Про жандарма Кузякина. Призрак на источниках

Глава 3

- Старая интриганка! - хмыкнув, поприветствовала Агриппину Ивановну Николлета.

Та не осталась в долгу и со сладкой улыбкой прошипела:

- Швабра лохматая!

Кузякин с большим интересом наблюдал. Между ними пробежала не просто брань, а что-то глубже - давняя, выстраданная близость, пронизанная общей болью. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах читалась не только привычная ехидство, но и тихая, затаенная грусть о жизнях, которые им пришлось оставить, о женщинах, которыми они могли бы стать, не будь на их плечах тяжелого груза чужой тайны.

- Ну и где тебя на этот раз угораздило? - спросила Николлета, и в ее голосе прозвучала усталая нота, словно они играли в эту опасную игру уже много десятилетий.

- Да там, на повороте у фикуса, - отмахнулась Агриппина, но в ее глазах мелькнула тень. – Уснула на ходу, наверное. Возраст.

- Возраст у нас у обеих, Рипа, а дури - только у тебя, - покачала головой Николлета, и в этом жесте была странная нежность.

Пантелей, глядя на этих двоих привычно анализировал. У госпожи Шаридаз оказался свой транспорт, на котором они домчались до лавки за 10 минут. Она задала пару вопросов, вручила банку с мазью и сама села на козлы. Ипполит покорно бежал сзади, привязанный к карете. Неслись они знатно, но Пантелея не оставляло ощущение, что добирались они какими-то другими путями, скорее даже тропами. Каждая ямка, каждый бугорок, коих было предостаточно, он ощутил своим филеем. Теперь указанная часть тела мстительно ныла.

- Ты помирать собралась, что ли? - без лишних экивоков продолжила Николлета.

- Не дождешься! - прохрипела бывшая фрейлина и неожиданно зашлась в кашле.

Госпожа Шаридаз нахмурилась.

- Чем тебя местный эскулап пользовал?

Агриппина махнула рукой, мол, отстань.

- Я говорю, - заорала вдруг Николлета, - чем тебя лечили, тетеря ты глухая!

Пантелей вздрогнул. Такого от престарелой травницы он не ожидал. Зато ор оказал волшебный эффект на бывшую фрейлину. Та перестала надрывно кашлять и лишь возмущенно раздувала ноздри.

- Ты... - злобно шипела она, - ты... ты оповестила своим ором всех в округе.

- Конечно, - спокойно согласилась женщина. - Сейчас эскулап прибежит и быстро расскажет свои методы лечения. От тебя в этом деле толку нет.

В коридоре послышались шаги и вскоре дверь распахнулась, явив присутствующим местного врача - Силуана Никифоровича.

- Что происходит? Почему посторонние в комнате больной?

Николлета хищно улыбнулась.

- Почему же посторонние? Все свои, - и она снова улыбнулась.

От ее улыбки по спине жандарма пробежал табун беспокойных мурашек.

- А вы собственно кто? - опомнился врач.

- Седьмая вода на киселе, кровь не водица.

- Не понял.

- А что понимать, уважаемый? - улыбка сползла с ее лица так же быстро, как и появилась. - Ты зачем, охламон, ей отхаркивающее прописал? - гаркнула Николлета. - Чтобы она свои легкие выплюнула?

- Позвольте!

- Не позволю! - она смерила его презрительным взглядом. - Понаберут неучей, которые аллергию от бронхита отличить не могут.

Силуан Никифорович раздувал свои ноздри.

- Выйдите вон, иначе я позову охрану.

- Кого это? - развеселилась Николлета. - Трофимыча с радикулитом или Богдашку с тремором? Оба запойные. Дыхнешь, они и посыпятся.

Взгляд врача заледенел. Он медленно выпускал воздух через ноздри.

- Я сам вас выведу из комнаты, - с нажимом на каждое слово, произнес он. - Сил хватит. И придержите свой поганый язык.

- Что, правда глаза колит? Собутыльников выгораживаешь, чтобы они помогли тебе?

Эскулап сжал челюсти и схватил Николлету за локоть.

- Вам пора, - сквозь зубы сказал он.

- Отпустите даму, - тихий голос Пантелея произвел оглушительный эффект. Врач перестал сжимать челюсти и буравить пожилую женщину презрительным взглядом.

- Уйдите, юноша. Вы не знаете, во что вмешиваетесь. Это не дама!

- Отпустите даму, - с нажимом повторил Кузякин.

Пальцы Силуана Никифоровича разжались.

- Вы же жандарм! - в его глазах плескалась обида. - Вы должны защищать мирных граждан, а не наоборот.

- Именно этим я и занимаюсь, а вы распускаете руки.

- Вы не понимаете! - воскликнул он. - Она обвинила бездоказательно двух людей в том, что они не делали никогда! И Максим Трофимович и Богдан - они солдаты. У одного спина сорвана и позвоночник поврежден после сражения, а у второго контузия! Они по кусочкам собирали себя и свою жизнь, учились жить со своими травмами, а она про них такое!

Пантелей кинул взгляд на женщин, травница с интересом наблюдала за ними, в ее глазах был интерес и ни капли раскаяния. Бывшая фрейлина хранила молчание и с не меньшим интересом следила за ходом разговора.

- И Агриппина Ивановна отнюдь не страдает аллергией! Да, я назначил ей отхаркивающее, чтобы вывести из легких ту гадость, которой она успела надышаться.

Он спал с лица. Проболтался, понял жандарм.

- Что за гадость? - тихо спросил он, уводя врача в сторону.

Силуан Никифорович мотнул головой.

- Я не имею права... -

Под пристальным взглядом Кузякина его плечи согнулись. Он обреченно вздохнул и смешно зажмурился.

- Какой-то токсин - сдался он. - Если его долго вдыхать, он парализует легкие.

Кузякин выгнул бровь. Вот так так! Источники оказывается совсем не сонное болото.

- Рассказывайте.

Пантелей слушал внимательно, сверяя каждое слово врача с личными выводами Агриппину Ивановну отравили дымом. Каким - не известно, но на платке, в который кашляла бывшая фрейлина, был обнаружен тот самый токсин. Почему дым? Потому что токсин растительного происхождения и вызвать подобную реакцию способен только в газообразной форме. Если бы токсин, или по-простому яд, добавили в питье или еду, эффект был бы убойным. В прямом смысле слова. Насторожило местного лекаря, что еще парочка пациентов обратились к местному эскулапу с похожими симптомами, но в гораздо более легкой форме. Оказывается, Силуан Никифорович полночи провел в лаборатории, а не в своей кровати, пытаясь распознать, что же свалило Агриппину. Все сходилось. Это было покушение, а не несчастный случай. И способ указывал на профессионала, знающего слабости жертвы и умеющего оставаться в тени.

- Вам надо отдохнуть, - деловито сказала Николлета.

Она преобразилась. Перед мужчинами стояла пожилая подтянутая женщина с проницательным взглядом. В ней ощущалось благородство. Перемена была разительной.

- Где результаты анализов? В лаборатории? Тогда несите их сюда. И по другим пострадавшим тоже. И не задерживайтесь, чтобы ни случилось.

Врач безропотно кивнул и вышел.

- Теперь ты, - она повернулась к молодому жандарму. - В повозке под сиденьем есть ящик, под ним люк. Вытащи оттуда холщовый сверток и неси сюда. Одна нога здесь, другая там.

Кузякин кивнул. В ее тоне не было места возражениям. Это был приказ человека, привыкшего командовать в критических ситуациях. И в этой властности вдруг ясно проступили черты другой женщины, которую он видел недавно на пожелтевших страницах архивных дел.

Вернулся Пантелей скоро, а вот Силуана Никифоровича еще не было.

- Давай сюда. Если эскулап не войдет в эту дверь через минуту, начнем без него.

Она быстро развязала холщовый сверток. В руках оказались маленькие стеклянные флаконы.

- Воды, - бросила она в сторону.

Несколько капель в стакан из одного флакона, пара из другого и одна крохотная капелька из третьего. Николлета Шаридаз действовала быстро. Во всех ее движениях была какая-то отточенная грация. Ничего лишнего или наносного.

Кузякин наблюдал за ее руками – эти пальцы, точно знавшие и бальные перчатки, и жесткую узду лошади, и теперь – хрупкие стеклянные флаконы с противоядиями. Сколько жизней ей пришлось прожить? И какая из них была настоящей?

Она подняла глаза на бывшую фрейлину.

- Сейчас будет плохо.

Агриппина Ивановна побледнела, но коротко кивнула.

- Ты, - и снова кивок в сторону жандарма, - держи ее. Как хочешь держи, но она не должна брыкаться.

Пантелей в ужасе посмотрел на лежащую в постели женщину.

- А как? - вырвалось у него.

- Хоть залезай и садись сверху, - медленно и зло проговорила Николлета.

От кровати послышался смешок.

- Не дрейфь, сокол! Разрешаю залезть на меня. Я не стану требовать жениться.

Все это разозлило Кузякина. Он несколько раз глубоко вдохнул, примеряясь, как лучше зафиксировать лежащую женщину.

- Добро, - похвалила его госпожа Шаридаз и начала вливать в открытый рот бывшей фрейлины свою смесь. Сначала та пила добровольно, но потом начала дергаться. Пантелею пришлось навалиться на нее, чтобы удержать немалых объемов и веса женщину. С него катил градом пот. А Николлета продолжала вливать и удерживать рот Агриппины открытым.

- Пей все, Рипа, пей до дна! Не смей сдаваться! - тихим шепотом приговаривала она.

И в этом шепоте неожиданно слышалась не команда, а отчаянная просьба. Словно она боялась потерять последнего человека.

Наконец последние капли были влиты.

- Теперь держи!

Пантелей рефлекторно напрягся. Что значит «теперь держи»? А до этого он что делал?! Как оказалось, вовремя. Тело бывшей фрейлины стало биться в судорогах. В этот момент двери распахнулись и вошел взъерошенный врач.

- Таз, быстро! - крикнула ему Шаридаз.

Благо рефлексы эскулапа были на высоте. Он бросил все бумаги на кресло.

- Задержите дыхание и не дышать рвотными массами! - приказала Николлета.

Сначала она обернула чистую тряпицу вокруг своего носа, затем проделала тоже с мужчинами и только потом разрешила дышать.

Рвало Агриппину Ивановну долго. Каждый раз вынося таз, Николлета заставляла открывать окна и мыть все с щелоком. Когда на горизонте заалела тонкая полоска зари, Пантелею было все равно. Он был измотан. Бывшая фрейлина то ли спала, то ли пребывала в обмороке. Силуан Никифорович с красными от усталости глазами щупал ее пульс, слушал дыхание.

Кто-то ткнул жандарма в плечо.

Николлета была уже на выходе.

- Ты едешь со мной, - безапелляционно сказала она.

- Вот еще.

В ответ госпожа Шаридаз пожала плечами и вышла. Пантелей слышал ее легкие шаги, она что-то искала. Затем перед его глазами появилось письмо.

- Я буду в лавке.

Ушла Николлета так же внезапно, как и появилась.

Кузякин несколько минут смотрел на плотный конверт - им овладела апатия. Читать не хотелось. Выбросить не давало любопытство. В конверте могли скрываться как тайные сведения о прошлом бывшей фрейлины, так и схема приема настойки из трав или, что еще хуже, расписание влажной уборки. Одно он знал наверняка - не сейчас.

- Вам, молодой человек, пора спать.

Лекарь выглядел неважно: запавшие от бессонной ночи глаза, сероватый оттенок кожи и взлохмаченные волосы.

- Вам в первую очередь, - возразил Пантелей.

Силуан Никифорович потер глаза.

- Надо, но сначала дождусь сиделку. В комнате при лазарете надо навести порядок, - он посмотрел на Кузякина и несколько раз моргнул. - Я торопился... Простите. Да. Вы правы. Идите спать.

Пантелей вспомнил расположение лазарета и перехватил лекаря и вручил ему свой ключ.

- Вот. Это быстрее. Там кушетка стоит. Поспите нормально. Я дождусь сиделку.

Силуан Никифорович несколько секунд смотрел на ключ, словно не понимал, и потом, послушно кивнув, ушел.

Дождавшись сиделку, молодой жандарм смог наконец-то уйти. Где-то в коридорах были слышны голоса. Это персонал санатория шел на утреннюю смену. Письмо лежало в кармане. В номере на кушетке спал лекарь. Спал в ботинках. Силуан Никифорович не пошевелился даже, когда чистоплотный Кузякин снял с него обувь и накрыл пледом. Спать хотелось со страшной силой, только уснуть сразу не получится. Поэтому молодой жандарм не спеша принял ванну. Заказал в номер завтрак и не торопясь его съел, по ходу читая письмо. Письмо было обычным, личным. Писала его молодая девушка. Эмоциональность повествования, некоторая экспрессивность и тотальная наивность с головой выдавали ее возраст. Писала она грамотно, красиво. Только зачем Николлета дала это письмо ему?

Письмо было пронизано юношеским максимализмом и страстью, но кое-где пробивались трещины – фразы, выдававшие внутреннюю борьбу, сомнения, почти неуловимые нотки страха. Девушка, писавшая эти строки, уже что-то подозревала, уже начинала видеть тени, ложащиеся на ее безоблачный мир.

Молодой жандарм убрал все листы в конверт и снова положил его в карман сюртука. Затем проверил спящего беспробудным сном врача и улегся спать сам. Заснуть только не удалось. Острая как бритва мысль заставила его вскочить и снова открыть конверт. Аккуратная и малозаметная подпись в крайнем правом углу. Теперь он знал, кто такая Николлета Шаридаз. Только как это все связано?

Ему удалось ненадолго забыться беспокойным тревожным сном. Встал он резко, широко распахнув глаза. За окном был глубокий полдень.

- Почту еще не приносили? - послышалось из приоткрытого окна.

- Нет, конечно. Ее пока проверят, отсортируют. Раньше обеда и не ждите.

Почта! Ему срочно нужно написать письмо.

Он сел за стол и быстро набросал три письма. Носкову и Разуляку – с просьбой проверить кое-какие детали через столичные архивы. И шефу полиции Горска – более пространное, с изложением версий и просьбой о содействии. Все три конверта были толстыми. Информации было много, а времени – катастрофически мало.

Глава 4

Служащий в маленькой почтовой конторке округлил глаза.

- Что это?

- Письмо, - невозмутимо ответил Кузякин.

- Вы здесь роман решили написать? - уточнил он у жандарма, но получил в ответ холодную улыбку.

- Правилами предписано ознакомиться с содержимым вашего послания... - неуверенно начал объяснять он, как на стол его конторы легло еще три пухлых конверта. - Э...ммм...

- Экспрессом утренним, - добавил Пантелей и оставил пару монет.

Служащий пощупал нос, словно хотел поправить очки, которых у него не было.

- Я должен ознакомиться с содержимым, - чуть не всхлипывая сказал он.

- Экспресс придет через 10 минут. Начинайте. Я не заклеивал. И вот еще за марки.

На столе появилась пара медяков.

Уходить из почтовой конторы жандарм не стал. Он коршуном следил за пытающимся увильнуть от проверки служащего.

- Вы страницы пропустили. Наверное, склеились. Вы читайте, читайте. Не отвлекайтесь! Экспресс ждать не будет.

Уходил Кузякин под гневное сопение служащего почтовой конторы, но заветный штамп «проверено» на все свои три письма получил. Уже через два дня, с очередным экспрессом, Носков, Разуляк и шеф полиции получат его послания. Солнце светило особенно ярко. От этого настроение жандарма улучшилось настолько, что он решил задержаться в городе и выпить чашечку чая.

Город жил своей размеренной жизнью. Впервые за долгие недели Пантелей чувствовал себя живым. Кто бы мог подумать, что ночное происшествие настолько взбодрит?

Жандарм нахмурился. Надо бы проведать травницу. Мало ли? Путь неблизкий, ночь, женщина пожилая.

- Опять за мазью пришел? - усмехнувшись уголком губ, спросила Николлета.

- Если у вас есть для бодрости.

Женщина снова хмыкнула. На стойке появился маленький флакончик.

- Помазать виски и за ушами. Бодрость гарантируется.

- Надолго?

- Спать по ночам надо, чтобы бодрости хватало надолго, - больше по привычке проворчала она. - А эта притирка даст эффект минут на 10.

Целых 10 минут от какой-то притирки! Такого эффекта он точно не ожидал.

- А для сна? - полюбопытствовал он.

На прилавке появился второй флакон. Такой же маленький, но в плоской банке.

- Засыпаешь как младенец через 15 минут. Пользоваться не больше недели.

- А потом? - заподозрил неладное жандарм.

- А потом мазь закончится и придется покупать заново.

- И все? - не поверил ей Кузякин.

- И все. И привыкнешь. А так все.

Пантелей готов был прищурить глаз и спросить, к чему и почему он привыкнет, но вовремя рассмотрел в глазах пожилой женщины смешинку и какое-то ожидание.

- Как вы доехали? - расплачиваясь, спросил он.

- С ветерком.

Николлета была крепким орешком и точно не собиралась ему помогать.

- И все же у меня в голове не укладывается, как графиня Шереметьева вдруг стала Николлетой Шаридаз.

Он прямо посмотрел ей в глаза. Ни испуга, ни паники, ни радости -ничего. Словно он про погоду говорит.

- Жизнь заставила.

Кузякин усмехнулся. В этом он с госпожой Шаридаз был согласен. Жизнь... жизнь -штука интересная и может такое закрутить, что никакой роман не выдержит.

- Графиня,..

- Не графиня, - перебила она.

- Вы мне передали свое письмо, - ровным голосом продолжал Пантелей. - Вы хотели, чтобы я понял, кем вы являетесь на самом деле. Так зачем сейчас темнить? Зачем эти игры?

- Это не игры, - так же спокойно возразила она. - Я Николлета Шаридаз, травница местного курорта. Как я стала ей и какой путь пришлось пройти, уже не важно. Но... - она замолчала, подбирая слова. - Возможно, я бы рассказала тебе свою историю, если бы дело касалось только меня, но здесь замешано много людей. Важных и ценных для империи людей.

- Тогда зачем? - удивился жандарм.

- Я не могу рассказать, но ты, - ее палец указал на Кузякина, - ты можешь сам все узнать. Надо только сопоставить факты многолетней давности и...

Она поманила его ближе к себе. Пришлось наклоняться. Когда левое ухо жандарма оказалось у самых ее губ, она очень тихо, словно выдохнула, сказала:

- Одна подмена, всего одна подмена. Не мудри.

Затем травница легонько хлопнула его по макушке и оттолкнула.

- С этим надо разобраться. Рипа в опасности. Кто-то из ее давнего прошлого, - с этими словами она передала ему пакет с покупками и взглядом указала на дверь.

Она снова отгородилась стеной молчания, но теперь Кузякин понимал – за этой стеной не желание скрывать правду, а страх. Страх, который они обе несли в себе долгие годы, и который теперь, на закате жизни, снова настиг их.

Пантелей сидел в уютном кафе и невидящим взглядом смотрел на улицу.

Он перебирал в уме все, что узнал. Архивные данные о гибели рода Шереметьевых. Письмо юной Ники, полное скрытых тревог. Слова Николлеты о «подмене». И главное – покушение на Агриппину. Все это звенья одной цепи. Оставалось найти то самое слабое звено, которое приведет его к правде, спрятанной сорок лет назад.

Мысли его были тяжелы и неспешны. Он представлял себе юную девушку – Нику Шереметьеву, которая писала пламенное письмо, еще не зная, что ее мир вот-вот рухнет. Она уже что-то чувствовала, подозревала, но не могла понять масштаба заговора. А теперь, спустя десятилетия, этот заговор снова поднял голову. Но почему сейчас? Что изменилось?

В архив ему хода нет. Тот далеко, в столице, да и зачем действовать топорно? Беркендорф заставлял своих курсантов развивать память. Выучить за 15 минут половину книги? Легко. Сопоставить факты многолетней давности? Можно. Какой давности? Какие факты? Он крутил ложку, ловя ее начищенным боком блики солнца.

- Вам что-нибудь еще принести? - участливо спросил официант.

Кузякин ослепительно улыбнулся.

- Кашу.

- Гречневую, пшеничную, пшенную, овсяную, на молоке?

- Перловку с двумя кусочками масла. Горячий черный чай с зажаренным хлебом без масла и сахара и смородиновое варенье.

Официант коротко кивнул и убрал чашку с остатками чая.

Заказ ему принесли через 40 минут. Повар оказался мастером своего дела. Каша была рассыпчатой с хорошо проваренными зернами, хлеб поджаренный снаружи и мягкий внутри, чай ароматный, а про варенье и говорить не стоит. От одного взгляда на креманку текли слюни. Жандарм положил первый кусочек масла в кашу и несколько секунд наблюдал, как тот постепенно тает. Второй он разделил на двое и стал намазывать тонким слоем по хлебу. Все его движения были плавные и размеренные. Люди, проходящие мимо, невольно задерживали на нем взгляд и парочка зашла в кафе, чтобы повторить его заказ.

Простые и размеренные движения помогали структурировать мысли, которые потоком неслись в его голове.

Он мысленно вернулся к архивам. Лихорадка... Слишком удобная маскировка для серии убийств. Но кто мог иметь доступ одновременно и к императорской семье, и к роду Шереметьевых? Кто-то из ближайшего окружения. Кто-то, кому доверяли безгранично. Денщик? Но он, по словам Николлеты, погиб. Или нет?

А подмена... Что имела в виду травница? Подмена личностей? Агриппина и Николлета поменялись местами – это ясно. Но была ли еще одна подмена? Возможно, ключ кроется в том самом «наследнике», которого они спасали.

Он вспомнил странную фразу Агриппины: «Нас было четверо, знавших тайну наследника». Четверо: Ника, Агриппина, денщик и... «один милый криминальный элемент» – Полкан. Но денщик, по их словам, мертв. Полкан исчез. Остались они две. И теперь кто-то методично устраняет последних хранителей тайны.

- Послушайте, я не хочу вашей каши. Дайте мне бутерброд! - ввинтился в его размышления чей-то голос.

Через два столика от него возмущалась девица. Обычная. В ней не было ничего примечательного. Обычная внешность. Обычный нос, обычные глаза, обычные волосы. Если бы у нее зубы выпирали или нос свисал клювом, то это привлекло бы внимание, а так... обычная.

- А еще говорят, что у них сервис! Сервис у них никудышний! Согласны? - она впилась своими глазами в Кузякина.

Пантелей сдержался, чтобы не поморщиться. Обычная истеричка. Плохо, что нацелилась на него. Теперь будет искать либо его поддержки, либо спустит на него всех собак. Он равнодушно отвернулся.

- Хам! - донеслось до него.

Девица продолжала бубнить, но молодой жандарм уже не обращал на нее внимания.

Его мозг продолжал работать. Почему покушение именно сейчас? Что спровоцировало убийцу? Возможно, его собственное появление на курорте? Или что-то еще? Возможно, кто-то из старых врагов узнал Агриппину. Или... мысль заструилась ледяным ручейком... или сам «наследник», которого они спасли, теперь во власти и решил устранить последних свидетелей своего прошлого? Но тогда зачем убивать Агриппину? Она же его спасала. Если только она что-то знала. Что-то такое, что могло скомпрометировать его даже сейчас.

Он вытащил из нагрудного кармана письмо.

«Мой дорогой друг! Тебе не стоит беспокоиться обо мне и моем комфорте. Привычные ранее безделушки, которых я сейчас лишена ничто по сравнению с тем, как я страдаю от разлуки с тобой. Не стоит напоминать о том, как глупа и ветрена я была, привязывая свое бытие к этим бесполезным вещам. Увы мы понимаем всю ценность нашей жизни, только когда лишаемся чего-то. Я потеряла многое, но не все! Сейчас я тешу себя надеждой, что скоро все закончится и ты сможешь приехать и забрать меня. Мы уедем, как и мечтали, подальше от столицы. Будем жить простой жизнью. Ты будешь учить сельских мальчишек грамоте, а я буду помогать тебе. Да, ты никогда не говорил об этом прямо, но сердце видит! Твой мимолетный вздох, твой взгляд и будто случайные касания - все это сказало мне много больше! Увы, я не могу покинуть сейчас имение. Много дел, которые надо завершить. Много людей, которые зависят от меня. Не смейся! Ты считаешь меня глупенькой романтической барышней. Я знаю. И да, я иногда бываю такой, но если от меня зависят другие...».

Кузякин поморщился. Восторженная и влюбленная девушка в письме никак не вязалась с прямой и циничной Николлетой. Судя по всему, письмо писалось после кончины родственников, а значит их смерть не стала тем потрясением, которое изменило Нику Шереметьеву до неузнаваемости. Тогда что?

Он снова углубился в чтение. Застилающая глаза влюбленность, максимализм и наивный фатализм соседствовали с здравыми рассуждениями и местами адекватной оценкой ситуации. Молодой жандарм потер глаза. У молодой Ники-Николлеты имелся здравый смысл, рассудительность, сила воли, если это не касалось объекта воздыхания. По отношению к нему она становилась дура-дурой. У него неприятно засосало под ложечкой. Знакомые манипуляции. Кто-то очень хотел задурить юной барышне голову. Задурили топорно и... эффективно. Будто хотели ее от чего-то отвлечь. О чем или о ком писала графиня Шереметьева в Тайную канцелярию? Ему нужен архив Тайной канцелярии!