Далёкое и близкое

В деревне тихо. Лишь петухи перекликаются да куры кудахчут. Двенадцать. Издали слышится тарахтенье телег: то длинной вереницей возвращаются подводы из церкви. Тут и свои и гости. Приехали. Каждый хозяин заводит в тень деревьев или построек экипажи гостей, распрягает лошадей, дает им заранее припасенной травы и приглашает своих родственников в избу. Празднество начинается с чинного угощения и солидных разговоров; гости пьют и едят, речи гуторят, про покос, про хлеба, про старинушку.

Крепкое пиво и казенное вино скоро вносят в среду гостей неизбежное оживление: сильнее звучат голоса, сильнее выкрики и смех, зазвучали песни. Праздничный обед нетороплив: он тянется и два и три часа. Если гости-мужики тут же, за обедом, не свалились от хмеля или бабы не попросили «сватьюшку» свести полежать, считалось, что хозяева были скупы на угощения.

Медленно день клонится к вечеру. За Выползовом слышится далекая песня и гармошка от соседней деревни Лопец: парни и девицы идут гулять. Песня растет, гармошка надрывается всеми басами. Бродящие по улице ребята тотчас запевают:

По дорожке трескотель –

От Лопца идет артель.

Егорка Бубен наперед,

Гармошка новая ревет.

Показывается и сама артель. Она пестрит девичьими платьями и цветными рубашками парней. Парни точно такие, как мы, ребята, их представляем: в фуражках набекрень, в пыльных сапогах, у многих на русских сапогах с голенищами надеты галоши, не смотря на жаркий день: это городские дворники и сыновья торговцев показывают свои связи с городом и свое богатство. Поверх рубах – жилеты, из-под жилетов торчат на четверть аршина подолы рубах. Через животы парней от одного жилетного кармана к другому тянутся часовые цепочки с брелоками. Парни довольно часто вынимают огромные серебряные часы с откидными крышками и делают вид, что интересуются временем, но мы без труда угадываем, что они просто хвастают часами. Пиджаки у всех парней накинуты только на левые плечи: в этом видят особый шик, это крик деревенской моды.

Пришедшая артель рассаживается на заранее приготовленные выползовской молодежью скамейки около качелей. И начинаются такие упорные танцы, что едва ли им закончиться и через три дня. Танцуют «подэспань», «падепатинер», кадриль из шести фигур с «лансе», танго, вальсы, лезгинку, «коханочку», «хиоват», краковяк и множество других с самыми мудреными названьями.

Утомившихся танцоров угощают тут же на улице пивом или зазывают к домам, где обносят конфетами, пирогами, красным вином, водкой. Среди перепившихся вспыхивают драки, иногда принимающие характер меж деревенских побоищ. Девицы в страхе разбегаются, меха у гармони рвутся в клочки, выползовские изгороди немедленно расхищаются дерущимися на вооружение, и мирная деревня моментально превращается в ратное поле.

Второй день праздника – центральный день. Гуляют сутки напролет, дерутся несколько раз. Над Выползово из конца в конец несутся и веселые и грустные песни, а чаще всего и громче всех – безудержная частушка. Третий день праздника проходит в пониженных темпах. Запасы еды приходят к концу, пиво выпито. Из Выползово расходятся довольные, побитые и истерзанные люди… Стоит сенокосная пора.

Когда поспевают яблоки, начинаются наши ночные налеты на деревенские сады. Вкус плодов каждой яблони в садах соседей нам был хорошо знаком. В ночь налета все ложились спать, кроме дежурного: его дело разбудить орду перед рассветом. Кисы опорожнялись от банок и кусочков хлеба. Разговаривали тихо или совсем не разговаривали: не на такое дело шли! За полверсты от деревни стихали окончательно, и старший конюх назначал каждой паре сад для набега. На цыпочках расходились по деревне, чтобы не встревожить собак… А поутру сходились у стана, отяжеленные кисами яблок и жаждой рассказов. Рассказывать было о чем: Алешин Кабысдох тявкал из-под ворот все время, пока рвали яблоки; столетняя бабка Гомзиха что-то толкла в горшке, должно быть, колдовала; у Матюшиных открылось окно, и все время кто-то прислушивался.

В дождливые осенние ночи, когда с деревьев обдает каплями и в лесу жутко темно, стан переносился на сеновал к мельнику Алексею Степанычу. Мельник нас обыскивал, отбирая спички, и только тогда разрешал ночлег.

В темноте под крышей сарая, где вкусно пахло свежим сеном, и дождь уютно стучал по плотной деревянной крыше, сначала рассказывали страшные истории о ловких разбойниках или страшные сказки, варианты которых я потом встречал в сборниках Афанасьева.

От чужих историй переходили к своим – местным. Героем одной из таких историй был отец нынешнего хозяина мельницы – Степан Парамоныч, умерший уже на нашей памяти, хромой, с глухим басом, большой и страшный постоянной своей неподвижностью на скамейке у плотины. Старик глядел остановившимися глазами на зеркальную поверхность широкого пруда и молчал, изредка бранясь, когда ему мешали сосредоточенно смотреть. Вот какую историю рассказывал нам конюх Володька, беленький мальчишка с бесцветными глазами.

– Раньше тут, где мы спим, ничего не было. Лес шумел, да вода шумела. И вот один раз ночью прилетел Змей-Горыныч и привез на себе Степана-мельника. Шум ночью был такой, что в Выползово слыхали, а бурей у Алешиных крышу сорвало. Вот какая буря от Змея сделалась! – Говорят, что когда Змей над деревней пролетел, сделалось светло, как днем. Ну, ладно.

– Ври дальше, – поддержали Володьку из темноты, хотя и мне и другим было страшно.

– Вот Змей отпустил Степана, взял от него расписку кровью и улетел, а перед этим пообещал: – Молись не молись, греха не отмолишь, и за душой все равно прилечу.

Ребята слушают Володькин рассказ, затаив дыхание, и слышатся нам в случайном шорохе сена чьи-то шаги, а в шуме лесного ветра за крышей сеновала чудится возвращение Змея.

– За что Степан расписку-то дал? – нетерпеливо спросил Колька из темноты.

– Грех не отмоленный у Степана был,– ровным голосом отвечал Володька, – он в городе человека какого-то убил, и было у этого человека так много золота, что ни по чугунке, ни подводами не увезти. Вот один цыган и помог Степану сговориться со Змеем. Тот и доставил Степана сюда, а сам душу Степанову за это взять обещал и запиской обеспечился. Понял? Змей-то и припер ночью все добро, сгрузил Степана, и пошел с тех пор в гору мельник. Тут тебе и плотина, и мельница, и всякая всячина.

– А как же каменья с золотом? – спросил кто-то придушенным голосом.

– А вот как. Когда умирал Степан, Змей-то за душой явился. Ну, Степан завертелся туда-сюда, прощенья просит, а Змей за окном на рысях стоит из ноздрей дым валит, из ушей пламя, из глаз искрой бьет. И тут же умер Степан. Душу, и золото, и каменья погрузил Змей в кожаные торбы, поднялся – и лататы – улетел к себе.

– Куда? – опять спросил Колька.

– Почем я знаю – куда? Должно быть, в пекло душу жарить. Грех-то за убийство, сам знаешь, какой.

Под крышей на сеновале стало тихо.

– Тело-то Степаново осталось, – помолчав, добавил Володька. – Его похоронили на нашем косогоре. Теперь, кажись, пора бы кончиться этому делу, – рассудительно закончил Володька, – а вот, говорят, каждый год, на Иванов день, ночью, кто-то воет страшным голосом над Степановой могилой. Уж я и не знаю, кто это воет: может собака, а, может, Степановой матери душа прилетает поскучать над сыном.

Под такие страшные истории – а истории под крышей всегда рассказывались страшные – мы один за другим засыпали на уютном сеновале.

Утром мельников работник – кривоногий и придурковатый рыжий Семен приходил нас будить. Заспанные, мы спускались по крутой лестнице, бряцая уздечками, нащупывали в кисах хлебные кусочки и шли отыскивать лошадей. По дороге каждый щипал от кусочка и отправлял в рот, так что когда я находил своего рыжего Ваньку, то ему доставалась одна корочка.

… Иногда к нашему стану заходили на огонек охотники. Мы наперебой предлагали свои шапки для мишени и торжествовали, когда выстрел бывал, удачен и из дырок шапок хвостиками торчали клочья ваты.

– Боевые! – гордились хозяева пострадавших шапок.

Особенно изумлял нас меткой стрельбою из ружья сын мельника. Кроме ружья он носил еще револьвер, но стрелял из него всегда мимо цели.

– Для чего же ты носишь пистолет, если никогда не попадаешь? – недоумевал кто-нибудь из нас.

– На страх врагам и погибель девкам, – отвечал мельников сын и уходил, мы знали – в Выползово на свидание со своей Машей.

Глава II

В ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ.

С половины сентября, когда травы сохнут и желтеют, когда в воздухе тянутся стеклянные нити паутин. А змеи собираются в клубки и прячутся на зимовку, – с половины сентября в ночное выезжали лишь при сухой погоде. Желтый лист берез и осин шуршал под ногами лошадей, говоря об ушедшем лете. Над головами тянулись косяки журавлей с прощальным курлыканьем, и мы, разинув рты, провожали их в дальнюю дорогу.

С Покрова * поездки в ночное прекращались, лошадей привязывали на веревки в убранных полях и заставляли выбирать мелкую травишку среди колкого жнивья. Рыжий Ванька ходил с болячками на верхней губе и обиженно причмокивал. Должно быть, ему вспоминались сочные пожни и лесные раздолья.

За неделю до Покрова, когда я собирался идти в лес ставить силки на рябчиков, мать сердито сказала:

– Переставал бы ты дурить-то, лодырь! Через неделю в школу. Собираться помаленьку надо. Тебе девятый год скоро пойдет. И в кого ты, такой лентяй уродился!

– В школу так в школу, – возразил я, – не испугаюсь.

Через неделю, накануне отправки в школу. Вечером, после ужина, мать выложила на стол фуражку с блестящим козырьком, которую отец носил по праздникам. Летнюю кису, тщательно выстиранную, новые плисовые штаны, синюю с большими белыми кольцами рубаху и прочную белую тесемку-пояс. На лавку она бросила толстый суконный кафтан и принесла со двора баклагу с дегтем.

– Намажь улиги** да поставь к заслонке,– приказала она, – пусть просохнут, чтобы портянки не мазались.

Я мазал улиги и за работой впервые задумался о школе. Завтра в школу, послезавтра в школу и каждый день всю зиму в школу. А как же на гору?

– После школы,– успокоил я себя и лег спать с братом Оськой на конец длинных деревянных нар, служивших кроватью и нам и отцу с матерью.

Утром мать сварила по яйцу мне и брату, посыпала солью два толстых ломтя черного хлеба и уложила их в кису. В большую бутылку из-под пива

_________________________________________________________________

*Покров – 14 октября

*Улиги – обувь из юфти.

она налила молока и плотно заткнула бумажной пробкой в тряпочке. Бутылку тоже опустила в кису.

– Половину молока ты отопьешь, а другую половину Оське отдай, – сказала она. Мы с Оськой умылись, постояли перед широкой иконой, делая вид, что читаем «Царю небесный» – единственную знакомую нам молитву. Сели есть горячую печеную картошку с очень солеными огурцами (мать не умела

солить огурцы и постоянно упрекалась с отцом в «необразованности»).

За нами зашли ребята из стайки, мы быстро собрались и вышли на улицу, оставив недоеденные картошку и огурцы.

…Деревня Лопец, в которой находилась церковно-приходская школа, находилась в двух верстах от Выползово. Школа помещалась в длинном доме под соломенной крышей. Было в доме три избы. В первой, самой маленькой, жила учительница, во второй находилась раздевалка, в третьей – самой большой – класс для трех отделений на сорок восемь человек. В классной комнате с четырьмя маленькими подслеповатыми окнами стояли три длинных двухскатных парты на шестнадцать человек каждая, шкаф, висели карта полушарий, таблица умножения, классная доска, икона и портрет Николая второго.

Учительница Александра Васильевна, высокая полногрудая женщина с большими глазами навыкат, прямым носом и румяными щеками, откидывая роскошные светлые волосы движеньем головы, записывала ребят в толстую книгу.

Мы остановились у порога, не снимая головных уборов.

– Ну, здравствуйте! – сказала учительница.

Мы переглянулись: кому же отвечать «здравствуйте»? Ведь нас пришло восемь человек.

– Что вы хотите? – спросила учительница.

– Записаться,– ответил Лещ.

– Давайте запишемся, – охотно согласилась учительница.– Тебя как звать?

– Лещом.

– Имя-то есть у тебя?

– Какое имя? Лещом зовут.

– А мать как зовет?

– Ну, Ванькой.

– Ты, Ваня, забудь, что тебя зовут Лещом, а зовись Ваней. А станут звать Лещом, так не откликайся. У нас прозвищ не полагается.

– Ладно, мне все равно, – согласился Лещ.

С большим трудом установили, что отец Леща звался не Кривым, а Федором и фамилия его Владимиров. Запись тянулась долго. После записи учительница выдала грифельные – «аспидные» доски и грифеля, со следующего дня начался учебный год.

… Три года, день за днем, не смотря ни на какую погоду, бродили мы из деревни в школу и обратно.

За три года в моей торбе перебывали «Родное слово» Ушинского, «Книга для чтения» Л. Толстого, хрестоматия Паульсона, катехизис и учебники закона божия Чельцова. По ним мы постигали школьную премудрость и мир.

Я узнал о Святогоре – богатыре, вросшем в землю, о дураке, некстати кричавшем приветствия встречным, о китайской царевне Силинчи, которая научила свой народ разводить шелк.

Учительница заставляла нас учить стихи. Смутно понимая их смысл, но чувствуя музыку слов, мы читали и инсценировали стихи в поле, в лесу, в ночном, группами и в одиночку.

Толстый и неповоротливый эстонец Узлер потел, вращая белками, басом декламировал, глядя через окно на ворон:

Ворона, Ворона, летитта,

Ворона, ворона рычитта:

«Где б нам пообедать?»

Ворона ответь:

«В чистой поля готов обед:

Под ракитой богатырь убитта».

Рылеевский Сусанин не раз погибал под мечами поляков в наших играх и после смерти иногда вскакивал и ожесточенно дрался: слишком естественно губили его «поляки». Вещий Олег, лесной царь, ворона с лисицей и Демьян с ухой, несчастные лермонтовские гренадеры –

«все промелькнули перед нами,

все побывали тут».

Иногда мы кощунствовали над Лермонтовым, читая его «Воздушный корабль» с недопустимыми вариациями:

«По синим штанам Андрияна

Огромный клопище ползет»,

но, право, это было безобидно и нелепо.

С другом моим Лещом мы часто воображали себя старыми наполеоновскими солдатами и проникновенно распевали «Двух гренадеров». Мы представляли себя старыми бездомными вояками, бредущими из русского плена, «унывали душой», дойдя из школы до границ родных выползовских земель, и скорбели до слез о чужих людях, о чужой тоске по родине, об их несчастной судьбе. Жалели, что

«придется им слышать и видеть

в позоре родную страну»,

что

«их славное войско разбито.

и сам император в плену».

И нам с Лещом рисовался скалистый остров, где томился великий Наполеон; мы всей душой желали ему успеха, встречи с гренадерами, а когда воздушный корабль увозил Наполеона к берегам Франции милой, нам казалось, что если «маршалы зова не слышат», то старые гренадеры обязательно его найдут.

Наша бледная жизнь так мало давала героического, а жажда его томила. И мы искали героического, не понимая, не рассуждая, цепляясь за первый намек, за первый зов. Творчество гениев прошлого заменяло нам краски жизни. Создавало фантастический мир с непонятными людьми, чем-то созвучными нам, чем-то близкими.

…Раз в неделю, по субботам, приезжал в школу здоровый рослый поп краснощекий и веселый отец Аркадий Никольский. Завидя шарабан, грузно качающий «батюшку», мы высыпали на улицу встречать веселого попа – он приезжал в обеденный перерыв.

– Здорово, здорово, студенты! – кричал он еще издали.

Трепля нас за волосы и уши, он раздавал кульки ребятам (мы знали, что их надо нести в комнату учительницы) и рассказывал самые веселые истории о том, что он за деревней встретил здоровенного зайца да такого большого, что лошадь испугалась…

Лещ, искусный конюх, уже привязывал поповского коня за обглоданную старую березу, наклонившуюся к школе, разнуздывал и отпускал чересседельник.

На уроках поп рассказывал увлекательные истории из ветхого и нового завета. Он сидел за столом учительницы, в патетических местах вставал и буквально преображался, нам казалось, в древнего пророка, в Фарисея, в Христа – во что придется.

– И вот, рассказывал однажды поп, – сошлись два войска – израильское и филистимлянское. Постояли они этак часок-другой. А потом вышел из войска филистимлян посол и говорит израильскому царю Саулу:

– Царь! Не стоит губить тысячи людей. А давай решим судьбу победы боем наших богатырей…

Мы притаили дыхание: примет ли Саул предложение? Как решится судьба боя? Мне хочется, чтобы дрались один на один, как я с Лещом, а другие смотрели бы и подзадоривали: дай ему Васька, по зубам! Лещ, влепи ему в ухо.

– Мы выставим нашего богатыря Голиафа, а вы – кого хотите, – говорил поп.

– Очень хорошо, господа честные,– отвечал Саул, – быть посему. Шлите вашего Голиафа. А я пороюсь среди своего народишка. Отпустил он посла филистимлян и кликнул клич:

– А ну, воины удалые, ребята молодые! Кому хочется постоять за землю-матушку, за народ божий?

– Никто не отзывается: каждый боится Голиафа.

Еще царь кликнул:

– Так как же, братцы? Али все помирать хотите?

И вышел из обоза молоденький парнишка, белокурый и в длинной рубашке при поясе. Красив, но худенек.

– Я, говорит, хочу постоять за землю родимую, за народ израильский.

Царю Саулу скучно стало: такой хлипкий мальчишечка – толку не будет.

– А чем ты его бить будешь? – спрашивает.

– Найду, – говорит – не тревожься, сделай милость.

– А как тебя зовут, добрый молодец? – опять спрашивает царь. – По кому панихиду петь?

Как упомнил он про панихиду-то, Давид весь загорелся, покраснел и молвил:

– По мне не придется, сделай милость.

А сам заложил в пращу увесистый камень и вышел впереди войска. Тысячи людей провожали его глазами, а сами нет-нет, но потрогают мечи руками: видят парень-то ненадежный. Вышел из войска филистимлян детина, ростом- как бы вам не соврать… Поп остановился, подбирая сравнение.

– Как Узлер, – подсказал Лещ.

Поп посмотрел на Узлера:

– Нет, поздоровее будет. Голова у него с пивной котел, глаза, как тарелки, руки по сажени, ноги, как вон те столбы за окнами, и в латы закован.

– Господи! – сокрушенно вздохнул кто-то.

Мы напряжены до крайности.

– И вытащил детина-Голиаф меч без мала с доску шириною. Меч-то так и сверкнул.

– А ну, – кричит Давиду,– как тебя рубить – вдоль или поперек?

Давид размахнулся и пустил камнем из праща, вот точь – в точь, как вы из щемялки пускаете. Камень угодил Голиафу прямо в лоб. Голиаф и с ног долой!

Мы облегченно вздохнули.

– А Давид подскочил к Голиафу и своим ножом перерезал ему горло. Кровь хлынула как из барана – фонтаном. Филистимляне побежали, а израильтяне давай на радостях обниматься. Царь призвал Давида и щедро наградил его.

Мы влюбленными глазами смотрим на попа. Какая чудесная сказка!

– А все потому, – замечает поп, – что господь бог покровительствовал своему избранному народу. На бога надейтесь! С богом нигде не пропадете! – торжественно закончил поп.

Стоит ли добавлять, что среди нас, мальчишек, с того дня, как мы услышали рассказ о победе над Голиафом, все поголовно стали давидами и мастерски метали камни по птицам, по собакам и по стеклам в избах выползовцев. Со слов попа мы учили молитвы и тропари, пели хором «Отче наш» и «Спаси господи». Три часа занимался батюшка, а домой уезжал поздно вечером, когда по деревне уже горели огни, а мы, утомленные, возвращались с игры или с работы.

– От своей Сашеньки поехал, – кивали друг другу бабы. Провожая глазами шарабан «батюшки».

– Одной-то мало жеребячьей породе, – беззлобно судачили соседки.

…По воскресеньям мы ходили в церковь за семь верст от Выползово. Торжественно и призывно гудел колокольный бас из села, приглашая православных отрешиться от мирских дел и отдать богу часы досуга и молитвы. В притворе церкви мы терли озябшие руки, разбалтывали грубые шерстяные шарфы, обивали снег с валенок, ощупывали пятаки на просвирки и свечи и тихо-тихо входили в торжественную обстановку огней, икон и паникадил. Церковный сторож Прохор докладывал попу о нашем прибытии. Выйдя из алтаря, поп приказывал девочкам остаться на клиросе, а мальчиков водил в алтарь, рассматривая красавиц – богородиц, воинственных архангелов с крыльями и огненными мечами. Из-за престола с высокой стены алтаря на наши кафтаны удивленно таращился чей-то одинокий глаз в треугольнике. От глаз шли в пространство лучи. Мы долго не понимали значения глаза и наконец, решили спросить попа.

– Недремлющее око господа этот глаз, – ответил поп, – он всюду видит одинаково. Вот зайдите отсюда (поп повел нас влево). Видите?

Действительно, глаз выворачивал белок и глядел влево.

– Теперь направо, – командовал поп. – Видите?

Мы видели, что глаз как будто глядел и направо. Нам это казалось необъяснимым.

– Вот так и господь находится всюду и все видит. От него не скроются ни дела, ни помышления ваши.

Мы подавлены такой необыкновенной осведомленностью.

– Батюшка, – спросил я. – а почему ты не покажешь глаза нашим девчонкам?

– Господь запретил им в это святое место заходить, – отвечал поп.

– Почему?

– Потому, что их прародительница Ева ввергла род человеческий во грех. Помните историю в райском саду с яблоками?

– Да.

– Ну, вот в наказание всем им и наложено богом это запрещение.

Потом мы не раз дразнили девочек:

– Греховодницы! Греховодницы! Ввергли нас в грех! Ввергли в грех!

Девочки обижались:

– Да ведь не мы же! Что вы к нам пристаете!

– Все равно! – не сдавались мы. – Недаром вас в алтарь не пускают!

Когда наступало время по чину службы, мы ходили за просвирками и свечками. Старухи ворчали на баловников, которым даже и в церкви покоя нет. Но – долг службы выше личных неприятностей! – мы храбро тискались между старухами. Особенно интересно было следить, как наши свечи передавались одним молящимся другому и, наконец, приклеивались к иконе какого-нибудь святого. Нежно похлопаешь свечкой по плечу мужика или бабы и скажешь солидно и тихо:

– Празднику!

Принявший свечку тоже хлопнет кого-нибудь из стоящих впереди и тоже скажет:

– Празднику!

И пошла свечка «празднику» – к иконе с изображением святого, которому был посвящен сегодняшний праздник. Свечей в честь праздника скапливалось так много, что сгореть им на одном подсвечнике не было никакой возможности: не хватало гнезд. Поэтому церковный сторож Прохор, рыжий старик неопределенных лет, собирал свечи в ящик и нес, обратно старосте для продажи с церковного ларька. Этот Прохор, следуя за церковным старостой, носил кружку с надписью «На украшение храма». В нее опускались копейки, а старосте на большое серебряное блюдо с приспущенной бархатной салфеточкой клались пятачки и серебряные монеты. Серебро было доброхотным деянием людей именитых, и они не хотели, чтобы серебро незаметно для глаз скользило в пустоту кружки. Бородатый староста низко кланялся за подношения и важно, глядя прямо перед собой, шел среди почтительно раздвигавшейся толпы.

За праздниками, которыми прерывался ход серых будней. Снова тянулись школьные недели.

… Когда мне было двенадцать лет. Отец заболел суставным ревматизмом. Стояли теплые рабочие дни весны. Давно уже надо было пахать, но отец не мог. Мать от роду не пахала. И я поехал в поле.

Рыжий Ванька по обыкновению своевольничал: щипал траву в то время, когда следовало ровно тянуть плуг и не нагибаться. Чтобы не выскакивал плуг из земли, останавливался без приказаний и в ответ на удары лягался одной ногой, прижимая уши к голове и оглядываясь назад. На Петрухиных полосах пролегла моя первая борозда, кривая и необычайно глубокая. Преодолевая боль, с костылями приплелся из деревни отец и забраковал мою работу:

– Эх, пахарь! До дедушкиного навоза хватил!

Гребни борозд, в самом деле, желтели песком. Я стоял, задыхающийся и смущенный.

Отец кое-как прошел новую борозду, охая и ругаясь. Мне было жаль его, и я сказал:

– Ты уходи, один буду пахать.

И снова пошел за плугом. Отец, сгорбившись, смотрел на мои дальнейшие муки. Я изнемогал. Сердце бешено стучало. Пот лил ручьями. Рубашка прилипла к телу и стесняла движенья. Отец безнадежно махнул рукой и поплелся в сторону постоялого двора Митизена. Проводив его глазами, я продолжал свою каторжную работу. В полдень мать принесла поесть картофеля с кислым творогом и большой кусок хлеба. Она оглядела мою работу, меня и заплакала, утирая передником мокрое от слез лицо. Перед заходом солнца я вернулся с работы. А в ночное отправили брата. Вечером попутчики привезли пьяного отца. Мать начала браниться. Отец сидел на скамье, вытянув больные ноги и опустив голову. Пряди его прямых длинных волос свешивались на лоб. Когда он поднял голову, я увидел его лицо, мокрое от слез.