Шепот оборотня: Стая

Леша заглушилмотор. Ветер тихо шуршал в сухой траве вдоль забора. Ворота были закрыты, но нена замок. Цепь висела свободно, петли недавно смазаны. Масло еще блестело чернымикаплями на металле. Он толкнул створку. Поддалась легко, без скрипа.

Дорожка к главномувходу засыпана свежим щебнем, ровная, без выбоин. На бетоне у порога тонкийслой пыли, будто вчера подмели. Дверь закрыта, но не заперта. Ручка повернуласьбез сопротивления.

В нос ударилслабый, но настойчивый запах: сырость, смешанная с чем-то кислым, как уксус иржавчина одновременно. И едва уловимая сладковатая гниль, будто где-то далекоразложилось что-то органическое и его пытались засыпать хлоркой. Запах старый,въевшийся, но не резкий. Леша невольно задержал дыхание, потом заставил себядышать ртом. Все равно оседало на языке.

Пол блестел свежейголубой краской, еще пахнущей растворителем. Краска налита толстым слоем, безтрещин, без сколов. Он провел подошвой: не скрипит, не липнет.

Прошел дальше покоридору. Слева был кабинет с табличкой «Заведующийотделением». Дверь закрыта на ключ. Справа еще три двери, тоже запертынаглухо, без табличек.

Дошел до лестницыв подвал. Дверь на лестничную клетку была приоткрыта. Леша посветил телефономвниз. Ступени блестели той же свежей краской.

Спустился нанесколько ступенек. Запах стал сильнее, но все равно не резал нос. Пол подвалатоже покрашен, краска свежая, блестящая. Вдоль стены тянулись новые,оцинкованные трубы. Без ржавчины, без следов конденсата. Он протянул руку икоснулся одной: металл холодный, но сухой, чуть шершавый от заводской обработки.Ни капли влаги, ни следа коррозии.

Он замер. Зачемздесь новые трубы? На его объектах никто не менял коммуникации за свой счет.Это дорого, это лишняя возня. А тут… В старой развалюхе, которую якобы простопередают под коммерцию, поставили новые.

На стене тонкаятрещина, шириной в миллиметр. Начинается от самого пола, идет вверх и теряетсяв темноте. Краска по краям пузырится мелкими волдырями. Внизу — крошечнаяосыпь, песчинки штукатурки и краски, свежие, еще не припыленные. От трещинытянет слабым, но отчетливым запахом сырости. Именно от нее, а не от общеговоздуха.

И тут Леша почувствовалчуть ощутимую вибрацию под ногами. Не тряска, не гул, а именно легкое, почти награни восприятия дрожание пола. Он замер, прислушиваясь. Вибрация длиласьсекунду-две, потом пропала. Поднял ногу, опустил. Пол как пол. Но тревожноеощущение осталось.

Все выгляделослишком прилично: свежая краска, новые трубы, запертые двери, почти чистыйвоздух. Ничего критичного. Никаких обвалов, никаких луж, никаких разбитых окон.Все слишком гладко. Слишком ново. Слишком тихо.

Чувствовалсякакой-то подвох.

Леша отступилназад, поднялся по ступеням.

Легкую вибрациюощутил на себе и Димка, который весь день провел в своей комнате, выходя развечто поесть да до туалета.

Папа сегодняникуда не выходил. Мама тоже отлучалась ненадолго. Хотя он не слышал, чтобы за весьдень они хоть раз разговаривали. Он их и в одной комнате-то ни разу незастал.

Вечером папа зашелк нему, когда Димка сидел на подоконнике. В комнате было невыносимо душно, отчего накатывала дикая усталость. Он просто хотел немного свежего воздуха ипочему-то не было желания одеваться и выходить на улицу. Ноги дрожали отхолодного ветра, но здесь, казалось, было теплее, чем сидеть на крыльце.

— Все в порядке? —отец медленно ступал по половице, не решаясь подойти ближе.

— Да.

— Дим, — тихо позвалон, — я волнуюсь за тебя.

На разговормальчишка не был настроен. Да и чем отец мог ему помочь? Что, он вдруг заставитСтаса бросить Илью и вернуться к Димке? Вряд ли. Да и не нужен ему больше этотСтас, раз считает, что этот шизик лучше.

— Пап, я простоустал. Я отдохну, и все будет хорошо.

— Просто сложныйпериод?

Сложный период?Нет. Из него будто все чувства выкачали, и появлялись они только при видеСтаса. Мерзкие, болезненные, тошнотворные, но все-таки были.

— Да.

Папа подошел ближеи присел на край кровати. Он что-то перебирал в своей голове. Взгляд метался изстороны в сторону, а затем растерянное выражение лица сменилосьспокойствием.

— Это ведь ненавсегда? — прозвучало ободряюще, но маловероятно. Он замолчал, глядя в пол.Потом тихо добавил: — Ты же знаешь… Знаешь, что можешь поговорить со мной?

— Знаю.

Скорее бы он ушел.

Нахождение отцарядом давило на голову и вызывало раздражение и еще большую усталость. И какой тогдатолк от открытого окна?

Если ему зададутеще хотя бы один вопрос, голова просто взорвется.

— Хорошо, тогдаотдохни, не буду тебе мешать, — сказал отец, и Димке показалось, что он смогпрочесть его мысли.

Максим поднялся ибесшумно вышел, прикрывая за собой дверь.

Беспокойствоокутало его изнутри. Хотя, пожалуй, он мог понять сына. Сам не хотел тутнаходиться.

До конца дняМаксим ни с кем не разговаривал. Ребенок сам не шел на контакт, а Леська…Леська старалась делать вид, что все в порядке.

Вот только она неучла одно: муж знал ее как облупленную. И вся показательная расслабленность,которой она пыталась манипулировать, говорила только об одном — она сама знает,что виновата.

Гнетущая атмосферадома не была заметна глазу, но тяжело давила на грудь. Как назло, жена допоздней ночи сидела на диване, чтобы он ушел спать в комнату или попросил ееуйти. Нарушить молчание означало начать разговор.

И Максим неуверен, что хочет услышать ответ на свой незаданный вопрос.

Он все сидел накухне, наблюдал за зевающей Лесей в надежде, что та сдастся первой. Несдалась.

После двух часовночи уже и самому сильно хотелось спать. Коленка в раздражении тряслась. Прижавее к полу рукой, он сжал челюсти и направился на улицу.

Свежий воздухзабился в нос. Мужчина прикрыл глаза, глубоко вздохнул, наконец смог немногорасслабиться.

— Чего неспишь?

В реальностьвернул голос соседа.

Максим подошел кзабору, перекинул руки через деревянные доски, прежде чем ответить:

— Да как-то не спится.А ты чего бодрствуешь?

Серега неловкопочесал затылок и посмотрел куда-то вниз:

— Илюшкуукладывал. Он как-то сегодня плохо спит, еще и живот у него заболел. Дети, сампонимаешь. — голос звучал торопливо.

Максиму кого-тоэто напоминало.

— Нет, Димка впоследние дни как хорек.

Он смотрел нанахмуренную бровь Сереги, вопросительное выражение лица и пытался понять: чтоего так смутило?

Может, что-то водворе выглядело странным? Взгляд забегал в разные стороны, а затем мужчинаобернулся вокруг оси. Да нет, все как всегда: закрытая дверь углярки, на траветолько футбольный мяч, даже лавочка была чистой.

— Что-то нетак?

— Чего неспишь-то? Ты вроде рано встаешь…

— А-а-а! — доМаксима дошло, — Да знаешь, как-то не спится. Еще и Леська мой диванзаняла.

— Разлад враю?

У Максима что, всена лице написано?

Хотя врать смыслане было. Да и, наверное, лучше все-таки поговорить.

Громко выдохнув,он потер глаза и не сразу их открыл.

— Так очевидно,да?

— Ты простовыглядишь совсем замученным, — сосед устало улыбнулся и легонько похлопал поруке, — пошли ко мне, можешь рассказать.

Максим благодарнокивнул и поплелся в соседский двор.

В дом решили незаходить. Не хотелось никого будить, да и зачем ему лишние уши?

Он усмехнулся,когда Серега вынес из дома пару стаканов с ромашковым чаем.

Иногда соседнапоминал проницательного старца. И если у всех знакомых нашлись бы парабутылочек пива, то у Сереги — ромашковый чай. Ну еще седина и уютный тембрпридавали какой-то мудрости.

— Что стряслось-то?— вопрос прозвучал сразу.

Ну что ж, безпрелюдий.

— Да Леська.Леська странно себя ведет, — Максим подул в стакан и отхлебнул горячийнапиток.

Кожу обдувал легкийветер, от которого он слегка съежился, хотя от дома, к которому тотприслонился, веяло тепло. Луна освещала доброе лицо Сереги, ожидающегорассказа.

— Леська куда-тоуходит и не хочет об этом рассказывать. Это ведь… — опустив глаза вниз,старался говорить больше с собой, чем с кем-то еще, — так ведь не должно быть,да?

— Возможно, —согласился друг, едва заметно кивая, — ты не знаешь, куда она ходит?

— Знаю, — резковыпалил Максим, хватаясь за слова, как за последнюю надежду на то, что жена егоне обманула. А затем снова тише, — то есть, догадываюсь.

— Она ходит кэтому Леше?

— Тоже очевидно? —Максим снова устало потер глаза. В животе что-то сжалось, но тяжесть в грудипочему-то понемногу отпускала. — Ну да, видимо, для всех кроме меня очевидно.Думаешь, она хочет уйти к нему?

Со стороны Серегипослышался смешок.

Максим дернулносом. Поднял голову и в недоумении уставился на друга:

— Что?

— Да нет, —продолжал смеяться Серега, — ничего. Твоя Олеся от тебя не уйдет.

— Почему?

— Сколько лет вывместе? Двенадцать?

—Четырнадцать.

— Тем более.Спустя четырнадцать лет она не выглядит несчастной, даже усталой не выглядит.Она ведь не ушла? Если такая женщина решит уйти, на это будут веские причины.Ты же не давал этих причин.

Спорныймомент.

Он вроде не обижалее, не ходил налево. Хотя какой к черту «налево»? Он на других и не смотрелникогда.

Но он уволился сработы, разбил машину, подверг риску их привычный уклад жизни — разве это непричина?

— Она ведь ужеуходила, знаешь? — Глупый вопрос. Откуда ему об этом знать? Ответа непоследовало. Он и не ждал ответа. — Она уже уходила к Леше. — устало сказал он,а затем быстро поправил себя, — ну не сказать, что к нему, но оставалась у негов квартире. Я не знаю, было там что-то или нет, но честно и знать не хочу.

— И почему ты всееще впускаешь его в свой дом? — не осуждение, больше интерес, — я бы невпустил.

— Да, но когда онавернулась, я обещал никогда не вспоминать об этом.

— И невспоминал?

Теперь и Максимулыбнулся. Такой грустной улыбкой, от чего Серега снова сочувствующе похлопалпо плечу.

— Вспоминал,конечно. Как о таком забудешь? Но никогда не говорил.

— Сложно это.

— Ага, сложно, —согласился он, смотря перед собой, но ничего не видя, — я ведь тогда, знаешь,по полной облажался. Ничего сделать не мог и психовал на нее, говорил, что онавиновата. А в чем она была виновата, знаешь? Ни в чем! Хотя нет! В том, что вообщевнимание на меня обратила. Я тогда остался совсем без работы, впрочем, сейчас уменя работа не лучше… И вообще не знал, как мы протянем. Все проблемы свесил нанее, еще и в чем-то обвинял. И как она вообще вернулась? До сих пор загадка.Хотя Димке тогда было четыре и он не последнюю роль сыграл в этомвозвращении.

Серега, казалось,совсем опешил. Не ожидал он такого откровенного монолога и теперь не знал, чтоответить, но все равно попытался подбодрить:

— Но она ведьвернулась?

— Думаешь, я опятьоблажался? — Максим надеялся услышать отрицательный ответ.

— Я думаю, что тыеще молод. Не легко все тащить на себе. И ты хорошо справляешься.

Важные слова. Отних на ресницах почувствовалась влага. Максим утер нос, стараясь незаметнопротереть и глаза.

— Хотя знаешь, —Серега снова похлопал его по плечу, поднимаясь с лавочки, — в одном я с тобойсогласен: с такой работой ты точно не протянешь. Ты забирай деньги и приходи комне на завод, устроим тебя хоть на первое время, а там посмотришь.

Максим смотрел нанего снизу вверх и быстро моргал, пытаясь понять — не послышалось ли ему.

— Серьезно?

Сергей сноваусмехнулся:

— Серьезно. Хочешьу нас сегодня остаться? — Лицо Сереги в свете луны выглядело слишком умиротворенно.— Только снова не спрашивай «серьезно?», — он сделал два шага вверх поступенькам крыльца и глянул на соседа через плечо, — ну ты идешь? Или будешьждать, пока тебе диван освободят.

Серега знал егонедолго, но похоже слишком хорошо.

— Спасибо, —растерянно ответил Максим и направился следом.

Эта ночь былабессонной не только для Максима.

И хоть Олесяпрождала его до рассвета, прежде чем поняла, что муж не вернется, но дольшевсех людей, причастных к этой семейной размолвке, не спал Леша. И тут дело былодалеко не в Алферовых.

Он до утрапросидел за письменным столом, свет единственной лампы падал на разложенныелисты. Кофе давно остыл, но он даже не заметил. Пальцы перелистывали страницымедленно, почти механически. Те же самые страницы, которые он уже видел днем.Все то же самое. И именно поэтому теперь все выглядело иначе.

«График уровня грунтовых вод»

Ни одного скачказа два года. Ни одного превышения ПДК. Ни одного «рекомендуется дополнительный отбор проб». Последний замер датировантретьим ноября две тысячи седьмого года. Подпись Кирина — четкая, без помарок.Два года тишины.

Теперь это невыглядело как стандартные цифры, чтобы никто лишний раз не докапывался догранта. Он смотрел на эту ровную линию и видел преступную халатность.

Он стоял в подвалеи чувствовал, как пол под свежей краской дрожит. А здесь — стабильность.Идеальная. Как будто кто-то стер все весенние подтопления, все осенние просадки,все зимние трещины.

Он перешел к актуутилизации отходов класса «Б» и «В»:

«980 м³» — цифра стояла жирным шрифтом,подтверждена подписью и печатью.

Теперь он виделпреступление. Он трогал новые оцинкованные трубы в подвале.

Трубы ставят недля красоты. Их ставят, когда знают, что скоро будет нагрузка. Или когда нужносрочно спрятать утечку. А утечка — это не вода. Это то, что должно было бытьвывезено три тысячи кубов назад.

В самом низу актаприемки-сдачи — короткая строка от руки, чернила чуть растекшиеся, почерк дерганый:

«Объект готов к передаче под коммерческоеиспользование. Замечаний нет. Рекультивация подтверждена. Кирин Е.В. 19.09.2009».

Раньше он думал:Евгений Викторович торопился. Видимо, очень хотели закрыть вопрос до конца квартала.

Теперь он виделпанику.

Раньше он мог бысказать себе: совпадение. Грунт в Колотках всегда был капризный. Может, простоосела земля после дождей.

Теперь он знал:это не совпадение. Это система. Кто-то подчистил бумаги, кто-то залил подвалновой краской, кто-то поставил новые трубы, кто-то подписал все от руки.

Он открыл глаза.Сердце стучало глухо, в висках.

Если сюда пустятрабочих, технику, начнут копать фундаменты под ремонт — вся эта гниль под землейсдвинется. Резервуары треснут. Просадка пойдет цепью. Сначала подвал. Потомстены. Потом половина Колоток может просто уйти под землю вместе с этим «объектомготовым к передаче».

Леша встал. Ногибыли ватные. Он подошел к окну, открыл форточку. Холодный воздух ударил в лицо,но запах сырости все равно остался в носу.

Теперь он смотрелна эти бумаги по-другому. Не как на отчет. А как на приговор, который ужеподписан. И дата подписи — позавчера.

И что с этимделать теперь неизвестно.

Димка тожепроворочался ни один час. Неприятный ветер проникал внутрь комнаты, забираясьпод одеяло, заставляя поджать ноги. Сентябрь, а по ощущениям наступила серединазимы. Он не хотел закрывать окно. Ради этого придется выбраться из-под пуховогоодеяла и пройтись босыми ногами по холодному полу. Хотя, пожалуй, останавливалоне только это.

Когда наступилрассвет, он сразу и не понял: то ли глаза настолько привыкли к темноте, то лина улице уже посветлело.

В школу идти нехотелось, однако звук будильника все-таки раздался по комнате.

— Предатель, —обиженно буркнул он, сам не осознавая, обращается ли он к будильнику, слишкомбыстрому наступлению утра или к кому-то еще.

Надовставать.

Он смотрел впотолок, который отливал оранжевым, и считал про себя минуты, которые еще могпровести в комнате.

Вот сейчас онполежит и встанет. Еще совсем чуть-чуть. Но вставать не хотелось.

Время бежалобыстрее, не давая возможности облегченно вздохнуть.

Выбора не было,пришлось подниматься.

Этим утром всепошло наперекосяк: одежда тяжело натягивалась на кожу, школьного дневника нигдене было, а еще носок… Где его носок?

В доме тихо.Завтрака не было на столе, родителей не было видно на кухне.

Димка глянул вокно, на улице тоже никого. Приоткрыв родительскую спальню, увидел мирно спящуюмать. Решил, что не стоит ее будить и, тихонько прикрыв дверь, прошмыгнул квыходу.

На улице, пожалуй,было слишком спокойно: птицы щебетали, ветерок колыхал листья, неподалекупротивно пищал комар. Джип был припаркован у калитки. А где же папа?

Не успел Димкаподумать об этом, как слева раздался неприятный скрежет. Дверь соседского домаоткрылась, и на чужом крыльце появился отец.

Димка замер.

Ветер прошелся покудрявым волосам, обдувая руки. Что-то маленькими лапками пробежалось по шее.Нахмурившись, он резко хлопнул по коже, думая, что к нему подобрался комар. Нони на шее, ни в руке ничего не оказалось.

Сонный отец вошелв ограду. Потер заспанные глаза, потянулся и зевнул.

Снова вчерашняяодежда.

— Что, в школуотвезти?

Мальчишка кивнул инаправился в машину. Лишние вопросы задавать не стоило. Задать вопрос означало,что говорить придется самому.

Нет.

Не сейчас.

Утро ничем неотличалось от любого другого на этой неделе: молчаливая дорога, тупые шуточкиодноклассников и ввалившийся в последний момент Стас.

Только в воздухевитало что-то темное и громоздкое. Нет. Димка ничего не видел, толькочувствовал. Чувствовал, будто все вокруг не было реальностью. По крайней мерене его реальностью.

А еще Стас… Что-тов нем изменилось, понять бы только что.

Как только Димкаприземлился на стул, сильно передавило грудь. Он не слышал учителей, не виделничего перед собой и в целом был растерянным.

Стас вдругзаговорил, вырывая из вакуума:

— Что там после«два крепких боровика»?

— Что?

Димка сам неожидал, как громко прозвучит, из-за чего тут же получил замечание.

— Сложно что лиответить? — друг тут же отвернулся и усиленно черкал ручкой по обложкететради.

Ком встал в горле.В животе что-то больно кольнуло.

— Слишкомсложно.

— Ой, рот закрой!— тихо пробубнил себе под нос Стас, зная, что Димка его слышит.

Да что с нимпроисходит? Почему он так с ним разговаривает?

— Дебил, — такжетихо сказал Димка, отворачиваясь от Стаса.

Затем посмотрел научительницу, которая что-то диктовала.

А сейчас русскийили литература?

— Чего?!

Теперь и Стасполучил замечание.

— Ничего. Я сдебилами не общаюсь.

— Боже мой, давайты хотя бы в школе нормально себя вести будешь? Кстати, ручку мою верниобратно.

Стас повернулся ислучайно задел своей рукой локоть соседа.

Димку словно токомударило от этого касания. Даже волосы на руке встали дыбом. Что-то снова больнокольнуло в груди, а в пищеводе образовалась какая-то мерзкая пустота.

Брови нахмурились,уголки губ опустились вниз.

Димка протянулдругу пенал. Пальцы начали подрагивать. Мальчишка резко отдернул руку. В тихомклассе громко раздался глухой стук пенала о стол.

Стас громковдохнул, закатил глаза и поднял руку.

— Мария Олеговна,можно мне пересесть?

Вопрос прозвучалнастолько неожиданно, что даже учительница приспустила очки.

— Туменский, —возмутилась она, поправляя прическу, — это вопрос не по теме!

— Можно мнепересесть? — настойчиво продолжал он.

Мария Олеговнатяжело вздохнула и уставилась на ребенка, а затем, громко выдохнув, спокойнееповторила:

— Можешь пересестьна перемене, а сейчас нечего срывать диктант. Еще пятнадцать минут это как-нибудьподождет.

Это темное игромоздкое ощущение только что обвалилось прямо на Димку. Он не мог поднять надруга глаза. Внутри все колотилось. Мальчишка прислонил ладонь к груди внадежде хоть немного успокоить сердцебиение. Теперь колот отдавался и в руки.Пальцы побледнели.

Стас же не серьезно?Это ведь просто очередные глупые слова.

Но почему тогдаони так ломают?

Как только урокзакончился, Стас сразу вылетел в коридор. Димка направился следом.

— И что это было?!— громко вскрикнул он, нагоняя друга у следующего класса.

Рука,приземлившаяся на плечо Стаса, тут же была отброшена в сторону.

— Я больше не хочусидеть с тобой.

Туменский сновапопытался уйти, но Димка остановил его, вцепившись в кофту.

— Это все из-заэтого ненормального?

Вот теперь Стасостановился. Повернулся к Димке. В глазах вспыхнула ярость.

— У тебя еще всторону Илюхи рот открывается? Я просто фигею!

Ну почему он таксебя ведет? Сам же предпочел своего долбанутого дружка Димке. Сам бросил это:«я не хочу тут быть». Сам ушел.

Ругаться вообще нехотелось. Димка чувствовал, что сейчас не стоит к нему лезть, лучше простооставить и подойти потом. Но весь здравый смысл порушился о сильную обиду,которая не отпускала ни на секунду.

— Не, ну а в чемпроблема-то?

Он пыталсяговорить, но терялся в словах.

— В тебе проблема!Ты во всем виноват!

Да он-то в чемвиноват? В том, что двинул ему по роже? Стас бы тоже ему двинул в такойситуации — он уверен. Вот только разница в том, что Димка бы не ушел послеэтого.

Коридор был полоншкольников, которые любопытно уставились на зрелище.

— Серьезно?Я?

— Да! — Стасвыпучил глаза, ноздри его расширились, и он сделал один резкий шаг понаправлению к другу, — Ты! Ты во всем виноват! Слышишь?! Ты! Проблема не в нем,— громкие возгласы вдруг сменились пронизывающим до костей низким тоном, — а внас, понимаешь? — он усмехнулся, и на лице проявилась какая-то отчаявшаясяулыбка, — Я все думал, почему ты во мне брата не видишь, а теперь я понял…Понял, что я для тебя никто. Шваль какая… Меня это достало!

Да что за бред оннесет?

Димка не могбольше выносить этот разговор. Сил не оставалось.

— Теперь ты мне ненужен! — последнее, что сказал Стас.

На этих словахвнутри что-то окончательно сломалось.

— Тогда и ты мнене нужен, — в отличие от Стаса, Димка сказал это тихо.

И, по его мнению,это было честно — если он не нужен Стасу, тогда Стас тоже ему не нужен. Воттолько пусть это и звучало честно, но было совсем не искренне.

Димка набросилрюкзак на плечо и уже принялся уходить, как за спиной раздался насмешливыйвозглас:

— Кольцо, кстати,верни!

— Что? — мальчишканеожиданно обернулся, в надежде, что ему послышалось.

— Кольцо, говорю,верни! Или лучше маме отдай. Оно теперь ее.

И за что он так сним? Знает же, как больнее сделать и нарочно выворачивает душу наизнанку.

— Рот свойзакрой!

— А то что? Сновапо роже дашь? Думаешь, я тебе не отвечу?

Насмешливый голосэхом раздавался в голове.

Димка подлетелобратно к Стасу и схватил того за грудки, видя нахальное лицо, вдругостановился. А вот Стас останавливаться явно не собирался.

Он отдернул плечо,вырываясь из хватки, сжал кулак и со всей силы ударил прямо в скулу.

Димка отлетел наспину, расстегнутый рюкзак прокатился чуть дальше, оставляя все содержимое налинолеуме.

Секундаосознания.

Схватил пенал спола и со всей силы швырнул его об голову Стаса. Стас выставил перед собойруки, прикрывая лицо.

Димка кинулся надруга и последнее, что запомнил — как сел поверх него и занес кулак прямо передлицом.

Следующее, что онвидит — это лицо Татьяны Егоровны. Она ничего не говорит, только грозно смотритна него и на часы.

Пальцы несжимались, костяшки были сбиты и слегка кровоточили. Он потрогал онемевшую щекуи усмехнулся. Наверное, будет здоровенный синяк. Неплохо ему так Стасприложил.

Учительница несказала ни слова. И только когда в дверях появился отец, вышла из кабинета,оставив школьника в полном одиночестве.

Их не былоподозрительно долго. И о чем они там разговаривали? Ну подрались и подрались.Как будто первый раз в школе драка была. Вот в том году Колька с каким-тостаршеклассником зацепился и ничего! Даже после уроков не оставили. А вот Димкуоставили — что за несправедливость?

И вообще, Димкувот оставили, а Стаса нет что ли?

Дверь в классвдруг распахнулась. За ней показался отец.

— Домой! — неприглашение, приказ.

Таким злым отец ещеникогда не был. Димка схватил рюкзак и тут же выбежал за ним.

Родитель шелвпереди. Не останавливаясь, не ожидая его и не разговаривая.

— Пап? — боязливопозвал мальчишка, и мужчина резко остановился, — Что она сказала?

Максим повернулся,прикрыл глаза, губы сдвинулись в тонкую линию. Он не сразу заговорил, но когданачал, Димка вздрогнул от строгого голоса:

— Тебя хотятвыгнать из школы!

В смысле«выгнать»? У них никогда не выгоняли из школы. Да и Димка ведь почти отличник.Кольку же не выгоняли.

— Серьезно, заобычную драку?

У отца чуть глазана лоб не вылезли. Он слегка приоткрыл рот и в недоумении уставился на сына. Азатем, прищурившись, с нескрываемым презрением добавил: