Шепот оборотня: Стая

— Как дела? —спросил гость, улыбаясь.

Он понимал,насколько нелепо это звучит. Ну что тут еще скажешь?

— Слушай, —продолжил Стас, проходя глубже в комнату, выставил правое колено вперед и,оставив одну ногу на полу, плюхнулся на кровать напротив Ильи. — Хотелспросить… Ты слышал наш с Димкой разговор позавчера? Я понимаю, что ты слышал.Просто… то, что сказал про шрамы… ты не подумай… я не думаю… — голос егозаикался, глаза метались в разные стороны. — По-моему, очень даже красивые. Ивообще, у меня тоже есть… вроде тоже красивые.

Илья молча склонилголову набок, не моргая смотрел на соседа, пытаясь разобраться в том, что онговорит.

— Не, ну ты простопойми, — Стас мялся, вздыхал, сглатывал. — Просто если бы я такое услышал, ябы… Мне бы было обидно. Я бы чувствовал себя… не знаю даже… как-то плохо, чтоли.

Стас замолк, такженаклонил голову набок, всматриваясь в глаза мальчишки.

— Ты чувствуешьсебя плохо? — тихо спросил он.

— Я не знаю.

— Как это незнаешь? — Стас совсем растерялся, наклонившись вперед, выставил руку передсобой. — Ну что ты чувствуешь? Обидно, злишься или тебе пофигу? Что?

Стас задавалсложные для понимания вопросы. Илья чуть приоткрыл рот, брови слегка нахмурились,а взгляд устремился куда-то в стороны. Стасу казалось, что в этой черепушкегайки крутятся. Но он все равно ждал, когда ему ответят.

— Не знаю, —уставившись на Стаса, мальчишка наконец начал говорить. — Меня еще не научили,что нужно чувствовать.

— Не научили? —выражение лица Стаса за минуту сменилось раз десять. — Я думал, что тыопираешься на инстинкты. Хищники опираются на инстинкты.

— Наверное. Я нехищник.

— Да, а кто тогда?

Интересный вопрос.Илья почесывал бровь, что-то прикидывая в своей голове. Стас отметил, что когтиего выглядят постриженными, но не сильно аккуратными. По крайней мере они былине такими острыми, как вчера.

— Ладно, — махнулрукой мальчишка, поднимаясь с кровати и принявшись оглядывать комнату. — Можешьне отвечать.

Стас не сидел наместе. Он все время двигался по комнате — то подходил к полке, то трогал крайзанавески, то наклонялся к столу, где лежали завядшие растения. Пальцамиосторожно трогал сухие листья, проверяя, живы они еще или нет.

— А почему ты наулицу не выходишь? — вдруг спросил он, не оборачиваясь.

Илья молчал.Просто смотрел на спину Стаса и не отвечал.

Стас заметилодуванчик: почти высохший, с тонким стеблем, лежащий на столе.

— О! У Димки водворе этих одуванчиков полно, один даже почти до окна дорос. Ты, наверное,видел… — начал он звонко, но на последних словах голос затих. Он повернулся напятках, посмотрел на Илью и продолжил: —Я вот на девятом этаже живу, у нас тамвообще нет одуванчиков. У нас в квартире растений вообще нет. Я как-то хотелгортензию. У тети Олеси такая росла, красивая. Но Лешка запретил. Сказал, всеравно поливать некому. Он правда мне кактус тогда взял, но у меня и кактусзавял.

Он все вышагивалпо комнате, трогая то край стола, то спинку стула, а потом резко обернулся.

— Слушай, а это больно?

Илья чутьприподнял голову.

— Что больно?

— Ну это? — Стасне мог подобрать слов. Поднял руки перед собой, растопырил пальцы, изображаякогтистые лапы, и тихо рыкнул: — Ну это?

— Не знаю.

— Да как это ты незнаешь? — Стас шагнул ближе. — Ты просто не хочешь говорить, да? — Он постоял,обдумывая что-то, потом снова спросил: — А ты вообще помнишь, как ночью бегалза мной?

— Нет, — спокойноответил Илья.

— Ты типа какоборотень? На луну обращаешься?

— Нет. Не на луну.

— А на что тогда?Типа каждый день просто обращаешься?

— Не каждый день.

— А тогда… когда?

— Когда как. Оносамо.

— Но все равнообращаешься? — Стас повторил слово, будто проверяя, подходит ли оно.

— Да.

— Типа… оборотеньукусил? Или ты заболел чем-то?

— Нет. Я простотакой.

Стас замер, все ещедержа руки в воздухе, будто забыл про них. Потом медленно опустил, выдохнул исел на край кровати, не напротив, а сбоку, чуть ближе, чем в прошлый раз.

— То есть незнаешь? — тихо переспросил он. — Понятненько… А то, что я рядом — это плохо?

Илья посмотрел нанего спокойно, без тени раздражения.

— Нет.

Стас чутьулыбнулся.

— А ты можешьотвечать что-то еще? Кроме «нет» и «не знаю»?

— А что нужноотвечать?

— Ну типа…говорить, что думаешь?

Илья молчал. Стасподождал еще немного, потом махнул рукой.

— Ладно, непарься. Может, потом научишься.

С улицы вдругдонеслись крики Максима:

— Стас! Стас, тыгде?!

Мальчишка дернулся,быстро встал.

— Мне пора. Язавтра загляну, если можно?

Илья короткокивнул в знак согласия.

— Слушай, а можноя через дверь выйду?

Мальчишкапосмотрел на него секунду, потом встал с кровати. Медленно, но уверенно.

— Можно.

Они спустились напервый этаж вместе. Стас шел чуть позади, но постоянно оборачивался, трогалперила, гладил стену.

Уже перед дверьюСтас повернулся лицом к Илье и прервал недолгое молчание:

— Я подумал, еслиты не знаешь, что чувствовать, попробуй спросить.

— Спросить что?

— Ну, что долженчувствовать. Тетя Олеся всегда говорит спрашивать, если что-то не знаешь.

Он вышел из дома,после чего Илья закрыл за ним дверь. Постоял секунду, прислушиваясь кудаляющимся шагам, потом медленно вернулся наверх.

В комнате все ещевисел запах Стаса. Илья подошел к столу, взял завядший одуванчик. Поднес ближек лицу, принюхался. Сухой и горьковатый.

По возвращенииродители вели себя слишком тихо. Илья чувствовал себя гораздо лучше и, почистивзубы, собирался спускаться вниз, но отец его остановил:

— Останешьсясегодня в комнате? — спросил Сергей спокойно, хотя в голосе было что-тонепривычное, напряженное.

Илья замер наступеньке. Медленно повернул голову.

— Почему?

Сергей вздохнул,опустил взгляд на секунду, потом посмотрел сыну прямо в глаза.

— Клетка ночьюсломалась. Я ее починил, но… пока не до конца. Просто не успел доделать.Сегодня лучше побудь наверху, ладно? Скоро спущусь к тебе.

Илья молча смотрелна него. Ноздри чуть дрогнули. Запах отца был знакомым, но сегодня в неммешалось что-то острое, тревожное.

Из-за дверипослышался голос Светы:

— Сереж!

Сергей обернулся,потом снова посмотрел на Илью.

— Иди в комнату. Яскоро приду.

Илья не стал спорить.

Голоса за дверьюбыли приглушенными, но в тишине дома каждое слово отчетливо доходило до него.

— Он сегодня вкомнате? Опять? Сереж, я не могу… Я не могу так больше. Он же… он же…

— Света,успокойся. Клетка сломалась ночью. Я ее починю. Пока так лучше. Я лягу с нимсегодня, присмотрю. Все будет нормально.

Пауза. Потом мамапочти прошептала:

— Нет. Останься сомной. На первом этаже. Пожалуйста. Мне так… спокойнее. Я не усну, если он будетнаверху. А ты… ты будешь рядом.

Папа молчал несколькосекунд. Илья слышал, как он тяжело выдохнул.

— Ладно, — сказалнаконец. — Останусь с тобой. Хоть выспимся.

— Я все равно врядли усну… Пока он в доме.

Папа ответилмягче:

— Хорошо. Я завтравсе равно повезу его в больницу. А ты пока выспишься.

От слова«больница» внутри что-то пошатнулось. Илья не помнил у себя такого ощущенияраньше. До этого момента было понятно, как правильно. Теперь — нет.

А значит, онсделал что-то не так.

— Да, давно ужепора, — ответила мама.

Голос ее зазвучалглухо, будто она говорила издалека.

Послышалсяскрежет: то ли ветка царапнула окно, то ли что-то другое.

Грудь сдавило. Онпытался сделать вдох, но чем больше мальчишка старался, тем меньше воздухаоставалось в легких.

Сполз на пол, егопальцы вцепились в коврик. Мир на секунду перекосился. Он прикрыл глаза, акогда открыл их в следующий раз, понял, что руками теперь упирается в землю.

Он был на улице,сидя задницей в траве. Не помнил, как выбежал из дома, но прохлада проникаласквозь пижаму. Он легонько подрагивал.

— Илюх, ты впорядке? — голос Стаса прозвучал из-за спины.

Повернув голову,Илья заметил на плече знакомую руку.

Внутри нарушиласьсистема координат. Тело внезапно дало сбой. Как он мог этого не ощутить?

— Илюх, — еще разпозвал сосед, — ты хоть скажи что-то, а то я уже пугаюсь.

Он был во двореАлферовых. Почему он здесь был?

По позвоночникупрошел холодок, голова невольно дернулась. Выставив ногу перед собой, Ильябыстро поднялся и, прерывисто дыша, смотрел на Стаса.

— Илюх? — сновапроизнес сосед, махая руками перед его лицом.

— Нет, — ответилмальчишка.

— А что случилось?— Стас почесал затылок, повернулся на свой дом и снова на Илью и, похоже,сообразив, что вряд ли дождется ответа, предложил, — Давай немного прогуляемся?

Прогулка — значитулица. Сейчас улица лучше, чем дом. Мальчишка осторожно кивнул.

На лице Стасапоявилась и тут же исчезла легкая улыбка.

— Щас, погодитолько, — сосед бегом вскочил на крыльцо, схватив желтые кеды. — Они немногостарые, но по поселку ходить можно. А то, — он указал на босые ноги Ильи, — такдалеко не находишься.

Илья, помедливсекунду, принял подарок из рук Стаса и обулся.

Плечом к плечумальчишки шли вдоль соседских домов. С каждым шагом на улице становилось чутьтемнее.

Стас пристальнонаблюдал и пытался уловить настроение, будто прислушиваясь к тиканью ненадежныхчасов.

— Классновыглядишь, — отметил он с легкой усмешкой, указывая на немного запачканнуюпижаму.

— Классно?

— Ну, красиво, тоесть.

— А зачем бытькрасивым?

— Ну, бытькрасивым — это хорошо. Дядь Леша, например, красивый, Димка тоже, — он провелневидимую дугу глазами, — тетя Олеся, ты тетю Олесю вообще видел? Она оченькрасивая и Максим тоже красивый.

— А если тынекрасивый — это плохо?

— Оу! — Стастеатрально схватился за сердце, слегка наклонившись назад, чуть отступил. — Тысчитаешь меня некрасивым?

Илья невольноулыбнулся. Стас впервые заметил на его лице такую эмоцию.

— Не знаю. Чтозначит красивый?

— Ну ты вообщеслов не знаешь, что ли?

— Знаю! Приятныйна вид, отличающийся правильностью очертаний…

— Ой все, замолчи,бога ради!

— Красивый — это…— Стас явно пытался подобрать подходящее слово, но видимо не мог. Обернувшисьвокруг оси, сорвал у соседнего забора одуванчик и дал его в руки Ильи. — Воттебе нравится?

— Да, — Ильяответил честно. Они кажутся приятными на ощупь и запах. А еще ему нравится желтыйцвет.

— Ну значит онкрасивый.

Стас резкоостановился посреди улицы, будто что-то щелкнуло в голове. Он повернулся к Ильелицом, чуть наклонившись вперед.

— А почему тывообще не дома сейчас? — спросил он вдруг, без подготовки.

Илья замер. Ответане было. Он смотрел на Стаса, потом на желтые кеды, потом на темнеющее небо.

Стас подождалнесколько секунд, потом почесал затылок и перефразировал:

— Ты с родителямипоругался?

— Нет.

Стас кивнул, сновапошел вперед, но уже медленнее, подбирая слова:

— Дома что-тослучилось?

— Нет.

— Но что-то пошлоне так?

— Да.

— Расскажешь мне?

Стас думал, что изнего придется по каждому слову вытягивать, но, оказалось, стоило просто вернопоставить вопрос.

— Да. Папа сказалмаме, что завтра повезет меня в больницу.

Стас вдруг громкорассмеялся.

— И все? —выдохнул он, все еще улыбаясь. — Ну больница — это ведь не так страшно? Или утебя какая-то страшная больница?

Последние словапрозвучали уже серьезно. Улыбка сползла с лица. Он смотрел на Илью внимательно,ожидая ответа.

Илья не ответилсразу.

— Мне сказали, чтоя останусь здесь. А теперь говорят, что не останусь.

Стас медленнокивнул, будто переваривал сказанное.

— А… Ты типа избольницы? — тут он даже не стал ждать ответа. — Ну больница, это ж не значит,что они навсегда. Меня тоже возят в больницу. К стоматологу я ездить не сильнолюблю. Вот когда тетя Олеся возит нас — мне нравится, она потом нам лимонад берети по сосиске в тесте. Можно в машине посидеть и поесть, а если тепло на улице.А вот когда дядя Леша… У него постоянно какие-то крутые больницы. Там за разврачей десять обойти приходится. Первый ко второму, второй к третьему отправит.Мне там как-то не по себе.

— Ты тоже ездишь вбольницу? — спросил он тихо, почти шепотом.

Стас моргнул,будто только сейчас понял, что сказал.

— Ну да… Всеездят. Даже если у тебя какая-то другая больница. Твой папа вряд ли тебя тамоставит. Он же папа. А ты у них спрашивал, зачем в больницу?

Илья отрицательнопомотал головой.

Тишина повисладольше привычного. Стас переступил с ноги на ногу, почесал затылок, помолчалпару секунд, будто что-то прокручивал в голове, а потом вдруг выдал:

— Хотя ты реальностремный, когда обращаешься.

— Это был не я, —попытался перебить Илья, но Стас все продолжал:

— Клыки эти,когти, я реально думал…

— Это был не я, —громче продолжил Илья, но Стасу будто бы его не слышал:

— Что ты меня убьешь.

Илья остановилсяи, наконец сорвавшись, вскрикнул:

— Это был не я!

Илья физическиощущал, что не имел ничего общего с тем существом, которого видел Стас. Он непомнил ничего, что происходило в эти моменты. Да и не хотел помнить. Казалось,что кто-то еще делит с ним тело. Кто-то пугающий, злой, смертоносный. Тот, скем бы он сам никогда не захотел бы встретиться лицом к лицу. Тот, кто пугалего до оцепенения.

— Ну ладно, ладно,как скажешь, — Стас пожал плечами, улыбнулся и продолжил болтать. — А если тыукусишь кого-нибудь, он тоже станет таким, как ты?

— Не знаю. Я ещеникого не кусал. Вроде не кусал.

Они наматываликруги по поселку, пока небо окончательно не потемнело. Тогда Стас сказал, чтоему уже пора домой. Они быстро попрощались у калитки и перед уходом Стас сказалбольше куда-то в воздух, чем Илье:

— Ты у родителейспроси все-таки, зачем в больницу. Потом расскажешь.

Илья кивнул ипошел домой.

Дверь скрипнулагромче обычного. Родители уже носились по дому: мама металась между кухней икоридором, папа стоял у лестницы.

— Илья, где тыбыл? — резко спросила мама, увидев его первой. Голос дрожал, глаза блестели.

— Гулял со Стасом,— тихо ответил мальчик.

Папа выдохнул соблегчением. Уголки губ дрогнули в улыбке.

— Со Стасом? Этохорошо, — сказал он, почти радостно. — Хорошо, что ты хоть с кем-то…

Но мама резкоповернулась, лицо побелело.

— Илья, — началаона, голос резкий, срывающийся. — Я же тебе говорила, держись подальше отсоседских детей. Они… они не такие, как ты. Не лезь к ним, слышишь?

Илья опустилголову. Тонкие пальцы нервно теребили край рубашки.

Мама сорвалась накрик:

— Ты что, непонимаешь? Я для кого говорю? — она ударила ладонью по столу, стакан звякнул,расплескав жидкость. — Они будут совать нос, задавать вопросы, а ты… ты недолжен!

— Света, хватит, —спокойно сказал ей папа. — Он ребенок. Ему и так тяжело.

В кухне повислатишина, прерываемая только слабым жужжанием лампочки.

— Света, —продолжил он, садясь на стул. — Нам нужно говорить с ним, а не кричать. Он итак… — запнулся, подбирая слова, — Ему надо объяснить, что правда тоже имеетпоследствия…

— Да, просто, еслиони узнают, — перебила мама, — Что он… что он не… — осеклась, рука задрожала.Она поставила стакан на стол, но не отпустила — пальцы сжались вокруг стеклатак сильно, что костяшки побелели. — Я не хочу, чтобы они совали нос в нашужизнь. Не хочу, чтобы они задавали вопросы, на которые у меня нет ответов.

Папа смотрел на неедолго. Потом тихо сказал:

— Он ничего нескажет. — И, повернувшись к сыну, спросил уже у него, — Ты ведь не говорил?

Внутри Ильи всерухнуло. Стас уже знал. Все знал. Но сказать об этом сейчас — самый плохойвариант. Он поджал губы, внимательно посмотрел на папу и соврал:

— Нет.

— Хорошо, —выдохнул папа. Он вздохнул, провел рукой по лиц. — Слушай меня внимательно. Яхочу, чтобы ты мне пообещал кое-что.

Илья сам не могпонять почему, но сейчас внутренне ощущал готовность сделать все, о чем папапопросит. Правда, не знал, что от него просят. Только говорят еще однонепонятное слово.

— Что значитобещать?

— Это значит, чтоты даешь слово и держишь его. Даже если очень хочется нарушить. Даже еслистрашно. Ты обещаешь, что никому не расскажешь о себе ничего лишнего. Этозначит, что никогда никто об этом не узнает. Обещай мне, что никогда никому нерасскажешь наш секрет. Никому. Ни Стасу, ни кому-либо еще. Обещай.

Илья смотрел напапу, слова дались ему не так просто. Но все же, пришлось сказать:

— Обещаю.

Папа кивнул —устало, но с облегчением.

— Иди в комнату. Яскоро приду.

Илья сделалнесколько шагов по направлению к лестнице, а затем обернулся.

— Папа… зачем мыедем в больницу?

Папа устало потерглаза. Голос его сник:

— Это обязательноеусловие. Чтобы ты мог остаться дома, нам нужно с тобой подписать документы вбольнице и сходить на осмотр. — Он замолчал на секунду, посмотрел на маму, азатем снова на Илью, — Ты не хочешь ехать?

Илья замер. Пальцыневольно сжались на краю пижамы, костяшки побелели. Одна секунда, вторая,третья. Внутри что-то шевельнулось. Что-то теплое, что он не мог себеобъяснить.

Потом поднял глазана папу и, с едва заметной улыбкой, ответил:

— Хочу.

После чего пошелнаверх.

Дверь за нимзакрылась тихо. В коридоре осталось только эхо шагов и запах антисептика,который все еще висел в воздухе.