотой ложкой во рту. Просто ему стало скучно, решил развлечься. – Знаешь, твой Вазген просто слабак. Ну, пока, Ведьмера. Хотя, знаешь, я же должен за гостеприимство тебе отомстить, и за огненную ночь. Кстати, я не пользуюсь пьяными бабами. Брезгую. Таскал тебя в туалет, как проклятый и волосы держал.
– И все? – у меня челюсть отпадает от осознания, что я просто сумасшедшая истеричка.
– Отвезу тебя, а то вдруг ты еще кому по машину бросишься. Я просто за того несчастного переживаю.
– Слушай, не знаешь, где торт взять три шоколада? Эклерный, – выдыхаю я, растеряв весь свой боевой задор.
– Не знаю. Я не местный. Тебе бы к эндокринологу. Настроение меняется, как морская погода. Я тебя бояться начинаю.
– Правильно. Бойся.
– Жду в машине. И не задерживайся. У меня сегодня важное подписание договора.
Он уходит, а я вдруг понимаю, что так и стою в трусах, надетых задом наперед и футболке. Чужой футболке, пахнущей Милосским. Так вот почему он был по пояс голым. О, черт… Я истеричка. Я полная дура. Он прав. Прав. Стыдно до опупения.
Пятнадцать минут мне хватает на то, чтобы почистить зубы, привести себя в подобие человека и одеться. Еще пятнадцать – чтобы найти ключи от квартиры. Опаздываю я катастрофически. Но даже если меня за это растерзает наш главнюк, даже если метеорит на землю упадет и разнесет к чертям мою тупую голову, я ни за что не сяду в машину к этому гризли. Нам слишком тесно с ним в огромном джипе. Выглядываю в окно. Не проскочить мимо. Машина стоит прямо у входа в подъезд, агрессивно мигая фарами. Паразит предусмотрительный. До кухни иду, как будто мне к ногам привязали гири. Балкон, пожарная лестница, торец дома. Ну да. Угловая у меня квартира, не айс, но все же лучше, чем жить в одном огромном доме моих пращуров, которых лучше на расстоянии любить крепко и уважать. Пятый этаж не так высоко, но я едва сдерживаю вопль радости, чувствуя под ногами твердь земную. Еще немного. Бросок по пересеченной местности, метров пятьсот и я на автобусной остановке. Я тебя сделал, Милосский. Точнее, я просто сбежала, чтобы не смотреть в глаза своей совести. Красивые глаза, цвета стали. Так, стоп, а почему он без трусов был?
Глава 7
Матвей Милосский
Сорок минут. Я потерял сорок минут своего времени, стоящего как крыло самолета.
– Врачиху ищешь? – высунулась из квартир напротив той, в которую я провел сегодняшнюю ночь, бабуська, похожая на чесоточного серебристого пуделя. – Так энто, она дома то не принимат. Я к ей как-то стукнулася, говорю, доча смеряй мне давление. Так она мене послала знашь куда?
– На хер? – морщусь. Чертова таблетка аспирина, которую мне выписала с утра вредная «врачиха», определенно скончалась в конвульсиях в кофе, больше похожем на адский гудрон из грешников.
– В поликлинику, – удивленно хлопает бесцветными глазками мумия. – Энто, Милок, сбегла она. Я давеча стала птичкав кормить, сальце им на окошко вывешиваю, жалко тварей. Тоже ведь душу носят, – пустилась в размышления бабка.
– Ближе к делу, – прорычал я, борясь с дурнотой, вызванной бурной ночью и иррациональностью происходящего «таперича». Оказывается мелкие бабы очень тяжелые. И у меня, закаленного спортзалами, сейчас страшно ноет спина, и мышцы во всем организме, словно я таскал штангу.
– А ты мне чивой? – вдруг оживилась бабка. – За бесплатно слова больше не молвлю. Вот те крест. А вдруг ты маньяк? Завтрива найдут эту поганку в мешке, на части разгрызенную, а я бойси.
– Значит, если заплачу вам, то можно девку шлепнуть и расчленить? – начинаю я заводиться. – А если я тебя сейчас, старая заколбашу? За бесплатно? Ты об этом не думала?
– Тю, кому я нужна то? Толку с меня табе. Ни сиськи, ни письки, перхоть одна. Скука. То ли дело ведьма молода. Кровь с молоком.
Точно, кровь с коньяком только. Молоко у этой заразы в холодильнике отсутствует как класс. И все остальные продукты тоже, кроме целого ящика мерзких коробок с дешевыми конфетами.
– Ты энто, слышь, гаманок-то доставай, покуда я орать не начала. Я знашь как ору-то. Всю хибару на уши поставлю. Так потом тебя кажна собака в райное будет узнавать. Слушай, а я тебя ведь видала гдей-то. Ох, склероз проклятай. Может в телевизоре тебя показывали, в дежурной части? Тама часто Чикатил то всяких ищуть.
Я лезу в краман. Даже не злюсь уже. Мне становится смешно. Бабка, скорее всего и вправду видела меня по ящику. Только в другой передаче. Крупная купюра перекочевывает из моих пальцев в цепкую ручонку старушки, глаза которой радостно разгораются. Черт, вот зачем мне этот абстракционизм? Надо было просто уехать. Подписать договор и прямо сегодня свалить из этого проклятого всеми богами, города.
– В окно она улетела. Вот те крест. На пулесос села, и вжих. Прямо как в кине. Я вчерась смотрела, тама три ведьмы детей воровали, вот… А врачиха энта через задний двор утекла. Поди на автобус побегла. Минут десять уж как.
Я больше не слушаю фантастический бред старухи. Молча разворачиваюсь и иду к лестнице. Пора заканчивать этот идиотизм. Меня ждут дела в Москве. Через час я куплю гребаный завод, сяду в машину и на хрен забуду чертову бабу. То, что произошло в этой дыре, станется в этой дыре.
А сейчас… Сейчас я хочу кофе, огненный душ, яичницу с беконом и назад свою размеренную жизнь, где я король мира. Где нет ядовитой очкастой пигалицы, бесстрашной и судя по всему бессмертной. Которую я тоже, до чертиков хочу.
Сажусь в машину, уже снова собой. Человеком, который сделал себя сам. Жестким, здравомыслящим, бессердечным. Так проще и легче жить. В гармонии с собой. Телефон звонит в кармане, как раз, когда я выруливаю из убогого двора облезлой хрущебы. Этот мир не мой. Я так старался выбраться из этого убожества, не для того, чтобы вернуться и сойти с ума. Меня ждут дома, там где я король. Сука, я снова себя обманываю. Меня там никто не ждет. Меня там все боятся и ненавидят. И до сегодняшней ночи я думал, что мне это нравится, и что я самый счастливый в мире человек. Так что изменилось?
– Ну, – рычу в трубку. Я злюсь на себя и на весь свет. Часы на приборной панели показывают девять тридцать семь. У меня встреча меньше чем через час. Я никогда не опаздываю на деловые подписания. Никогда.
– Матвей Дионисович, ваши Топ менеджеры собрались в конференц-зале. Ждут совещание уже полчаса, – несется мне в ухо мелодичный голос Лиды, моей помощницы. – У вас все в порядке? Обычно вы никогда не опаздываете. Может все-таки прислать охрану?
Не в порядке. У меня все совсем не в порядке. Этот город словно вампир, сжирает меня изнутри. И ни одна охрана не справится с этой злой сущностью. У меня не в порядке все с тех пор, как я тут появился. И это отчество, выдуманное чертовым директором детдома, я ненавижу. У нас всех были такие отчества – Зевсович, Арестович, Аидович, Олимпиевич. Мне больше всех повезло. Мне дали самое звучное имя, в честь бога вина и веселья. Затейник был наш директор, этого бога уважал больше всех. И теперь я не в порядке, потому что схожу с ума, по всей видимости. Этот город… Чертов город.
– Все хорошо у меня. Опупенно. Не надо охрану. Дармоедам скажи этим, Топам моим, пусть расходятся, сегодня кина не будет. И это… Слушай, мне нужен торт.
– Опупенно? Торт? – удивленно переспрашивает Лилия. Хотя, она давно уже привыкла к моим закидонам.
– Эклерный, три шоколада, – ой, блядь, что я творю? Меня словно кто-то дергает за нитки, как марионетку. Клоун на веревочке, сука.
– Когда?
– Сегодня, к пяти вечера. И это, слушай, какие цветы нравятся еврейским старым гинекологам? Гвоздики?
– Вы точно в порядке? – с подозрением интересуется нахальная баба. – Старый гинеколог то хоть женщина? Слушайте, а вы же…
– Уволю.
– Астры.
– Значит букет мне тоже организуй. Пришлешь в гостиницу все. Я сегодня иду в гости.
– Вы? В гости? – явно рассуждает сейчас секретутука, кого ко мне отправить, охрану или все же психиатра. – Из Дубая торт не успеет. Из Парижа, тоже вряд ли, но я попробую. Вы не против Московской кондитерской? Это на случай форс-мажора, – надо же, озадачил ледяную бабу. – Кстати, ваш транш детскому дому номер пятьдесят четыре получен. Смета на строительство нового корпуса составлена. Я уже отдала ее нашим специалистам. Работы начнутся послезавтра. Кстати, благотворительный фонд ваш вчера получил премию. Звонили из администрации президента. И еще, через полчаса у вас подписание договора.
– Без соплей, как на льду, – хмыкаю я с видом идиота. Чертова Венера все-таки свела меня с ума. Я и вправду никогда не пропускал совещаний. И еще, я никогда не хожу в гости туда, где не вижу выгоды. Что-то странное со мной происходит, иррациональное. Это пугает, выбрасывает в кровь тонны адреналина. Но я себя чувствую живым, впервые за много лет.
– Что?
– Перенеси сделку, – приказываю я, разворачивая тяжелый джип, прямо посреди оживленной дороги. – На через час.
– Что-то случилось? – Лилия явно слышит недовольные клаксоны, гудящие снаружи. Я нарушаю все мыслимые правила. Мои и дорожного движения.
– Ничего. Пусть понервничают. В конце концов, деньги нужны не мне. – А мне срочно надо в больницу, я обещал накатать телегу, – рычу я и нажимаю отбой.
Хочешь поиграть. Венера? Что ж. Давай. Я сильный соперник. И я скручу тебя в бараний рог, а потом… Да не знаю я что потом. Просто очень не люблю, когда от меня сбегают чертовы мелкие писькины доктора.
Глава 8
Венера
Розы. Огромный букет бордовых, почти черных, роз, распространяющих удушливый солоноватый аромат. Это первое, что я вижу ввалившись в кабинет за три минуты до начала приема. Летучку утреннюю я пропустила. Автобус сломался, не доехав до больницы имени Григория Хаусова почти три остановки. Короче, «шикарно» начавшийся день, не мог не продолжиться еще более «восхитительно». А впереди еще…
– Венера Карловна, вас Вазген Арменакович искал, – докладывает мне Наташа, пока я, пыхтя, натягиваю на себя униформу.
– Я вижу, – черт, на столе перетянутая атласной лентой коробка дорогих духов. Аромат не мой – восточный, слишком тяжелый. Я это знаю, потому что совсем недавно приобретала парфюм, и для себя отметила никогда не покупать именно эту композицию. Васятка решил зайти с козырей. И как всегда не угадал. – Запускай первого страдальца.
– Но Вазген…
– Наташа, пациенты у нас первостепенны, – очень хочется кофе. Не того жидкого дерьма, которым я угощала сегодня утром в своей кухне заплутавшего олигарха. А крепкого, черного, как мои мечты о собственной семье, горького эспрессо. – И еще, у меня к тебе просьба, вот это вот, – киваю на пафосный букет, раздражающий меня до зубовного скрежета, – убери.
– Но…
– Да откуда я знаю куда? В помойку. Хотя…
– Венера Карловна, красоту такую? Жалко, – вздыхает Наташа. Да, она права. Цветы не виноваты. Они просто цветы. Хотя я и не люблю розы, особенно такого траурного колора. А человек, подаривший мне их, не любит меня. Все просто.
– Жалко. Ладно, я их потом… – «сломаю об пучеглазую рожу прелюбодея». Ну, такие мысли бродят в моей похмельной голове. И еще мысли о бесштанном красавце… Тьфу ты. Надо отвлечься. – Зови. Кто там у нас первый.
– Буханкин опять, – морщит лоб медсестра. Я нервно хихикнув, начинаю натягивать вторую пару перчаток. Буханкин у нас постоянный клиент. Цвет венерологической элиты. Золотой медалист.
– Что, Буханкин, марджоб? Отгадай загадку, – хмыкаю я, глядя на просачивающегося в кабинет, хлипкого мужика. Не дает никто нормальный бедолаге. А особы, которые соглашаются на акт страсти, чаще дамы с не высокой социальной ответственностью и соответствующим ценником.
– Это, ну, эт самое… Венера Карловна, может сначала осмотр и укольчик?
– Э нет, Дон Жуан. Загадка сначала. «У какого молодца, лихо капает с конца?» – что там его осматривать то? Все и так ясно, даже без мазка и крови. Достаточно посмотреть на коньюктивитную физиономию сластолюбца, и руку, засунутую в брючный карман, постоянно живущую жизнью карманного бильярдиста.
– У меня? – уныло выдыхает Буханкин, снова начиная чесаться.
– У чайника, Буханкин. А у тебя когда-нибудь конец отсохнет и отвалится, ну или нос, как повезет. Если ты, конечно, не хватанешь от своей обоже, что-то посерьезнее триппера, гонореи по-научному, запомни, Буханкин. У тебя форма в этот раз торпидная. Придется класть тебя в стационар. Снимай штаны…
– Розы у вас красивые, – заискивающе хрипит совсем не испугавшийся дурак. – Если их ободрать, можно романтик устроить. Ванную например, или кровать лепестками украсить.
– Да ты романтик, – меня душит смех. Но идея гонорее носителя вполне себе ничего. Рабочая идея.
Осмотр занимает не много времени. Диагноз не подлежит сомнению, можно было даже не брать мазок. Но… Буханкину полезно помучиться немного. Я выдыхаю, когда он кланяясь в пояс выползает из моего кабинета.
– Полис и личные вещи не забудь, – кричит ему вслед Наталья. Зря. Не ляжет в больницу Буханкин.
Смотрю на часы. До казни осталось всего ничего. Всего шесть часов. А у меня ни торта, ни любимых бабулиных астр. Дожить бы до обеда, хотя бы.
Лепестки с роз обдираются легко, даже эффект антистресс присутствует в этом действе. Наташа молча заполняет истории болезней, никак не комментируя моего безумия. Сто роз. Да уж, не поскупился «недожених», и количество четное, блеск.
– Коробка есть у нас какая-нибудь? – прерываю я затянувшееся молчание.
– Есть, от уретральных зондов, – класс. Лучше не придумаешь.
– Самое оно, – улыбаюсь я людоедски. – Тащи. И молоток.
– Молоток то вам зачем? – испуганно спрашивает Наташа, смотрит на меня подозрительно. – Слушайте. Я не знаю, что у вас с Вазгеном произошло, но убивать его молотком…
– Окстись, Наташа. Если бы я хотела его убить, я бы ему приготовила лазанью. Молоток не эстетично и грязно. А после моей стряпни он в гробу бы выглядел просто уснувшим. Ну, может язык бы вправлять пришлось. Но это фигня. Романтик я устраивать буду, как Буханкин завещал, – сваливаю лепестки в коробку, туда же кладу хрустальный флакон, воняющий амброй, тяжелыми специями и корицей. Тошнота становится невыносимой, да, прокапаться бы не мешало. Хотя, какой смысл? Жить мне осталось, от силы часа четыре. А вот кабинет придется проветривать месяц, но это уже не моя забота будет. Я то паду смертью храбрых. Меня до смерти залюбят и задушат жалостью и заботой родственники на сегодняшнем суаре.
Тонкий хрусталь рассыпается моментально, с одного удара.
– Ой, – тонко выдыхает Наталья, когда я закрываю коробку, налюбовавшись вдосталь делом своих обветренных рук. На столе разрывается телефон.
– Венера, зайди ко мне, – голос Вазгена меня бесит сегодня даже больше чем вчера. – Срочно.
– Я за кофе собиралась. У меня еще три пациента по записи, две кожных пробы и обеденный перерыв. Потом загляну. Я не соскучилась.
– Я сказал, что это срочно, – рычит женишок. Да что он там возомнил себе? Думал, купил меня подарками, и я спелой грушей к его копытам свалюсь? Ну ладно, срочно, так срочно. Сам напросился.
– Может не надо? – бедная Наташа. У нее все в жизни размерено и спокойно: дом, семья, работа. Она не просыпается голой в кровати с пациентом венеролога, не застает жениха в кровати со шлюшкой, не лазит по пожарным лестницам. Ей скучно. И я ей до чертиков завидую.
До кабинета зав. отделения всего пол коридора. Но это расстояние кажется мне «Зеленой милей». Пустой живот урчит зло, как голодный цепной пес, его не обманула чашка кофе. Да я и сама скоро начну бросаться на людей. Вот почему так? Почему именно мне всегда попадаются подонки и мудаки? Почему все мои подруги давно перестали мне быть подругами. У нас нет с ними общих тем, точек соприкосновения. Все их разговоры вертятся вокруг того, как покакал их малыш, и как «обкакался» в очередной раз их муж, подарив не сумку от Луи Вуитон на восьмое марта, а соковыжималку. Муж. У них он хотя бы есть. И я, черт возьми себя жалею сейчас. Потому что мне всего этого не светит, ни в ближайшей перспективе, ни в долгосрочной.
Толкаю знакомую дверь, не постучав.
– Вызывали? – Вазген поднимается мне навстречу. Как всегда, брутален и собран. – Только быстро, Вазген Арменакович. Если вы по поводу вчерашнего, то мне плевать.
– Венера Карловна… – ого, какой официоз. Надо же. Только глаза у него странно бегают. И щека дергается. А я ничего вокруг не вижу, кроме его блудливой морды. И даже не злость во мне кипит, а лава из ярости и обиды. – Наши с вами личные взаимоотношения мы выясним вне стен лечебного учреждения.
– Правда? И ты поэтому мне сегодня приволок веник и вонючку в кабинет? Не пришел сам, не извинился. Не умолял меня простить. А просто решил откупиться. Козел ты, Вася…
– Венера, угомонись, – рычит начальник. Куда там, меня несет по кочкам, как горячую абиссинскую кобылу цвета «изабелла». – На тебя жалоба поступила. Я тебя вызвал.
– Ах ты… Мстишь? Мелко так? За свой косяк? Знаешь на чем я вертела жалобу какого то хмыря с капелью и тебя?
– Ты… Ах ты. Ты понимаешь, что я тебя… по статье… Пробкой, – довела таки красавца. Только дым не идет у него из ноздрей. Господи, я чуть было не согласилась выйти за него замуж.
– Руки, – рычу я, коробка в руках становится неподъемной. Выворачиваюсь из захвата сильных рук и со всей силы бросаю чертов «романтик» в голову этого наглого бабуина.
– Браво. Вот это я понимаю. Теплые дружеские отношения в коллективе, – слышу я насмешливый голос несущийся из недр кабинета зав. отделения, куда я даже не посмотрела, увлекшись местью. Голос и злопки. Он рукоплещет, что ли? Милосский, какого… – Класс. Не зря я приехал. Так жэто ваш жених, Венера Карловна? Вы рассказали ему уже, что сегодня ночью…
– Ты… Ты… – аж задыхаюсь от ярости. Жаль, что большую часть я выплеснула на Вазгена, который вертится на месте сейчас, по новой традиции, трет глаза. Черт, духи… Похож мой женишок теперь на купидона, весь в подвявших розовых лепестках, в шевелюре осколок флакона, балахон белый, как крылья развевается. Лук бы ему в лапу, и сходство было бы полным.
– Да, тот самый хмырь. На чем ты меня вертела, кстати? Я же обещал, что накатаю телегу, – хмыкает чертов мерзавец., глядя мне прямо в глаза. – И еще, я не люблю, когда меня заставляют ждать. Я сидел у подъезда сорок минут. Потом имел разговор с бабкой. Которая сказала, что вы ведьма и улетели на «пулесосе». Жаль я не видел.