Лавка забытых вещей

Корнелия медленно откинулась на спинку кресла. Сложила руки на груди. Посмотрела на меня — по-новому. Так, как я сама, наверное, смотрела на неё на лестнице.

— Сто, — сказала она.

— Я ещё не сказала, что продаю.

— Сто двадцать. С учётом нашей доли.

— Я ещё не сказала, что продаю, Корнелия.

Пауза. Где-то внизу, на первом этаже, гулко пробили часы.

— Вы оценщица, — сказала она наконец. Не вопрос.

— Да.

— Где учились?

— Далеко.

— Насколько далеко?

— Дальше Ортены. Дальше островов, — я пожала плечами. — Вы не слышали об этом месте. Но там тоже есть фальшивки.

Уголок её рта дёрнулся. Это была не улыбка. Скорее, её предупредительный выстрел.

— Хорошо, — сказала она. — Что ещё у вас есть?

Я рассказала про скрипку, подсвечники, часы, шкатулку. Про остальное на чердаке. Корнелия слушала, кивала, записывала в блокнот — быстро, коротко, явно своей собственной системой сокращений. Тут я впервые подумала, что мы с ней в чём-то похожи. Неприятное было чувство. Как увидеть в витрине своё отражение в чужом пальто.

Пока она писала, я огляделась. На краю стола лежала пачка листов, ещё влажных от типографской краски. Каталог. «Осенние торги аукционного дома Марро. Предметы старины, искусства и редкостей». Я протянула руку и, не спрашивая, взяла верхний лист. Корнелия подняла голову, но ничего не сказала.

Лот номер двадцать три. Гравюра, довольно точная, — овальное ручное зеркало с короткой ручкой, ветви, шиповник, три луны по краю. Подпись:

«Зеркало Аделаиды Лорис, основательницы Улицы Трёх Лун. Серебро, гравировка, чернь. Ок. 230 лет. Клеймо мастерской основательниц. Единственный известный предмет, достоверно связанный с легендарной Улицей. Эстимейт: 400–600 крон».

Ниже, отдельной маленькой гравюрой — клеймо. Круг. Три луны.

Я смотрела на гравюру. Потом на зеркало, лежащее на зелёном сукне. Потом снова на гравюру.

— Корнелия, — сказала я очень тихо. — Лот двадцать три у вас в здании?

— Да. В экспозиционном зале, на втором этаже. Предварительный показ начался вчера.

— Можно на него посмотреть?

Она смотрела на меня, и я видела, как у неё что-то складывается в голове. Быстро, чётко. Она была очень умная женщина. Это было видно.

— Зачем?

— Затем, что ваше клеймо в каталоге отпечатано наоборот.

* * *

Экспозиционный зал был длинный, высокий, освещённый люстрами. По стенам — витрины, в витринах — предметы. Посередине — несколько отдельных стеклянных колпаков на постаментах. Вокруг ходили люди: человек десять, может, двенадцать — дамы в шляпках, господа в сюртуках, один пожилой мужчина с тростью, который разглядывал в лорнет фарфоровую пастушку очень похожую на нашу каминную. Негромкие разговоры, шорох платьев, стук каблуков по паркету.

Лот двадцать три стоял под отдельным колпаком в центре. Овальное зеркало на синем бархате. Ветви, шиповник, три луны.

Красивое. Очень красивое. Мастер был хороший — я это признала сразу и честно, как признаю достоинства человека, которого собираюсь разоблачить.

— Откройте, пожалуйста, — попросила я.

Корнелия махнула рукой служителю. Тот снял колпак. Мира стояла рядом со мной, прижимая к груди ящик с нашим зеркалом. Люди вокруг — я почувствовала это кожей — начали поворачивать головы.

Я не трогала лот. Я наклонилась над ним и смотрела. Потом сказала, достаточно громко, чтобы Корнелия услышала, но не настолько, чтобы это было похоже на представление. Получилось, впрочем, всё равно похоже. В этом зале была отличная акустика. Как у нас в «Северной коллекции».

— Клеймо. Три луны в круге. На этом зеркале — слева направо: чёрная, золотая, серебряная, — я показала, не касаясь. — На арке над Улицей Трёх Лун — серебряная, золотая, чёрная. На печати нотариуса Вель — серебряная, золотая, чёрная. На вышивке в спальне моей бабушки — серебряная, золотая, чёрная. Прошлое, настоящее, будущее. Всегда в этом порядке. А здесь — наоборот. Мастер копировал клеймо с оттиска. С отпечатка на сургуче или на бумаге. А оттиск — это зеркальное отражение.

Тишина. Пожилой мужчина с лорнетом опустил лорнет.

— Мира, — обратилась я к своей помошнице. — Открой, пожалуйста.

Мира открыла ящик. Корнелия, не дожидаясь моей просьбы, снова надела перчатки и вынула наше зеркало. Перевернула. Поднесла к лоту, клеймо к клейму.

Серебряная, золотая, чёрная. Чёрная, золотая, серебряная.

Корнелия смотрела на два клейма, и лицо у неё было совершенно неподвижным. Только жилка на шее, над воротником, билась теперь так, что это видела, наверное, даже Мира.

— Есть и ещё кое-что, — произнесла я, уже тише. — Гравировка на лоте сделана хорошо. Но штихель шёл слишком ровно. Посмотрите на листья шиповника: у вашего зеркала каждый лист прорезан одинаковой глубины. На нашем — разной. Тот, кто резал наше, работал от руки, усталой рукой, может быть, при свечах, и к вечеру линия у него становилась глубже. Тот, кто резал ваше, работал недавно и торопился. И чернь на вашем — свежая, она ещё блестит, а старая чернь становится бархатной. Это хорошая работа, Корнелия. Очень хорошая. Но ей нет двухсот тридцати лет. Ей нет и года.

— Это возмутительно, — сказал кто-то за моей спиной. Мужской голос, высокий, обиженный. — Кто эта женщина? Корнелия, кто это?

Корнелия не ответила. Она медленно положила наше зеркало обратно в ящик. Сняла перчатки. Выпрямилась. Повернулась к залу. И сказала — ясно, отчётливо, тем самым голосом горного ручья:

— Лот двадцать три снимается с торгов в связи с необходимостью дополнительной экспертизы. Дом приносит извинения.

По залу прошёл шорох. Дамы зашептались. Мужчина с лорнетом хмыкнул. Обиженный голос что-то возмущённо сказал. Корнелия, не обращая ни на кого внимания, кивнула служителю, и тот накрыл лот колпаком.

Потом она повернулась ко мне. И впервые я увидела в её прозрачных глазах что-то живое. Это была злость. Холодная, яркая, сосредоточенная злость. Только направлена она была, как мне показалось, не на меня.

— Это было, — сказала она очень тихо. — Непрофессионально.

— Что именно?

— Говорить об этом при клиентах.

— Мне жаль, — ответила я. И мне действительно было жаль, потому что это была правда. Я знала, каково это. Я сама восемь лет назад, на своих первых торгах, видела, как пожилой эксперт из конкурирующей фирмы при всём зале назвал «новоделом» вещь, которую атрибутировала я. Он был прав. Мне потом неделю было плохо. — Но вы бы его не сняли.

— Сняла бы, — она смотрела мне в глаза. — Я бы его сняла, сударыня Соколова. Тихо. Сегодня вечером. Потому что я оценщица, а не торговка. Вы этого не знаете. Вы меня не знаете.

Это было сказано без вызова. Просто как факт. Как я сказала ей наверху: «Вас я пока не знаю».

Я хотела ответить. И не успела.

— Корнелия, дорогая. Что за переполох?

* * *

Он вошёл в зал так, как входит хозяин в свою гостиную, где собрались гости. Неторопливо, с улыбкой, кивая направо и налево. Высокий, широкоплечий, седой — серебряные волосы, густые, зачёсанные назад, и аккуратная серебряная бородка. Лет пятьдесят пять — шестьдесят. Тёмно-синий сюртук, жилет с золотой цепочкой, трость с набалдашником в виде птичьей головы. Лицо крупное, красивое, с глубокими складками у рта, какие бывают у людей, которые много улыбаются, — и тёплыми карими глазами.

На мизинце правой руки — перстень. Тяжёлый, золотой, с тёмным камнем. На камне — птица с весами.

Я узнала руку раньше, чем лицо. Я видела её. Она дрожала, надевая кольцо на чужой палец, в саду, где осыпались белые розы.

— Отец, — сказала Корнелия. Ровно. — Лот двадцать три оказался подделкой. Я его сняла.

— Подделкой! — Ансельм Марро всплеснул руками. Голос у него был бархатный, глубокий, с лёгкой хрипотцой, — голос, которым хорошо рассказывать сказки детям или убеждать инвесторов. — Какой ужас. Какой стыд. Дамы и господа, приношу свои глубочайшие извинения. Мы немедленно разберёмся. Немедленно, — он повернулся ко мне. — А вы, если не ошибаюсь, тот самый острый глаз, которому мы обязаны спасением репутации?

— Вера Соколова, — представилась я.

— Сударыня Соколова! — он взял мою руку и поднёс к губам, не коснувшись. Пальцы у него были тёплые и сухие. Перстень холодно мазнул меня по костяшке. — Наследница Агаты! Я так и подумал, когда услышал, что кто-то выиграл спор у моей дочери. Это мало кому удаётся. Агата была мне другом, знаете ли. Старым другом. Мы много лет… — он вздохнул. — Много лет вели дела. Позвольте мне пригласить вас в кабинет. Чаю? Вы, должно быть, устали.

Его глаза — тёплые, карие, внимательные — скользнули с моего лица вниз, на ящик в руках у Миры. Крышка была открыта. На синем бархате лежало зеркало.

Ничего не изменилось в его лице. Улыбка осталась на месте. Голос не дрогнул. Только зрачки — я была достаточно близко, чтобы видеть, — на мгновение расширились, как у кошки, которая увидела в траве мышь.

— Какая прелесть, — произнес он мягко. — Это… ваше?

— Моё, — сказала я. И закрыла крышку.

Мира, умница, тут же подхватила ящик поудобнее и прижала к себе обеими руками, как прижимают ребёнка.

* * *

Чай в кабинете Ансельма Марро был отличный, в тонком фарфоре, с лимоном и печеньем. Кабинет — большой, тёплый, обитый деревом, с камином, с картинами, с витринами, в которых стояли вещи такой красоты, что я на минуту забыла, зачем пришла. Марро был очарователен. Он расспрашивал меня о лавке, о том, как я устроилась, не нужна ли мне помощь. Вспоминал Агату — «упрямую, как мул, и честную, как солнечные часы». Говорил о своей жене, Ливии, с такой нежностью и печалью, что у меня защемило сердце. «Она меня не узнаёт, сударыня. Иногда. Иногда узнаёт. Это хуже». Благодарил меня за кольцо: «Дознаватель Кальве вернул его вчера. Я понятия не имел, что она могла… Простите, я, кажется, наговорил лишнего в полиции. Был расстроен».

И предложил.

Предложение было щедрым. Он брал на торги всё, что я принесла, без очереди, с долей дома в одну десятую вместо пятой. Он предлагал мне место эксперта в своём доме, с жалованьем, от которого у меня закружилась бы голова, если бы я ещё помнила, как выглядят деньги. Он предлагал выкупить лавку, если я решу, что не справляюсь, — «за любую разумную цену, сударыня, за любую, назовите сами», — с сохранением её облика и содержимого, «в память об Агате».

И очень мягко, между делом, будто вскользь, спросил о зеркале. Не хочу ли я выставить его тоже. Он дал бы за него, не дожидаясь торгов, двести крон. Прямо сейчас.

— Спасибо, — ответила я. — Скрипку, подсвечники и часы я оставлю. Зеркало — нет. Пока нет.

— Конечно, конечно, — он улыбнулся. — Подумайте. Я не тороплю.

— Господин Марро, — обратилась я к хозяину дома.— Можно вопрос?

— Сколько угодно.

— Ваше прошение о покупке дома Агаты. Оно датировано двадцатым вереска. Агата умерла двадцать второго.

Он не дрогнул. Ни одна складка у рта не сдвинулась.

— Ошибка моего секретаря, — ответил он с лёгкой досадой. — Я уже объяснил это нотариусу Вель. Мальчишка перепутал даты. Я его, конечно, уволил, — он развёл руками. — Агата, видите ли, была больна последний год. Мы говорили с ней о будущем лавки. Она знала, что у неё нет наследников… — он запнулся, улыбнулся. — Она думала, что нет. Я обещал ей позаботиться о лавке. Видимо, я поторопился. Это некрасиво, я понимаю. Прошу прощения.

Это было хорошее объяснение. Гладкое. Человечное. Как хорошая подделка.

— Благодарю вас за чай, — кивнула я и встала.

* * *

Мы вышли на набережную. Ветер дул с реки, холодный, сырой, пахнущий тиной и мокрым камнем. Мира несла ящик, я — расписку на скрипку, подсвечники и часы, где Корнелия своим мелким почерком поставила предварительные оценки. Двадцать пять за скрипку. Восемнадцать за подсвечники. Двенадцать за часы. Пятьдесят пять крон. Торги через девять дней.

На ступенях нас догнали. Корнелия Марро сбежала вниз без пальто, в своём стальном платье, и остановилась на две ступеньки выше. Так, чтобы смотреть сверху. Это у неё, видимо, было привычкой.

— Сударыня Соколова.

— Да?

Она помолчала. Ветер трепал выбившуюся из её узла прядь.

— Вы были правы насчёт зеркала, — произнесла она.

— Я знаю.

— Не радуйтесь, — она смотрела не на меня, а на ящик в руках у Миры. — Мой отец не выставляет вещь, не зная, что она поддельная. Никогда. За тридцать лет — ни разу.

Я замерла.

— Что вы хотите сказать?

Корнелия перевела взгляд на меня. Светлые, прозрачные глаза. Жилка над воротником больше не билась. Лицо было совершенно спокойным, и от этого спокойствия становилось холодно.

— Ничего, — сказала она. — Я ничего не хочу сказать. Я оценщица, а не торговка. Я сказала вам, что вы правы насчёт зеркала. Всего доброго.

Она повернулась и пошла вверх по ступеням. Дверь за ней закрылась бесшумно.

Мы с Мирой стояли на набережной. Река шумела внизу, серая, широкая, с белыми барашками у опор моста.

— Вера, — обратилась ко мне Мира. — Я ничего не поняла. Но он на наше зеркало смотрел, как Гортензия на пуговицу.

— Я видела.

— И если он знал, что то зеркало ненастоящее… Зачем он его тогда выставил?

Я посмотрела на ящик в её руках. На синем бархате, под крышкой, лежало зеркало с правильным клеймом. Серебряная, золотая, чёрная. «Единственный известный предмет, достоверно связанный с легендарной Улицей». Эстимейт — четыреста — шестьсот крон. Каталог, который разойдётся по всему городу. По всем, кто интересуется стариной. По всем, у кого на чердаке может лежать что-то похожее.

— Чтобы посмотреть, кто придёт с настоящим, — ответила я.

Мира ничего не сказала, только крепче прижала к себе ящик.

Я пришла. Сама. С ящиком в холстине и наглой фразой про дураков. И показала ему, при свидетелях, при его дочери, при двенадцати покупателях — вот оно, настоящее, вот клеймо, вот у кого оно лежит.

Восемь лет я ловила подделки. И только сегодня поняла, каково это — когда подделкой ловят тебя.