Чужое солнце

Глава 1 — Один на миллион

Наруч завибрировал у запястья как раз тогда, когда Миша решил, что это ещё не бег.

Он шёл очень быстро — если верить людям, которым приходилось отступать с дорожки, придерживать детей за плечи и бросать ему вслед замечания, далёкие от вежливости. До спортивного блока оставалось две развилки, один мост через декоративный ручей и площадка с гладкими белыми скамьями, где всегда толпились те, кому никуда не надо.

Сегодня, конечно, тоже все решили собраться именно там. На коже вспыхнула тонкая жёлтая метка: «Скорость приближается к допустимому пределу общественной зоны».

— Приближается, — выдохнул Миша, лавируя между парой старшекурсников с одинаковыми тёмными сумками. — Это ещё не нарушает.

Наруч не оценил тон. Метка сжалась, сменилась красноватой полосой и вывела поверх запястья короткую строку: «Риск столкновения с пешеходами повышен». Миша убрал руку ближе к телу, чтобы не снести локтем бутылку в руках какого‑то паренька, и ускорился.

Воздух был чистым настолько, что после бега от него только сильнее сушило во рту. Тропинка плавной дугой проходила между низкими деревьями и узкими ручьями, а камни под ногами были подогнаны один к другому почти без зазоров. Всё вокруг будто рассчитывали на людей, которые никуда не торопятся. Миша явно сюда не вписывался.

Миша срезал, перескочив через ручей: приземлился на край камня, качнулся, поймал равновесие и едва не врезался в мужчину с прозрачным стаканом. Стакан дёрнулся, но крышка выдержала.

— Осторожнее! — бросил он вслед, сердито проверяя крышку.

— Я очень стараюсь, — ответил Миша уже через плечо.

Наруч не собирался сдаваться и напоминал о себе.

— Статус, — сказал он, не сбавляя шага.

На запястье всплыла цифра, которую он и так примерно помнил: девяносто процентов месячного порога. Ниже — спокойное служебное предупреждение: «При достижении полного порога доступ к ряду зон и сервисов будет временно ограничен до рассмотрения».

Десять процентов.

Миша усмехнулся, протискиваясь между скамьёй и клумбой с растениями, которые никогда не царапались, не пахли землёй и цвели строго по расписанию.

— Огромный запас.

На следующей развилке он свернул к спортивному блоку. Под подошвой хрустнул мелкий декоративный гравий; где‑то сбоку возмущённо пискнул уборочный бот, которому пришлось уйти с пути. Миша не оглянулся — бот, наверное, переживёт.

Почти у самого перехода наруч выдал новый сигнал — ниже и суше, не связанный со скоростью: «Предварительный прогноз: следующий аномальный солнечный всплеск ожидается через три часа. Рекомендовано завершить открытые маршруты и внешние посещения до обновления прогноза».

Миша сбавил шаг только на мгновение. Матч займёт меньше часа, потом — обсерватория, потом Коля перестанет ныть, что всё надо было бронировать намного раньше. Отличный план. Почти без слабых мест, если не считать людей, предупреждений и самой вселенной, которая могла бы хоть раз не лезть под ноги.

— Сегодня не получится, — сообщил он наручу и после ожидаемого молчания добавил: — У меня планы.

Внутри спортивного блока было шумно и душно от разогретого покрытия. На ближайшем поле несколько игроков окружили судью, перебивая друг друга, а чуть дальше девчонки в тренировочных жилетах гоняли мяч в силовую сетку, и после каждого броска по залу расходился короткий глухой хлопок.

Он увидел своих почти сразу. Команда стояла у четвёртого поля. Двое махали ему руками с таким видом, словно он не просто опоздал, а лично задержал начало новой эры. У центральной линии, рядом с открытым ящиком экипировки, Коля смотрел на время на своём наруче — и делал это нарочито медленно. Миша узнал этот жест ещё с трёх предыдущих матчей. Коля не торопился злиться. Он давал человеку возможность понять глубину собственного падения.

Миша подбежал к шкафчику, приложил запястье к замку, выдернул перчатки и ботинки. Один ботинок не хотел попадать на ногу; второй шнур затянулся криво. Миша, прыгая на одной ноге, стукнулся плечом о дверцу шкафчика, выругался себе под нос и всё‑таки застегнул крепление. Перчатки легли на ладони плотно, с мягким нажимом вдоль пальцев. Он хлопнул ладонью о ладонь — коротко, проверяя отклик.

Поздно. Все уже смотрели.

— Думал, ты уже сдался, — сказал Коля. — Удобно: даже играть не пришлось бы.

За его спиной кто‑то прыснул. Из команды Коли, разумеется.

Миша захлопнул шкафчик и вышел на поле.

— Сегодня будет иначе, — сказал Миша. — Можешь заранее подобрать речь.

— Я уже подобрал: «Почти получилось».

— Ну, посмотрим!

Несколько ребят из команды Миши одобрительно загудели и потянулись к нему: хлопок по плечу, кулак к кулаку, короткое «давай уже». Кто‑то особенно удачно попал по ушибленному шкафчиком месту, но Миша лишь скривился и дошёл до центральной отметки, где Коля уже протягивал ладонь. Миша ударил по ней, и они сцепили руки чуть крепче, чем требовало приветствие.

— Как обычно, — напомнил Коля, больше для порядка. — Без толчков в спину, захватов и твоего любимого «я просто рядом летел».

— Ну так я и правда просто рядом лечу.

— Ага… коленом вперёд…

Судейский сигнал оборвал их спор, не дав ему разгореться. Игроки разошлись по позициям. В центре поля, между Мишей и Колей, открылось круглое отверстие пусковой шахты. На секунду стало слышно только перекличку с соседних площадок, короткие удары мяча и сухое шуршание перчаток, когда кто‑то нервно разминал пальцы.

Миша опустил плечи, вдохнул — и всё лишнее сразу отошло в сторону. Остались мяч, Коля напротив и желание наконец стереть с его лица эту вежливую уверенность.

Свисток — и мяч выстрелил из шахты белой полосой. Миша рванулся вверх одновременно с Колей, и в тот же миг вес ушёл из тела.

Поле будто ушло из-под ног. Миша на мгновение ощутил знакомый провал в животе, и почти сразу игроки начали подниматься над покрытием — одни мягко, другие резкими толчками. Вдоль края площадки погасли рекламные панели, открывая за прозрачным ограждением сине-зелёный изгиб планеты и уходящую вдаль дугу станции.

У скамейки раздался крик, с соседнего поля ответили свистом. Те, кто видел космомяч впервые, обычно запоминали именно это мгновение — когда поле словно вспоминало, что находится в космосе.

До мяча Миша добрался раньше Коли. Ботинки толкнули его вверх и в сторону, перчатки помогли довернуть корпус, и ладонь сразу отправила мяч на левый фланг. Защитник едва не перехватил передачу, однако Сева успел подставить ступню и пробросил дальше, к воротам.

— Уже нервничаешь? — крикнул Миша.

Коля не произнёс ни слова — одного движения руки хватило, чтобы команда перестроилась и отрезала Севе следующий пас. Он не спешил туда, где всё уже происходило. Он перекрывал путь туда, где всё должно было произойти.

Сева попался: пас ушёл ровно в пустоту, которую команда Коли превратила в ловушку. Перехват, короткий импульс ботинок, разворот через плечо — мяч уже летел к воротам Миши, но вратарь успел отбить его рукой.

Миша дал тягу ботинками, поймал мяч на перчатку и повёл его вниз, под защитника. Поле подмешивало к движению тонкий свист: так легче было чувствовать скорость и чужое приближение в отключённой тяжести. Слева мелькнула рука. Миша убрал мяч, провернулся, получил толчок плечом в плечо и усмехнулся.

— Слабовато!

— Это разминка! — ответили сверху.

Первый гол забила команда Коли — некрасиво, что раздражало особенно сильно: две передачи, ложный уход вверх, удар почти с места, и мяч, скользнув мимо руки вратаря, коротко дёрнул сетку. Табло сменило ноль на один, а Коля, пролетая мимо, даже не улыбнулся — только посмотрел на Мишу.

Через минуту Миша сравнял счёт. Взял передачу у борта, ушёл от защитника вниз, почти зацепил ладонью покрытие, зато вывернул тело так, что удар получился из невозможного угла. Мяч влетел в верхний сектор ворот, и команда Миши взорвалась криком, словно решался не вечерний матч, а чемпионский титул.

Команды быстро сошлись, и свободного пространства почти не осталось. За каждый пас приходилось бороться, открывшиеся коридоры тут же закрывали. Игроки отталкивались короткими импульсами, уходили вверх, ныряли под соперников, били по мячу руками и ногами, временами — по соперникам. Ошибка в таком движении стоила дорого: промахнулся с вектором — и инерция уже уносила тебя прочь от игры.

Счёт стал два‑два. Потом — три‑два в пользу Миши. Потом Коля, наконец, забил сам — сухо, точно, без красоты, зато так, что вратарь увидел мяч уже внутри ворот.

— Что ты там говорил про «иначе»?

— Матч ещё не закончился, — ответил Миша, высматривая свободный коридор. — Не о чем беспокоиться.

— Так ведь может стать и хуже, чем ничья.

Мяч снова ушёл в игру, и к середине матча футболка уже прилипла к спине, в горле стояла сухость, а ушибленное о шкафчик плечо отзывалось при каждом резком движении. Миша загонял боль глубже очередным рывком. Ровный свет и чистый воздух исчезли — остались только белая полоса мяча, голоса, табло, чужие ботинки в метре от лица и Коля, раз за разом возникавший там, где Миша рассчитывал увидеть пустоту.

За две минуты до конца счёт сравнялся — четыре‑четыре. Сама по себе ничья была безобидной, но на табло выглядела как издевательство. Пока мяч возвращали в центр, команда Миши собралась у своего борта: игроки висели в воздухе, Сева тяжело дышал, вратарь растирал запястье.

— Они центр перекрывают плотно, нам не пройти, — сказал Сева.

— Значит, не идём в центр, — Миша смотрел через поле на Колю.

Коля говорил тихо, почти не двигая руками, а команда ловила каждое слово. Ни сомнений, ни споров — они уже верили, что он всё просчитал. Мише особенно не нравилось именно это.

— Ты хочешь через верх? — спросил Сева.

— Я хочу, чтобы они думали, что мы хотим через верх.

— А на самом деле?

Миша показал на нижний борт.

— Там мало места, — сказал Сева, поморщившись.

— Я протиснусь!

Свисток вернул игру в движение. Команда Миши разыграла всё точно по плану, несколькими передачами выведя его к нижнему борту. Но вместе с ним туда успели набиться и защитники. Сева был прав, места почти не оставалось.

Миша втянул воздух сквозь зубы, развернул корпус и выжал скорость до предела, чтобы догнать пас и ударить со всей инерцией.

Удар получился, но Миша не успел погасить скорость. Борт пошёл на него широкой прозрачной стеной. Плечо приняло удар первым. Внутри что‑то глухо вспыхнуло и тут же ушло куда‑то глубоко, оставив после себя пустоту.

Мяч ушёл чисто. Он прошил нижний сектор, задел внутренний край рамки и влетел в сетку. Команда Миши взорвалась на полуслове, несколько рук уже вскинулись вверх. Миша отлетел от борта, сделал в воздухе неровный полуоборот и завис лицом к табло. Цифры стояли спокойно: четыре-четыре. Слишком поздно.

Тяжесть медленно возвращалась, оседая где‑то внизу. Мир вновь обрёл привычные ориентиры — появились верх и низ, притяжение потянуло тела к поверхности. Игроки стали опускаться: одни плавно, другие — неуклюже, на ходу пытаясь удержать равновесие. Миша почти удачно приземлился, но в самый последний миг резкая боль пронзила плечо — дыхание на мгновение оборвалось. Лишь когда утихла злость, он по-настоящему ощутил эту боль.

Коля подошёл первым. После игры волосы у него растрепались, на щеке остался красный след от чужой перчатки, но довольным он почему-то не выглядел. Сначала взглянул на табло, потом — на Мишино плечо.

— Красиво влетел. Почти как гол.

— Гол был.

— Но после свистка, — невозмутимо напомнил Коля.

Миша уже открыл рот для ответа, но Коля вместо этого протянул руку — как делал всегда, когда спор после особенно удачной выходки можно было считать законченным. Миша ухватился за неё и поднялся. Плечо сразу налилось тупой горячей болью, зато стоя злиться оказалось заметно удобнее.

— Ты в курсе, что ничья не прерывает серию поражений? — спросил Коля.

— В курсе… — с досадой ответил Миша.

Команды понемногу расходились, но жаркий спор о последнем ударе никак не утихал. Игроки снова и снова запускали запись на наручах, горячо доказывая друг другу, что свисток раздался позже. А табло, как назло, будто нарочно лишало их красивого финала.

Он проверил плечо осторожным движением. Рука поднялась до половины и остановилась, будто внутри натянули тугую грязную струну.

— Нормально, — сказал Миша раньше, чем Коля успел открыть рот.

— Я молчал.

— Гмм… а казалось, что уже читаешь лекцию.

Коля хмыкнул, подхватил полотенце с борта, и дальше они какое‑то время шагали вдоль поля в тишине. После того как исчезла невесомость, обычный шаг ощущался неуклюжим: подошвы гулко ударялись о покрытие, тело словно наливалось тяжестью, а воздух будто становился гуще. Миша терпеть не мог эти первые минуты по окончании игры — казалось, будто у него отобрали привычную лёгкость движений и швырнули обратно в заурядный, скучный мир. И именно в этот момент откуда‑то сзади долетел тонкий женский голос.

— Что вы уже опять натворили?

Миша резко обернулся. В нескольких шагах от них, у прохода, стояла Оля: сумка перекинута через плечо, а на лице — такое выражение, что ни виноватым, ни пострадавшим не стоило ждать поблажек. Коля опередил её — кивнул на Мишу ещё до того, как она успела что-то спросить.

— Он.

— Предатель, — сказал Миша.

Взгляд Оли скользнул от Мишиного плеча к следу на щеке Коли и задержался там на долю секунды дольше. Тот поднял обе руки, старательно изображая невиновного человека, которого оклеветали обстоятельства и лучший друг.

— Я ничего.

— Это он так всегда начинает, — сказал Михаил.

Плечо тут же отозвалось тупой болью. Не сильной, но достаточно упрямой, чтобы испортить вид победителя. Или хотя бы человека, который почти победил.

За спиной закрылась створка поля, рыжеватый свет табло скользнул по лицу Оли и погас. После гудков, криков и ударов мяча станционная тишина казалась почти подозрительной. В ней Олин взгляд снова остановился на Мишином плече.

— Показывай.

— Оль, правда, всё нормально.

Она не стала спорить — просто взяла его за локоть, повернула к свету боковой панели и провела пальцем по своему наручу. Тот тихо пискнул, и по плечу Михаила скользнула холодная, почти щекотная полоса света. Он невольно дёрнулся, но Оля только крепче придержала его руку.

— Ты же вроде говорил, что всё нормально?

— Так и есть, — сказал Михаил, переждав новый укол боли. — Просто рефлекс.

Коля подавился смешком, но под взглядом Оли тут же отвернулся. В этот момент наруч выдал мягкий сигнал и короткую строку, которую Михаил не успел прочитать: Оля сразу наклонила запястье к себе.

— Лёгкий ушиб, — сказала она. — Ничего страшного. Жить будешь.

— Вот видишь.

— Вижу, — Оля отпустила его руку, но тут же посмотрела так, будто отпускала не до конца. — Вижу, что ваш дурацкий космомяч каким-то чудом ещё называют спортом, а не очередью к травматологу.

Коля сразу оживился.

— Между прочим, у космомяча есть отдельная выставка в Музее Атом. Так что это уже не просто способ собирать ушибы, а культурное наследие.

— Да, я тоже удивлена, — сухо сказала Оля, медленно поворачивая к нему голову.

— Раз жить буду, предлагаю не тратить редкий момент. Нам к челноку, — вмешался Михаил, пока спор не успел затянуться.

Наруч на запястье Михаила коротко завибрировал. На краю поля появилось очередное служебное уведомление: до аномального всплеска оставалось меньше трёх часов. Светлая строка скользнула по панели и растворилась среди других предупреждений.

— Вы всё ещё хотите лететь? — спросила Оля, заметив, куда он посмотрел.

— Не «вы», а «мы», — сказал Михаил.

— Я пока не соглашалась.

— Ты уже пришла.

— Я пришла посмотреть, живы ли вы после вашего великого спорта.

— Значит, план сработал, — сказал Коля. — Нас проверили, мы живы, теперь можно на обсерваторию.

Оля вздохнула так, будто они оба были не друзьями, а сложным учебным заданием без правильного ответа, и пошла вместе с ними к сектору переправки. Михаил держал шаг быстрым, но не бежал: наруч и без того сегодня слишком часто напоминал о нарушениях.

В переходах по-прежнему двигались люди, открывались двери, над головами сменялись объявления. Всё шло своим чередом. У обзорного проёма маленький ребёнок прижал ладони к стеклу и смотрел на тёмный изгиб далёкой планеты.

Михаил скользнул взглядом по ребёнку у стекла и задержался уже на самой планете. Туда. К обсерватории. Хотелось наконец увидеть её вблизи — облака, горы, тени на поверхности, всё то, что с такого расстояния сливалось в спокойную тёмную дугу. Оля шла рядом и, похоже, про ушиб так и не забыла.

— Безопасно вообще туда лететь перед вспышкой?

— У нас есть Коля, — сказал Михаил. — Эксперт по вероятностям, плохим решениям и словам «я ничего».

Коля выпрямился.

— По вероятностям — да. По плохим решениям у нас другой специалист.

— Не отвлекайся от научной консультации.

— Ну? — спросила Оля, посмотрев на Колю уже не сердито, а почти всерьёз.

Коля потёр большим пальцем край своего наруча. Так он делал, когда мысленно перебирал числа, даже если числа уже были известны.

— Официальный прогноз всплеска держится. Отклонение даже на час — где-то один шанс на миллион.

— А если этот один шанс случится?

Коля пожал плечами. Расчёт его устраивал, но спорить с редкими исключениями он не собирался.

— Тогда нам всем будет что обсудить. Но с тем же успехом сейчас может отвалиться кусок станции.

— Спасибо, — сказала Оля. — Очень успокоил.

— Вот видишь. Один на миллион. Это почти разрешение, — хмыкнул Михаил.

— Это не разрешение, — сказала Оля. — Это Коля красиво произнёс «скорее всего, пронесёт».

— Я так не говорил, — возмутился Коля.

— Ладно… надеюсь, оно того стоит.

Они миновали группу студентов у питьевой стойки. Кто-то узнал Колю после матча и махнул ему рукой, и тот ответил довольным кивком, словно ничья вполне могла сойти за победу. Михаила это задело сильнее, чем хотелось признавать. Оля тем временем снова поравнялась с ним и покосилась на плечо.

— Ты за три секунды нашла ушиб, а всё ещё делаешь вид, что медицина — не твоё?

— Я не делаю вид, — ответила Оля, чуть сбившись с шага.

— Ты на поле ещё издалека увидела, что я плечо берегу.

— Это было несложно. Я привыкла, что у вас всегда что-то случается.

Коля сдержал смешок. Оля затянула ремешок наруча быстрым уверенным движением. Её руки не знали той нерешительности, которая звучала в голосе.

— На синяк смотреть легко, — сказала она.

— А на что трудно?

Она не сразу нашла ответ. В этом участке перехода потолок растворялся в ровном дневном свете, призванном заменить людям настоящее небо. Белая дуга тянулась вперёд, смягчая и свет, и звук шагов.

— На человека, который ждёт, что ты не ошибёшься, — сказала Оля. — Когда это уже не учебная задача и не мелкая травма, а человек, которому действительно плохо.

Коля перестал улыбаться, а Михаил проглотил уже готовую шутку. Оля говорила спокойно, без жалобы, и от этого её слова прозвучали тяжелее.

— Не делайте такие лица, — сказала Оля, первой отводя взгляд.

— Ну… медицинский же не единственный вариант, — сказал Коля осторожно. — Можно писать. У тебя же получается. И сейчас с инструментами легче: набросала основу, настроила помощник, полстраницы кода — и черновик готов.

Михаил успел заметить, как Оля подняла брови и замедлила шаг, а потом вовсе остановилась. Коля прошёл ещё немного, оглянулся и, поняв, что они отстали.

— Что? — спросил он.

Оля смотрела на него так, будто выбирала между двумя наказаниями и оба казались недостаточными.

— Я сказал, что с инструментами легче.

— Нет. Дальше.

— Полстраницы кода? — моргнул Коля.

Михаил отвернулся к стене и прижал кулак к губам, изображая кашель. *Коля, ты попал.*

— Писать, — сказала Оля очень тихо, — это не «полстраницы кода».

— Я не это имел в виду.

— Именно это.

— Я хотел поддержать, — сказал Коля, разводя руками уже без всякой игры и явно пытаясь понять, где успел свернуть не туда.

— Но ты же сама пользуешься помощниками. Справочниками. Сценарными сетками. Всем этим.

— Пользуюсь.

— Тогда в чём проблема?

Оля сделала шаг к нему.

— В том, что для тебя история — это процесс, который надо сделать управляемым. Подкрутить. Оптимизировать. Ускорить. А для меня это не задача. Это я. Это то, как я понимаю настоящее. Как спорю с тем, что вижу. Как пробую заглянуть дальше, чем мне удобно.

Коля открыл рот, но тут же закрыл: Михаил знал это выражение — внутри тот ещё спорил, однако уже понял, что быстрым ответом не выкрутится.

— Куда пойдёт история, решаю я, — продолжила Оля. — Не программа. Не тренд. Не твои полстраницы.

— Твоя героиня в прошлый раз три главы делала ровно не то, что ты планировала, — сказал Коля. — Ты сама жаловалась.

— Потому что она стала живой!

— Вот! Значит, процесс тоже выходит из‑под контроля.

— Не радуйся. Ты сейчас не победил.

— Значит, ничья? Вторая за сегодня!

— Пока думаю.

Михаил не выдержал и усмехнулся, тут же поймав на себе Олин взгляд.

— А ты чего улыбаешься?

— Наблюдаю, как искусство сражается с информатикой.

— Искусство временно отступило, чтобы не устроить сцену в общественном переходе, — сказала Оля.

Коля засмеялся, и Оля, конечно, заметила. Она ткнула Колю локтем в бок, но уже без настоящей злости. Коля согнулся, приложил ладонь к месту удара и сделал вид, что получил тяжёлую травму. Оля закатила глаза, но угол её губ дрогнул.

Смотря на них, Михаил испытывал странное, непонятное чувство — а может, он всё понимал, просто не хотел себе в этом признаваться. Даже в их споре ощущалось что‑то, что крепко связывало их друг с другом. Казалось, стоит потянуть чуть сильнее — и оба это почувствуют.

Михаил сунул руки в карманы, чтобы лишний раз не трогать наруч, но тот всё равно завибрировал, высветив на внутренней стороне запястья повторное уведомление о вспышке.

— Отлично, — сказал Михаил. — Вселенная тоже просит закончить литературный вечер.

— Может, вселенная просит нас не лететь, — сказала Оля, кивнув на уведомление у него на запястье.

— Она не умеет так тонко формулировать, — сказал Михаил, ускоряя шаг и цепляясь за новую тему. — Коль, ты идею не поменял?

— Какую?

— Куда поступать.

— Нет. Информатика. Системы. Настоящий искусственный интеллект, — ответил Коля с заметным облегчением, будто разговор наконец вернулся на безопасную территорию.

— Настоящий? — переспросила Оля.

— Полноценный, — сказал Коля. — Самостоятельный разум, а не помощник, имитация собеседника или слепок пользовательских привычек. Такой, который выдержит собственную свободу.

— Разве такие работы не закрыли? — нахмурилась Оля.

— Официальные — да, — сказал Михаил. — Как только система начинала существовать для себя, она переставала быть удобным инструментом.

— И ещё потому, что этика, — добавила Оля.

— Про этику почему-то начинают говорить тогда, когда разум перестаёт быть удобным, — сказал Коля. — Все хотят, чтобы он думал сам, но только в заданных пределах, ошибался без последствий и всегда слушался. Только какой же это тогда разум?

— И ты собираешься решить то, что закрывали десятилетиями? — спросила Оля, глядя на него уже без прежнего раздражения.

— Да!

— Скромно.

Михаил улыбнулся, но ненадолго. Коля говорил о невозможном так, словно достаточно было правильно сформулировать задачу — и дальше оставалось только найти решение. Михаилу тоже было что решать, только у его задачи пока не находилось даже первого шага.

— А ты? — спросил Коля. — Исследовательская линия всё ещё в силе?

— В силе, — ответил Михаил, пожав плечом и тут же поморщившись от боли под ключицей.

— С таким лицом, будто тебя туда насильно тащат.

— Меня просто не особо нравятся правила.

— Исследователь без любви к правилам, — сказала Оля. — Почти обязательный пункт характера.

— Я люблю понимать, зачем они стоят.

— А если понял и всё равно не согласен? — спросил Коля.

Михаил посмотрел вперёд. За поворотом уже виднелась широкая арка сектора переправки. Над ней светился знак обсерватории: тонкое кольцо и точка планеты под ним.