Без пяти минут полдень

Говорящие

Они говорили с ней.

Это произошло не сразу, как они сами после выразились: она не была готова. Это случилось постепенно. Сначала она начала различать в тишине коридоров и залов музея тихий, смущённый шёпот, скорее походивший на сухой шелест скудной листвы на деревьях в ноябре. Затем отдельные слова достигали её сознания, а после и целые фразы.

И вот пришёл тот день, когда с ней заговорили впервые, обратились именно к ней. А дальше, как случается в больших дворцах, слухи и сарафанное радио разнесли по галерее весть о ней – Говорящей с ними.

Наверное, всё потому, что она так и не смогла отказаться от Чуда, не дала себе отречься от волшебства, с которым вошла в этот мир. Сам мир каждодневно зарывал, топтал, вырубал и сжигал всеми силами любой отголосок магии, словно не мог допустить мысли о подобном соседстве.

Она никому не сказала, не посвятила в своё открытие, да ей бы не поверили. Говорящие с ней признались, что она первая за несколько сотен лет, кто их слышит, а, главное, отвечает. Другие видят лишь картинки – контуры, очертания, мазки, но не далее того. Жизнь ускользает от их взора.

Её любимицей стала «Девушка с клеткой». Эта необычная картина обрела жизнь в конце 20-х годов прошлого столетия, но краски на полотне по-прежнему хранили сочность бирюзы и охряных росчерков. Безусловная красавица – госпожа картины – гордо стояла у забранных цветастых кулис, с закрытыми глазами, о цвете коих оставались догадки. Голову причудливым тюрбаном венчала вытянутая клетка с кенаром, частично накрытая полосатой накидкой.

О чём же могла думать загадочная безымянная красотка в экзотическом головном уборе?

– Если, по правде, сказать, ни о чём.

Чуть кокетливый, с еле уловимой ноткой каприза, приятный голосок раздался со стороны бирюзово-охряного полотна.

– Почему-то каждому, кто подходит и пялится на меня, необходимо убедить себя самого, что я непременно о чём-то размышляю, либо мечтаю, или грущу. Но вы-то, вы, голубушка, так не думаете?

– О нет, – тихонько, шёпотом, чтобы в соседнем зале не услышали её, отозвалась она, смотритель музея. – Я просто любовалась вашей чудной птицей и переливами занавеса. Только и всего.

– Знаете, вас послало провидение не иначе, – шевелились карминово-красные губы персонажа старой картины. – Вы одна не смотрите взглядом оценщика. Это бр-р-р, как неприятно. Вас все зовут Лерией. Но имени такого мне не известно. Это же сокращение?

– Вы правы. По правде меня зовут Калерия, а Лерия – сокращение, звучащее более импозантно что ли, – произнесла Лерия, беспокойно при том щипая края форменного жилета.

– Что вы, милочка, Калерия – вот это авантажно и не затёрто. Пользуйтесь полным именем, не теряйте из него ни единой буквы и не позволяйте другим подобных потерь, – наставительно заявила Девушка с клеткой. Так странно, в отличие от неё, кенар не издавал ни звука.

– Хорошо, – тут же согласилась Лерия, которая стала Калерией. – А почему ваша птица молчит? У неё должно быть прелестный голос.

Если кенар молчал, то его хозяйка, голова которой служила пьедесталом для клети, ни разу не распахнула молочных век, цвет глаз так и оставался загадкой. Спросить же о них было как-то неловко.

– Могу ли я вам откровенно излить душу? – неожиданно дама с клетчатой короной поддалась вперёд, кенар замахал крылышками, но удержался на раскачавшейся жёрдочке. – В этом зале меня никто не понимает. Совершенно никто.

– Ну конечно, мы же рабочий класс – жёлтая кость, не то, что некоторые, – проворчал позади шушукавшихся мрачный мужской голос, молодой, с хрипотцой.

Калерия обернулась. На противоположной стене на тросах висел портрет рабочего, ткача. На тёмном фоне чёткими мазками значилась голова на крепкой шее, да частично проступали плечи. Красивое мужественное лицо, правда, глаза какие-то грустные, задумчивые.

– Снова вы! – разражено воскликнула Девушка, явно обращаясь к молодому Ткачу. – Между прочим, неприлично встревать в чужой разговор.

– Между прочим, ты тут, гражданка, не одна висишь, – назидательно констатировал Ткач. – Здесь рабочий класс представлен. А ты тут по ошибке. Артисточка!

– Что?! Да я работник театра, между прочим. Ведущая актриса, да-да. Да спектакли с моим участием удостаивал вниманием сам Председатель Совета народных комиссаров СССР!

– Вот актриса! – не поверив весомому аргументу, буркнул мужской портрет рабочего. – Я сейчас тоже могу много чего сказать. Но не буду, потому что не вру.

– И я не вру! – в ужасе от неверия и что её обвиняют во лжи, Девушка обратилась к доверенному собеседнику – Говорящей. – Калерия, вы-то хоть мне верите? Он действительно посещал спектакли с моим участием, и аплодировал стоя, когда падал занавес! Ей богу!

– Эй! Бога тут не примешивай, – перебил обидчивую оппонентку Ткач. – Ты ж в стране какой? В стране пролетариата! Нету никаких богов: их всех за компанию с попами свергли и сожгли.

– Господа, а давайте не будем о религии и театрах, – раздался другой мужской голос, мягкий, тягучий. – Есть столько вещей на свете, о которых говорить и приятно, и не опасно.

Калерия невольно направила взгляд на восточную стену: этот портрет многих не оставлял равнодушными. С коричневатого фона взирал франтоватый подтянутый молодой мужчина в очках. На голове элегантно сидела шляпа с щёгольским заломом, шею облегало кашне оливкового оттенка. А взгляд! Ничего подобного и шикарнее этого Лерия не встречала. Щепоть снисхождения, горсть вальяжности и полутон иронии в глубине тёмных проницательных глаз. И при всём этом столько тактичности и интеллигентности.

– О! Кто к нам присоединился! Гражданин Художник собственной персоной, – оживился Ткач, Калерия тут же усомнилась: в хорошую ли сторону? – И о чём же ты предлагаешь гутарить? О твоёй мазне?

– Зря вы так, – выступила в защиту художника, подписанного как автопортрет Р. Фалька, Девушка. – Нас с вами, между прочим, изобразили художники. Если бы не они, нас бы тут не было.

– Сударыня, вы совершенно правы, – мягко откликнулся Автопортрет. Его губы благодарно улыбнулись. – Искусство творит чудеса, и мы тому пример, – и обратился уже к Говорящей. – Вы согласны, сударыня? Кажется, вас зовут Калерией?

Отчего-то смотритель засмущалась, но согласно кивнула головой.

Ткач что-то пробурчал про буржуазию и её прихвостней-интеллигентов, и девушке захотелось переменить тему, а потому она набралась смелости и задала давно терзавший её вопрос:

– Товарищ Ткач, я всё смотрю на вас, смотрю. У вас такой грустный и задумчивый взгляд. Отчего так? Что вас томит?

К её удивлению рабочий вздохнул и скосил глаза куда-то чуть в сторону, за спину Калерии. Она обернулась, как раз там во всю стену и весь свой рост на подножке электрокара стояла девушка. Нежная, стройная, в платье небесного цвета, в сиреневой косынке, повязанной поверх головы. Эта работница, точно, кого-то высматривала позади себя. И тут до Калерии дошло: Откатчица, именно так звалось полотно, изливавшее на мир нежные пастельные оттенки зелёного, голубого и бежевого, искала глазами его. На изгибе чувственных губ таилась улыбка, предназначавшаяся только ему. Увы, лишь улыбку они и могли позволить.

– Ваня, Ванечка, – ласковое послание отделилось от огромного, наполненного солнечным светом полотна, и через зал долетело к портрету с печальным Ткачом. – Я так скучаю! Я так хочу, чтобы мы были рядом, на одной картине. Ох!

– Теперь понятно, гражданка? – без сантиментов изрёк рабочий.

– Извините, – пробубнила вконец смутившаяся Калерия и отошла назад к Девушке.

Тотчас же на всех стенах портретные изображения принялись беззастенчиво общаться в полные голоса. Одни предпочитали беседу в пределах своей рамы, другие бойко толковали с соседями, иные – перекликались, подобно Откатчице с Ткачом. И столько эмоций, тем, многоголосий наполнили небольшой зал собою, как аквариум наполняется водой, что Калерия вконец оробела и вжалась в стул, стоявший аккурат рядышком с Девушкой.

И ещё такая странность: день в разгаре, музей открыт, посетители ходят в соседних залах, но никто из коллег никак не реагирует на шум в её зале.

Молчала только Девушка с клеткой.

– Вы, кажется, о чём-то хотели мне сказать, – решила напомнить Лерия красавице о прерванной беседе.

– Ах да, – оживился алый ротик Девушки. – Я что хотела сказать… эти мужчины и женщины, они приходят и смотрят, но ведь никакого почтения же! Дамы в рваных штанах или, пардон, в коротких юбках. А мужчины? В майке и семейных трусах! А на ногах что? Пляжные шлёпки! Мужчина должен выглядеть джентльменом – в отглаженных брюках, чистой рубашке и, быть может, при галстуке. Вот это я понимаю. Меня удручает внешний облик дам и их кавалеров.

– Ничего не поделаешь, – поддержала одна девушка другую, правда, изумившись, как та, что с клеткой на голове, при её-то закрытых глазах что-то может видеть. – Современная концепция. Нравы, мода и всё прочее.

Девушка снова молчала. Смотритель взирала на неё исподлобья и всё никак не решалась задать тот самый вопрос, боясь опять угодить впросак.

– Вы о чём-то хотите узнать, голубушка, – вдруг заметила Девушка, словно читая мысли соседки. – Почему же не озвучить свой вопрос?

– Мне, право, неудобно, – замялась Калерия и снова принялась терзать пальцами полы жилета. – Всякий раз, смотря на вас, мучаюсь догадкой: какой же цвет у ваших глаз? Мне почему-то думается, что зелёный, но может быть…

– Так именно этого вам желается знать? – оборвала домысел Девушка странным бесстрастным голосом.

– Ну да.

– Что ж, пусть будет так! – торжественно и как-то зловеще прозвучало обещание с бирюзово-охряной картины.

Что-то внутри Калерии дрогнуло, предчувствие говорило: не вздумай смотреть. Но любопытство-то вопило: ещё как надо!

Разом смолкли все персонажи полотен. Она ощутила их взгляды на себе, тревожные, но вместе с тем, жадно ловившие каждую секунду её жизни. Затем она скорее ощутила, нежели расслышала их прямой и чёткий совет: Не смотри! Закрой глаза!

Но, увы, стало поздно.

Как в замедленной съёмке сомкнутые молочные веки Девушки начали подниматься. Когда они полностью взлетели наверх, Калерия, наконец, увидела. Никаких глаз не было в помине, лишь белые, леденящие смертью дыры. И они затягивали Говорящую. Она и не заметила, как слетела со стула и припала к зеленоватой с позолотой раме. Белые, обжигающие лютой стужей глазницы цепко держали её. Девушка с клеткой скалилась улыбкой хищника, заарканившего желанную добычу, чью волю парализовала пустота слепых глаз. И тогда кенар неистово заголосил.

Внезапно Калерия оказалась в центре зала. Портреты больше не предостерегали, они вдруг принялись отделяться от своих тюрем-полотен, вылезали за пределы тесных рам, и зрелище оказалось выше разума смотрителя. Там, где художники остановили полёт мысли и кисти, противоестественная сила дорисовала всё необходимое на свой лад – костляво, вычурно, криво. Творения ползли, ковыляли, подпрыгивали, как лягушки. Все, кроме Откатчицы, которой повезло родиться цельной. Зал до краёв наполнился запахом масляной краски. Калерия закрыла глаза руками, надеясь хоть так отгородиться от фантасмагоричной реальности.

Они приближались к Калерии и требовали одного:

– Говори! Говори с нами! Поговори! Ты должна говорить!

Кто-то ухватился за хлястик жилета, дёргая и призывая:

– Очнись, Лерия! Говорящая, открой глаза и проснись…

– Проснись!

Калерия вскрикнула, дёрнулась, чтобы вырваться из той хватки и … упала со стула.

– Ну вот, испугалась? Сильно ушиблась?

Рядом стояла смотритель из соседнего зала. Она подала растерявшейся девушке руку.

– Ты уснула и снова говорила во сне. Это уже не первый раз, Лерия. Я услышала, как ты закричала и поспешила, пока никто из посетителей тебя не застал в таком состоянии. Не хотелось бы потом, чтобы на собрании нам всем из-за твоих кошмаров устроили разнос. Ты что, поздно ложишься, что не высыпаешься?

– Я… нет, высыпаюсь… просто они говорили, – вяло, спросонья оправдывалась Калерия, видя, что объяснять – пустое дело.

Изувеченные персонажи картин были на положенных им местах, немые и недвижные. В зале царила тишина.

– Значит, так, подруга: бери себя в руки. Никаких снов, тем более с криками, – предупредила соседка и ушла в свой зал.

Так, значит, всё это был лишь сон, кошмарный, но сон. Она вовсе не Говорящая.

Это открытие её немножечко разочаровало, но вспомнив финал сна, облегчение пришло на смену.

На другой день Калерию отрядили в другой зал, где царила совершенно иная эпоха – с героями в париках и помпезных золочёных нарядах. В первые часы ничего такого не происходило, но затем она различила сухой шёпот, затем слова, которые вскоре выстроились в длинные высокопарные фразы. Весть о Говорящей достигла и этих краев.

Гостинцы из отпуска

Она давно не была здесь. Четыре года казались ей уже веками, четырьмя далёкими столетиями, разделявшими «тот» Питер и этот.

Глаша приехала не одна, с мамой. Людмила Владимировна охотно дала согласие, если не сказать больше – выступила «за» всеми руками и ногами. Лишь бы сбежать из родного города пусть даже на неделю, забыть на семь безмятежных дней суету рабочих будней, отдохнуть от надоевшего и временами нестерпимо сварливого зудежа супруга-пенсионера. А Глаша? А она просто соскучилась по милому сердцу граду Петра и жаждала скорейшего свидания с ним.

И вот их путешествие началось с отбытием от местной станции в двухэтажном вагоне поезда, в купе на первом этаже. Глаша, конечно же, забралась на верхнюю полку, с кряхтением и чертыханием, потому что свет выключили двое других пассажиров, залёгших ранее, в Москве. Позже выяснилось: соседи оба мужеского пола, только один – русский, другой – китаец. Ещё позднее за стенкой кто-то протяжно, с надрывом принялся храпеть, да так, что перегородка дрожала. Шуму подбавляли поездные колеса: те с лязгом и воем давили металл рельс – это временами заглушало застеночный храп, изгоняя его, словно беса из одержимого, но спасительного сна не подгоняло.

Утром выяснился ещё один факт: весь вагон в два этажа был забит китайцами, стремившимися, как и Глаша с мамой, в славный Санкт-Петербург. Не то чтобы Глаша что-то имела против этой восточной нации, но всё же ощущала небольшую сумятицу. Словно ты не в своей стране, и поезд мчит тебя по китайским провинциям в глубь, всё дальше от российских просторов и русского языка. Но это сразу прошло, когда двухэтажный лайнер встал в порту Московского вокзала и пассажиры, как довольные пингвины, выбрались на перрон. Сравнение с пингвинами показалось Глаше очень даже удачным, на дворе октябрь, прохладный, с дождями и ночными заморозками, отчего люди кутались в пуховики и вязаные шапки с шарфами.

И они, Глаша и мама, с дорожными сумками, как два косолапых пингвина, которых укачало от тряски в вагоне, направились в отель, номер в котором был забронирован заранее.

Уже лёжа на кровати в номере, спустя пару часов, и бодро щебеча с Людмилой Владимировной, довольной комнатой с высоченным потолком и всеми удобствами, необходимыми при временном проживании, девушка поймала себя на крохотной мысли. Даже не мысли, а зародыше таковой. Ведь Глаша бывала в Питере уже четыре раза до сего дня: один – в далёкой поездке школьным классом, второй – с подругой лет десять назад и два крайних – четыре тому года. И все поездки те пришлись либо на раннюю весну, либо на позднюю осень. Какой-то заколдованный круг получается, точно проклятие: не бывать тебе в Петербурге летом и баста! А зимой? А оно ей надо зимой? То-то.

Нет, даже в октябрьской палитре есть своя чарующая прелесть, размышляла Глаша, выглянув в окно, – то выходило в типичный для петербургских дворов «колодец», тихий, топящий все городские звуки в водах своих. Естественно, никакой растительности в таком дворике нет, ну и что, всё равно – романтика советских времён.

Первый день дался с боем. Это выяснилось ближе к вечеру, когда дочь и мать дали по набережной Фонтанки кругаля, да такого, что пятки горели. Людмила Владимировна пошутила, мол, дочь её загоняет до немочи по питерским улицам, лишь бы побольше насмотреть.

Но на следующее утро мать была как огурчик: крепкая и бодрая. Памятуя её вчерашний кислый вид на последнем километре, Глаша сократила вдвое намеченный маршрут, и после аппетитного завтрака обе выбрались на улицу.

С погодой не то чтобы везло, фартило. Далеко, в родном городке, лило без продыху, а Питер бодрился ненастными облаками, которые мирно себе текли по небесному руслу, лишь изредка роняя тщедушную морось.

С каждым шагом, с каждым переулком, проспектом, проездом город затягивал не спеша прогуливающихся дам. Наверное, он как бог – молодой и бравурный и, уж точно, не выпендрёжник, в сравнении со столицей, та уж старая перечница подле него выйдет. И этот город-бог с любого, кто ступал на его землю, брал дань, без спросу, не зримо. Частичку души. Она, частичка, навеки вечные оставалась там – на тротуарах, на булыжниках мостовых, на лепных фасадах домов, в воздухе. А прореху коварный бог заполнял тихой, ласковой грустью, дремлющей тоской, что гнала назад в Петербург любого, кто хоть раз его воочию лицезрел. И не знала душа насыщения, и тихонько стенала, когда покидала земли молодого божества.

Память – подсказчик души. Кто-то помнил сдобные, лакомые запахи пекарен на Невском. Кому-то в родном городке не доставало сырого ленинградского ветра с примесью Балтики. И всякий раз, вороша запылённое воспоминание в закоулках души, всяк вздыхал, тихо и не заметно для себя, и сладостная грусть окутывала, правда, недолго всплывавшие мысленные образы.

Наверное, эта тоска и призвала Глашу с мамой. Питер был их гамельнским крысоловом, только звук его дудочки тянулся памятью сквозь года.

На третий день проживания Глафира и Людмила Владимировна после недолгого плутания между двумя каналами выбрели к Екатерининскому саду, где в бронзе на высоком гранитном пьедестале во всём величии предстала пред ними самодержица в окружении сиятельных фаворитов. И что самое забавное – сколь ни старалась Глаша запечатлеть горделивый облик императрицы на свой фотоаппарат, капризная Фике не желала выходить на снимках, проступая тёмно-серым силуэтом, смурною, как небо над её городом. Странности с памятником не заканчивались: если день прояснялся, то солнце обязательно слепило позади венценосной дамы, а если мрачнело, то и тогда госпожа не благоволила стараниям Глаши.

Тогда-то, впервые Глафира и заприметила каштановое дерево, обходя в задумчивости неприступный памятник. Ещё зелёные с редким вкраплением желтизны листья издали привлекли её внимание. Длинные и вытянутые они таили меж собою драгоценности. Круглые, в колючках плоды уже достигли своего пика, выцвели до желтовато-оливкого оттенка и покидали материнские ветви. Но сокровищами были вовсе не они, а то, что с цветущей весны зрело внутри них.

Глаша пристально исследовала взглядом скамейки, вокруг которых тут и там валялись половинки расколовшихся «ежей»: все пустые, ни одного орешка. Отчего-то ей вдруг захотелось добыть хоть один зрелый каштан, пускай она и не собиралась его пускать в пищу или сажать в землю по приезду домой, дабы взрастить каштановое дерево. Чувство, свербящее и чарующее, охватило всё её естество: ей просто необходимо заполучить орех.

Несколько поколебавшись, Глаша ступила на зеленоватый с коротким ворсом газон, где, собственно, и царствовал раскидистый каштан. За листопадом в саду следили, но к полудню дерево успело прилично освободиться от созревшей одёжки, набросав вокруг себя приличный ковёр из жёлто-зелёной листвы. Тут и там лежали половинки расколовшихся щетинистых скорлуп. Глаша медленно водила глазами от одной половинки к другой – но все как один пустовали, орехи кто-то уже собрал.

Она уже уловила на языке кисловатый привкус разочарования, как вдруг за её спиной раздался характерный звук, который ни с чем не спутаешь: что-то упало, что-то совсем небольшое. Не успела она ещё сообразить, как перед самым её носом пролетел и упал к ногам созревший плод, раскололся надвое, представив её взору крупный тёмно-коричневый орех. Рука тут же потянулась к сокровищу и ухватила его. Сзади оказался ещё один, выкатившийся из материнского кокона с колючками. Он также удостоился особого внимания и места в кармане курки.

Глаша с восторгом продемонстрировала находки Людмиле Владимировне, та в свою очередь, пока дочь выискивала лучший ракурс вокруг бронзовой жеманной императрицы да хаживала по газонам сада, удобно устроилась на дальней скамье, став объектом внимания местных голубей. Позади скамейки на травке, точно стадо овец, расположились миролюбивые птахи, а некоторые, особо смелые, облюбовывали скамьи поблизости, нисколько не смущаясь присутствием людей на данных сидениях. Когда Глаша подошла к скамейке, на которой отдыхала мама, тройка голубиных смельчаков нагловато воззрилась на чужачку, распушившись в шарики по бокам от Людмилы Владимировны. За неимением удачного портрета хозяйки сада, Глафира тут же взамен нащёлкала несколько приемлемых – с голубями и мамой по центру. И удачно вышло, и после будет что вспомнить.

В тот же вечер и родилась та идея: вернуться снова в Екатерининский сад и добыть ещё орехов. Глаша посчитала, что каштановые орешки сгодятся на сувениры куда лучше, чем какие-то магниты на холодильники.

Через день они вновь прогуливались по Невскому и, проходя мимо сада, Глаша уговорила маму зайти туда ненадолго. Причин было две: новая попытка удачно поймать венценосный лик государыни и поискать свежие орехи под каштановым деревом. Бронзовая жеманница вновь упрямилась, и после шести снимков, Глаша сдалась и прямиком направилась к заветному дереву.

На этот раз охота вышла богаче, ей попалось три орешка, а четвертый, как в прошлый раз, упал к её ногам. Находки необычайно холодили ладонь, будто их до того продержали в холодильнике несколько часов. Но Глаша не замечала той странности, глянцевый тёмно-шоколадный оттенок ореховых оболочек с чёрными прожилками вконец очаровал её. Этот природный рисунок ей напоминал разводы на мраморном камне и восхитительный узор на спиле карельской берёзы.

И стоя под деревом, в его мягкой, зыбкой тени, она твёрдо пообещала себе, что привезёт каштаны домой и одарит ими друзей. Эта красота, а главное, жизнь внутри маслянисто-тёмной скорлупы, как нельзя лучше сойдёт в качестве гостинцев. Живая частичка Питера. Частичка, что если не полностью, то в большей мере заполнит ту прореху в душе, уймёт тоску по северному граду.

Выходя из-под просторного навеса ветвей каштана, Глаша мимолётом бросила прощальный взгляд в сторону мраморного пьедестала. То ли ей почудилось, то ли то была всего лишь игра теней и света, но горделивый взор Фике смягчился и утратил всякое высокомерие.

«Да у нас даже имена чем-то похожи», вежливо улыбнувшись в ответ царственной фигуре, подумала Глаша. В семье её никогда не называли полным именем, предпочитая короткое, но звучное обращение – Фира. Фике и Фира – в этом что-то такое да есть.

Голуби вновь отвлекли её недолгое раздумье и она, подняв со скамьи маму, направилась из сада, приложив руку к карману, где чуть заметно подрагивали каштановые гостинцы.

Детали

Когда я её встретил, на ней были чудны́е серьги. Треугольные, с розовой эмалью.

Позже я рассмотрел их лучше, это было изображение цветка – циннии. Она же называла его майорцом.

Во всём желала быть не такой, как все вокруг. Даже слова выговаривала странновато, меняя ударение, словно от того они звучали изысканнее или ярче.

Она мне напоминала такой цветок, который растёт в саду, но не в самом центре его, а где-нибудь у ограды, этакий сорванец, который того и ждёт, чтобы взор садовода отвернулся, и тогда можно рвануть на свободу. Взгляд её никогда долго не пребывал в покое, в нём тревога смешивалась с восторгом и глубокой задумчивостью, на смену которым приходила хитрая усмешка. Да и цвет глаз сложно было уловить: то ли каштановый, то ли оливковый – всё в зависимости от настроения. А как я говорил, изменение фронтов у неё происходило чересчур скоро.

Нет, она вовсе не была похожа на стрекозу или бабочку. Никакой легкомысленности во взгляде, тем более в движениях. Иной раз я полагал, что она родилась актрисой, но по случаю не догадалась податься на эту стезю, упустив театральное поприще. А ведь у неё были все задатки. А как её слушали, стоило ей начать говорить! Голос гипнотический. Наверное, всё дело в интонации, как у профессионального диктора.

И красоткой-то её не назвать. Среднего роста, крепенькая, сбитая такая, розовощёкая – кровь с молоком. Но волосы – это что-то! Длинные, медово-золотистые, чуть волнистые. Когда солнце касалось их, клянусь, волоски прямо искрились, словно отлитые из чистого золота. Так и хотелось их потрогать, ощутить солнечный блеск на пальцах.