Море помнит долги

Глава четвёртая. Договор без янтаря

Левый берег начинается сразу за паромной пристанью, и первым встречает запах. Правый отдаёт мокрым песком и деньгами: там копанки, лавки скупщиков, конторы, где взвешивают янтарь на весах с медными чашками. На левом пахнет дёгтем, пенькой и стружкой, а ещё рыбьим клеем, который варят прямо во дворах в чёрных котлах. Здесь строят лодки, вьют канаты, конопатят борта, и почти всё это делают для Ардуэнов или делали раньше, когда у этого дома водились деньги.

Паромщик, сухой старик в кожаном фартуке, взял с меня зерно и не стал спрашивать, что свидетельнице нужно на этом берегу в сумерках. Он только посмотрел на мои перчатки, потом на воду и вздохнул словно видел меня насквозь и ничего хорошего там не нашёл.

Весь день я провела как обычно. Заверила утром два найма в Среднем городе и один раздел огорода между братьями, которые всю церемонию не смотрели друг на друга, а потом, получив печати, вдруг обнялись. Отнесла таблички в архив, днём, при свете, как положено. Ящик девятого года стоял на своём месте. Я прошла мимо, не останавливаясь.

Мадлон за обедом пыталась заговорить со мной о погоде, о Бенуазе, о новой послушнице, которая боится темноты, и каждый раз я отвечала невпопад. На четвёртый раз она просто подвинула мне свою лепёшку и больше ничего не спрашивала.

Перед тем как идти к парому, я всё-таки спустилась в архив. Днём туда можно: свидетельницы берут старые записи, когда заверяют наследства, и никто не спрашивает, что именно ты ищешь. Я попросила у сестры-архивщицы суд девятого года, и она, не поднимая глаз от своих счётов, указала на полку.

Записи суда над Иво Ардуэном занимали двадцать две таблички. Половину из них вела я — ученическим почерком, с кляксами, которые мать-настоятельница велела не стирать, потому что запись суда не исправляют. Я читала свои собственные слова и не узнавала их. «Нить разорвана. Концы тусклые. Разрыв полный». Три раза, на трёх табличках, как и сказал Корантен. На табурете или нет — этого там не было.

Остальное писал старший писарь Совета. Гильдас Кермарек показал: обет о починке дамбы дан весной, к осенним штормам, при свидетельнице Ортанс Ле Беррук, залог — жизнь. Мастер Ардуэн отвечал, что дамба починена в срок, работы закончены и он сам проверял каждую сваю. Трое копальщиков с нижних копанок, которые успели подняться, говорили одно: вода пришла ночью, сразу, стеной, без обычного шума перед прорывом.

И короткая запись в самом конце, которую я тогда, наверное, не заметила, потому что её писали уже после приговора: «Старшина работ Лоэ Кервен в суд не явился. Утонул при прорыве. Вдова его, Нолвенн Кервен, допрошена быть не может по причине болезни».

Я переписала имя вдовы на клочок бумаги и спрятала в перчатку.

Тридцать шесть дней.

* * *

Ардуэнские верфи тянутся вдоль берега на полторы сотни шагов. Три стапеля — три наклонных деревянных ложа, по которым спускают на воду готовые корпуса, — уходят в залив, как пальцы руки, опущенной в воду. На первом стояла недостроенная рыбачья лодка с белыми, ещё не просмолёнными рёбрами. Второй был пуст, но чисто подметён, и на нём лежали сложенные доски. Третий выглядел будто на нём уже давно ничего не строили и не собирались: подпорки посерели от ветра и брызг, между досками пробилась трава, а у самой воды висел оборванный канат, который никто не потрудился убрать.

Корантен сидел на краю третьего стапеля, свесив ноги над водой, и сращивал два конца толстого троса. Пальцы у него двигались быстро и ровно, без единого лишнего движения, будто думали отдельно от него. Рядом лежали деревянная свайка и нож.

Он не поднял головы, когда я подошла, хотя доски под моими ногами скрипели на всю верфь.

— Ты пришла одна? — спросил он у троса.

— Одна, как ты просил.

— Паромщик видел.

— Паромщик видит всех. Он брал у меня зерно.

— Он видит всех, — согласился Корантен. — И говорит только моей сестре. Это хорошо, — он затянул последнюю прядь, проверил стык на разрыв, отложил трос и только тогда повернулся. — Садись. Тут сухо.

Я не села. Я стояла в трёх шагах от него, в перчатках и плаще гильдии, на ардуэнской верфи, в сумерках, и понимала, что если меня здесь кто-нибудь увидит, объяснять придётся долго.

— Где твоя сестра?

— На лодке, у мыса. Если что-то случится, она будет здесь раньше, чем ты добежишь до парома, — он не угрожал, просто сообщал. — Она не знает, зачем ты пришла. Знает только, что придёшь.

— А ты знаешь?

— Догадываюсь, — он помолчал. — Ты принесла её?

Я достала из кармана льняной мешочек и вытряхнула на ладонь светлую бусину. На закате янтарь всегда кажется теплее, чем днём, — в нём собирается красный свет. Этот казался просто камнем.

Корантен смотрел на бусину, не протягивая руки.

— Можно мне её подержать?

Я отдала её. Он взял бусину двумя пальцами и поднёс к глазам, против заходящего солнца, так же, как это делала мать-настоятельница. Он долго вертел её, ища то, что, конечно, было бесполезно искать, и я вдруг поняла, что он никогда раньше этого не видел. Пустую печать. Свою.

— Внутри ничего нет, — он произнёс это тихо, словно не мне, а самому себе.

— Совсем ничего.

— А что должно быть?

— Жилка, — я не знала, зачем объясняю. — Тонкая, золотая. Как волосок, только светится. Начинается у одного края, у того, где касалась кожа, и уходит в глубину. У наследницы Кермарек она обрывается посредине.

— Значит, у Леонор есть половина.

— У Леонор есть половина.

Он вернул мне бусину. Пальцы у него, когда он коснулся моей ладони, были тёплые, в отличие от ночи в архиве, и пахли смолой от троса.

— Мне было двенадцать, — Корантен снова отвернулся к воде. — Мы с Ивом-младшим, сыном конопатчика, поспорили на ножик, что я переплыву залив до мыса. Ив сказал, что так не считается, если без бусины. Мы стащили две у старой сестры Эльвины. Она жила тут, на берегу, давно ушла из гильдии, полуслепая уже, но ещё заверяла для своих, задёшево. Мы попросили её, она засмеялась и согласилась. Ив сжал бусину, и у него она стала тёплой, я видел, он показывал. А моя нет.

Он говорил ровно, без пауз, словно читал опись груза.

— Эльвина долго держала мою руку у самого лица. Потом отпустила, ничего мне не объяснила, отослала нас домой. А вечером пришла к отцу. Я подслушивал за дверью. Она назвала ему, кто я. Объяснила, что по уставу должна донести. И что не станет, потому что ей семьдесят лет и она слишком стара, чтобы ещё раз видеть, как топят ребёнка, — Корантен подобрал свайку и стал вертеть в пальцах. — Через полгода она умерла. Отец взял с меня слово никогда больше не брать в руки янтарь при свидетельнице. Без янтаря, конечно. Он знал, что другое на меня не ложится.

— И ты держал?

— Семь лет, — он повернул голову ко мне. — Пока Совет не прислал отцу письмо, что брак наследников перед Приливом — долг обоих домов. А потом отца утопили, и такое же послание пришло мне.

— Ты мог отказаться.

— Мог. Дом Ардуэн лишился бы имени, верфей, голоса в Совете. Сестра — приданого и будущего. Сорок человек, которые у нас трудятся, — заработка. А город остался бы без брака перед Приливом, — он дёрнул плечом, но в этом не было ничего лёгкого. — Говорят, тогда море придёт. Не знаю, правда ли это. Я никогда не видел, как оно приходит.

— А если бы ты пришёл и тебя раскрыли?

— Тогда тонул бы только я, — от того, как просто это прозвучало, мне стало холодно. — Я выбрал вариант, где тонет меньше людей. Отец научил меня считать.

Над заливом пролетели чайки, низко, к ночлегу на скалах. У мыса, далеко, качался на воде огонёк — фонарь на мачте. Его сестра ждала.

— Почему ты не уплыл? — я спросила это прежде, чем решила, стоит ли. — Вчера. Ты стоял у Камня. Твоя сестра держала лодку. Ты мог уйти за створ, и тебя бы никто не догнал.

— Мог, конечно.

— Почему не ушёл?

Корантен смотрел на меня так долго, что я успела пожалеть о вопросе.

— Потому что тогда отец навсегда останется тем, кем его сделали, — он ответил медленно. — Человеком, нарушившим обет, из-за которого утонули сорок душ. Его имя будут пугать детей. А я буду жить на островах под чужим, и никто никогда не узнает правды. Это хуже, чем Камень.

— Какой правды?

— Что он не нарушал.

Я ждала этого. Я знала, что он это скажет, ещё в архиве, когда он назвал мою ошибку «конечно». И всё равно у меня внутри что-то сжалось, как бусина в кулаке.

— Я видела его нить, — мой голос стал твёрже, чем мне хотелось. — Порванную. Два конца, у него и у Кермарека.

— Ты видела, что она порвана, — он не стал спорить. — Но не знаешь, почему.

— Нить рвётся, когда нарушают обет. Другого не бывает.

— Так написано в твоём уставе.

— Так есть.

— Ты в этом уверена, свидетельница? — Корантен наклонился вперёд, опершись локтями о колени. — Так же уверена, как была вчера утром в том, что у каждого человека, который берёт в руки янтарь, появляется нить?

Мне нечего было ему ответить. Я стояла на краю старого стапеля, и вода у его подножия шлёпала о сваи, и где-то в посёлке за верфями кричала женщина, сзывая детей домой.

* * *

Мы заговорили о деле, когда совсем стемнело. Корантен зажёг фонарь, поставил его на доски между нами, и я наконец села — не рядом с ним, а напротив, на старый ящик из-под гвоздей. Подол сразу промок, но мне уже было всё равно.

— Давай посчитаем, — он и правда загибал пальцы. — Ты скрыла немого на круге Аэлиз. Если об этом узнают, тебя саму выведут из гильдии. Или хуже, я не знаю, что у вас делают за такое. Это первое. Второе: я могу сказать об этом кому угодно — Кермареку, Совету, твоей матушке.

— Не можешь. Сначала тебе придётся признаться, что ты немой.

— Верно. Поэтому я не скажу, — он загнул третий палец. — Ты можешь в любой день до Прилива пойти к матушке и отдатьей бусину. Тогда меня утопят, а тебя похвалят за осторожность. Но ты этого не сделаешь, потому что тогда никогда не узнаешь, зачем я пришёл на маяк. А тебе надо понимать.

— Ты меня совсем не знаешь.

— Я три года думал о тебе каждый день, — он не опустил глаз. — Не так, как тебе сейчас могло показаться. Я думал, что скажу тебе, если встречу. Перебрал сотню слов. Знаю тебя хуже, чем хотел бы, но лучше, чем ты думаешь.

От этого признания мне стало не по себе — и почему-то не только от страха.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты пересмотрела дело отца. Не на суде — сама. Достань его печать, посмотри на неё по-настоящему. Подними записи. Поговори с людьми, которые были на дамбе. Тебе они выложат то, чего мне не открыли бы даже под янтарём.

— А если я посмотрю и увижу то же самое?

— Тогда скажешь мне. И я больше не буду тебя ни о чём просить.

— А ты? — я подалась вперёд. — Что ты дашь мне взамен?

Корантен посмотрел на фонарь.

— Через тридцать шесть дней ты встанешь на тот же круг, и нить снова будет пустой. Ты это знаешь. Двенадцатая строка не спасёт тебя дважды. Тогда тебе придётся сказать «не вижу». Или солгать и застыть.

— Знаю, не напоминай.

— Значит, тебе тоже нужен выход. Способ скрепить Прилив без моей клятвы. Я не знаю, есть ли он. Но знаю, кто его искал.

— И кто же?

— Мой отец, — Корантен развязал шнур на запястье и протянул мне. Мерный шнур, тонкий, просмолённый, с узлами через равные промежутки. — Последний год перед дамбой он почти не спал. Ходил под городом, по старым водостокам, по фундаментам. Говорил, что первые дамбы Кер-Ис-Мора ставила Аэлиз, и что она строила их не так, как теперь. Он что-то нашёл. Не объяснил мне что. Обещал только рассказать, когда будет уверен. Через неделю дамба прорвалась.

Я не взяла шнур. Он так и держал его на раскрытой ладони, между нами, над фонарём.

— И что я должна с ним делать?

— Ничего. Это не залог, — он мотнул головой. — Залог на меня не ложится, ты сама видела. Это просто вещь. Отцовская. Узлы на нём завязывал он, и замеры Гуэрнской дамбы тоже его. Если я тебя обману, отнеси шнур Кермареку. Он знает, чей это. Он поймёт, что я был с тобой, и что-нибудь придумает.

— Это не удержит тебя.

— Нет, — он согласился легко, почти весело. — Ничто меня не удержит, свидетельница. Ни янтарь, ни шнур, ни Камень. Тебе придётся мне верить.

— Я не умею.

— Чему тебя тогда учили девять лет?

— Проверять всё.

— Вот, — Корантен положил шнур на доски рядом с фонарём, раз я не брала его из рук. — А теперь проверить не получится. Придётся по-другому.

Я смотрела на шнур. На нём было двадцать узлов, я пересчитала. Последний был затянут иначе, двойным, с хвостиком, как вяжут на память.

— Я заверила сорок обетов с весны, — я обращалась к шнуру, не к нему. — Сорок нитей. Я видела каждую. Я ни разу в жизни не заключала договора, который нельзя проверить.

— Я тоже, — Корантен ответил так тихо, что я едва расслышала за плеском воды. — У меня их вообще никогда не было. Все мои договоры — с людьми, которые не знали, кто я. Ты первая, кто знает и всё равно сидит напротив.

Фонарь потрескивал. Вокруг него вились мелкие мошки, которых в это время года уже не должно было быть, и одна села мне на перчатку. Я сдула её.

— А ты почему в гильдии? — Корантен спросил это без всякого перехода, будто давно собирался. — Свидетельниц ведь не набирают по объявлению.

— Меня отдали.

— Кто?

— Отец, — я смотрела на мошек. — Он был копальщиком на отмелях Кермареков. Взял в долг на лодку, чтобы выйти из найма и сборщиком работать на себя. Лодку разбило в первый же сезон. Долг рос. Тогда он заключил новый обет с Янтарным двором: гильдия покрывает его долг, а он отдаёт ей ребёнка. Меня. Мне было восемь.

— Он знал, что ты видишь нити?

— Я тогда ещё не видела. Это проявляется позже, у одной послушницы из десяти. Остальных учат на писарш, на ключниц, на полировщиц. Отцу просто нужно было кого-то отдать, а брат был младенцем.

— А брат теперь на копанках.

— Отец умер, когда Эрвану было восемь. Долг перешёл на него, как положено по обету, — я пожала плечами, хотя мне было совсем не всё равно. — Девять кругов. Три года работы. Или выкуп.

Корантен ничего не говорил какое-то время. Потом поднял с досок свайку и положил её обратно, ровно на прежнее место.

— Значит, ты тоже залог, — в его голосе не было жалости. Просто отметил, как отмечают глубину на мерном шнуре.

— Я свидетельница.

— Ты свидетельница, которую отдали в залог за лодку, — он чуть наклонил голову. — Это не одно и то же, но и не совсем разное.

* * *

Мы договорились, сидя по разные стороны фонаря на гнилом стапеле. Ни бусин, ни слов при свидетелях, ни залогов. Я перечислила условия вслух, по привычке, как на заверении, и он слушал, не перебивая.

Я не выдаю его до дня Прилива.

Я пересматриваю дело Иво Ардуэна: печать, записи суда, свидетелей прорыва.

Он помогает мне найти то, что искал его отец, — способ скрепить Прилив без его клятвы.

Мы не лжём друг другу. Если один из нас решит отступиться, он скажет об этом другому заранее.

Последнее предложил Корантен. Я сначала не поняла, зачем.

— Чтобы было честно, — он объяснил это, не глядя на меня. — Раз меня нельзя наказать за нарушение, пусть меня хоть можно будет предупредить.

— Это бессмысленно. Ты можешь соврать и об этом.

— Могу. Но если не совру — ты будешь знать, что я не вру.

Я взяла шнур. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и пах дёгтем. Я намотала его на запястье поверх перчатки, неумело, и Корантен, посмотрев на это, молча взял мою руку и перевязал — двумя быстрыми движениями, туго, но не больно.