Цена любви (Рассказы)
- -
- 100%
- +
– Чао, росомаха! Чао!
И сам поразился этому своему крику. Он не только не употреблял никогда в своей речи, не любил, он глубоко презирал это словно из лексикона людей другого мира, другой жизни, людей, с которыми он никогда не общался да и желания к этому никогда не испытывал. Он глубоко презирал этих людей. Так, вероятно, уходя на работу в свой институт, говорит сей час своей молодой жене бывший муж Зины, обидевший, осквернивший чистую душу, оскорбивший большую любовь: "Чао, Меэри!" или "Чао, Кэтти!" А тут вдруг сам, не понимая почему произнес его, прокричал вслед удаляющейся росомахе. Прокричал громко и торжественно, с нескрываемой, распирающей все его существо радостью это, на его взгляд дурное и вульгарное слово. Определенные слои нашего общества привыкли почему-то как обезьяны перенимать все чужое, чао – итальянское приветствие и прощание, а у нас есть свои слова, русские. Но здесь в заполярной тундре в шестидесяти- градусный мороз и декабрьский мрак слово это приобретало для Сергея совершенно иной смысл, несло в себе иную, более емкую и более глубокую мысль, а мысль не приходит сама по себе, она всегда рождается, вытекает из душевного состояния человека, рождается чувством.
Чао! чао, росомаха! – еще раз весело прокричал он.
И это здесь, в эти минуты его торжества и радости, переполнившей все его существо, пьянящей радости победы означало: "Будь здорова, росомаха Живи и здравствуй, росомаха! Я счастлив, что не обагрил свои рабочие руки твоей горячей кровью. Заполярная тундра велика, необъятна, и делить нам с тобой тут нечего, всем хватит и мрака, и мороза, и шквальных ветров. Будем жить в дружбе, росомаха. Я по-своему люблю тебя, росомаха. Только не забывай никогда, росомаха, что человек, пришедший в тундру, сильнее тебя. Хозяйка тут теперь не ты, а Пал Палыч. А там, где пройдут хищные пал палычи, росомаха, остается не тундра, а мертвая земля" Taк что прощай, росомаха, и вспомнив ненцев, подумал: "Чудной народ. Наивные как дети малые. А в глазах боль. Боль оттого, что буровые вышки и скважины гонят их все дальше и дальше с родных прадедовских мест и скоро прижмут к Ледовитому океану, испаскудили, испоганили их родную землю…"
И подумав так, он зашагал еще быстрее. Часов через пять Сергея подобрал лесовоз "Урал". Из пятой мехколонны. Водитель лесовоза молодой белобрысый паренек посмотрел на Сергея с изумлением.
– Думал, что поблазнилось, а тут и вправду человек. Садись, снимай рюкзак, грейся. У меня тепло. Откуда шел?
– Из Ямбурга.
– И все время один?
– Один.
– О-го-го! А куда путь держишь?
– Сейчас в Уренгой, а дальше в Челябинск.
– Елки-палки! Дак мы же земляки с тобой, выходит. Я тоже оттуда.
– Вот и здорово. Подкинешь, землячок, до Уренгоя, а то уже ноги отвалились.
– Запросто подкинем. Да ты расстегнись. Родом из Челябинска?
– Ну.
– Оно и видно. Я же сразу признал земляка. А ведь ты, друг, со смертью играл.
– Зато с росомахой подружился навеки.
Сергей рассказал вкратце о встрече на зимнике.
– Ну и ну. Узнаю земляков. А все же ты, землячок, играл со смертью.
– Иногда бывает полезно поиграть со смертью, чтобы она тоже побаивалась.
– Чо? Чтобы смерть побаивалась? Ну, тут ты хватил лишнее. Смерть, она никого не боится. А? – осмотрел на странного пассажира, но тот, не ловко откинув голову в угол кабины, спал мертвым сном. – Умаялся бедолага
Вскоре в темряве замелькали редкие желтые огоньки Уренгоя.
ПОМИНАЛЬНЫЙ ОБЕД
– Полноте, добрейший и любезнейший друг мой Василий Петрович, убиваться и впадать в отчаяние, – говорила своему зятю Василию Петровичу Ивашову его теща Мария Петровна, поднося к морщинистым глазам тонкий батистовый платок, мокрый от слез. – Незабвенная наша Камилочка была не только женщиной редчайшей и ярчайшей красоты и обаяния, она как истинная христианка была полна добродетели и кротости. А Бог добродетельных и милосердных к ближнему любит. Ее уже не вернешь и полноте убиваться. Пожалейте себя и ваших малых деток.
– Год уже минул, а душа скорбит и нет мне ни в чем утешения, любезная Мария Петровна. Посмотрю на несчастных сироток и сердце кровью обливается и мутится рассудок.
– Все мы смертны. Не надо гневить Бога. Устроим в день ее кончины поминальный обед, отслужим в церкви панихиду, душа облегчится.
– Все истинно так, матушка, но солнце для меня, поверьте, погасло навсегда. Он оно светит, повиснув над горой, маленькое, лохматое, колючее, а свет его до души моей не доходит, черная ночь, матушка, в душе моей и не вижу я просвета.
Этот разговор полушепотом происходил около двух часов пополудни двадцать седьмого декабря 1840 года между Василием Петровичем Ивашовым и его тещей Марией Петровной, приехавшей к опальной дочери, жене декабриста, на место новой ссылки в городок Туринск в феврале минувшего года, за десять месяцев до ее кончины.
В Туринске трещали лютые рождественские морозы. Окна в маленьком домике Ивашовых были покрыты толстым слоем льда и разрисованы замысловатыми узорами. подсвеченные лучами негреющего солнца, они заливали комнату причудливым бриллиантовым сиянием. Короткий тусклый зимний день умирал. Не успело как следует ободнеть и уже сгущалась вечеровая сутемь. Над землей, погружающейся в раннюю жидкую тьму сумерки дрожали и переливались как неумело сваренный ленивой хозяйкой студень. переливались Окна как бельма затягивала снежная суволока. Разгуливалась метелица. Мороз крепчал. Толстые бревна стен потрескивали, лопаясь. Подгоняемая и сдуваемая на бок ветром косо пролетела стая галок.
– Мария Петровна, – ласково обращаясь к теще, сказал Ивашов, – позовите ко мне Федора. надо дать кое-какие распоряжения.
– Сейчас, батюшка, придет.
Проводив тещу, Василий Петрович сел в кресло и глубоко задумался, печально провожая угасающую зарю. Зашел Федор, молодой широкоплечий мужик с пушистой русой бородкой, добрыми страдальческими глазами, снял истертую шапку, по привычке низко поклонился в пояс.
– Слушаю, ваше превосходительство.
– Федор, сколько раз я буду толковать тебе о том, что кланяться ни мне, ни Марии Петровне нельзя.
– Виноваты, ваше превосходительство.
– И не смейте меня больше называть превосходительством. А запрещаю вам делать это. Я политический ссыльный Василий Петрович, бывший каторжник. понятно?
– Как не понять? Для кого-то вы ссыльный и каторжник, а для меня – барин.
Крепостной Ивашова Федор добровольно вызвался сопровождать своего барина в далекую ссылку и служил ему верой и правдой, как в прежне годы, когда барин был блестящим гвардейским офицером, близким ко двору, а он, Федор, был его денщиком.
– Слушаюсь, барин.
– Опять барин? – вспылил Ивашов.
– Слушаюсь, батюшка Василий Петрович.
– Распорядись и проследи, чтобы к тридцатому декабря была хорошо натоплена кладбищенская церковь. дров не жалей. Топите всякий день. Справим панихиду по незабвенной Камиле Петровне.
На глаза его навернулись слезы, он торопливо смахнул их рукавом.
– И завтра же займись заготовкой провизии для поминального обеда, помянем Камиллу Петровну. Чтобы всего было вдоволь. Не забудь побольше заготовить лучших вин, какие можно добыть в этом гиблом краю. Если не сможешь раздобыть тут, пошли нарочного в Тобольск. Купи сколько надо птицы, мяса. Желательно бы раздобыть и фруктов, хотя и сушеных: изюму, урюку. у, да ты сам знаешь, что надобно приготовить на поминальный обед.
– Слушаюсь, бар… батюшка Василий Петрович.
– Ступай.
Проводив Федора и отдав все распоряжения по дому, Василий Петрович попросил зажечь все свечи, сел в кресло и вновь ушел в себя. По его спокойному лицу в неверном колеблющемся свете свеч проплывали время от времени хмурые тени.
Лет пятнадцать назад Камилла Петровна ослепляла высший свет своей божественной красотой и считалась одной из первых петербургских красавиц. Стройная и гибкая как дочь Египта, с изумительной эллинской красоты лицом, пышными, закрученными в локоны волосами, легкая и грациозная как истинная парижанка, она была кумиром великосветских балов необыкновенная красота и грация Камиллы, появившейся вместе с матерью Марией Петровной Ледантю на великосветских балах с первых же дней сделала ее звездой высшего света. Все, знавшие ее, пророчили ей долгую и безбедную жизнь. на ее изящной фигурке подолгу останавливал свой холодно-пристальный взгляд сам наследник русского престола великий князь Николай, вскоре став императором, изломавший всю ее жизнь. Все пророчили ей счастье в замужестве и детях. Они не ошиблись. Замуж вышла Камилла по любви. муже и детях она нашла и счастье, и материнскую боль, и вечную печаль. шестилетняя Машенька во всем повторяла ее, росла здоровой и резвой, а вот трехгодичный Петенька не мог двигаться. И это убивало мать. Верочка, младшая, слава Богу, уже ползала. А счастья не было с самого начала их супружества. Как женщина сверхдобродетельная и истинная христианка, она покорно и безропотно понесла после двадцать пятого декабря свой нелегкий крест, разделив печальную судьбу декабристок.
Самое страшное, казалось, осталось уже позади. Отбывший каторгу и сосланный на поселение в глухой северно-уральский городок Туринск, Ивашов построил новый дом. Переселился к нему, заняв две просторных комнаты и самый близкий друг Иван Иванович Пущин, рядом жил с семьей Басаргин, недалеко, в Тобольске было много друзей. И веселее стал смотреть небольшими оконцами этот новый дом со взлобочка на съежившийся мрачный Туринск. Жили одной семьей, деля между собою и короткие радсти и долгие зимние туринские ночи печали, утраты и тревоги.
Умерла Камилла Петровна внезапно, в полном расцвете своей неземной красоты, проболев всего десять дней. Доктор признал нервическую горячку. Укрепившись причащением святых тайн, она со спокойной душой утешала на смертном одре мужа и шестидесятидевятилетнюю мать, благословила детей, простилась с друзьями и покорно и светло навеки смежила свои прекрасные очи с пушистыми и пугливыми ресницами. второго января 1840 года ее похоронили на старом туринском кладбище.
"Она и в гробу была потрясающе прекрасна, – думал Василий Петрович, смахивая слезы. – И вот через три дня исполнится год, как ее нет с нами, нет нашей светлой цветущей розы, источающей вокруг себя свет доброты, обаяния и красоты. Уже год, боже, боже…"
И Василий Петрович вспомнил в который раз как покорно и безропотно испустила жена свой последний вздох на руках у Ивана Ивановича Пущина… И еще вспомнил он один случай на балу. Камилла, накружившись в кадрили, сидела, раскрасневшаяся и опахивала себя веером. Веер вдруг выпал из ее рук, Василий Петрович элегантно изогнулся, поднял веер и подал его Камилле. Она взглянула на него таким благодарным и лучезарным взглядом, который до сих пор стоит у него перед глазами.
Ивашов тяжело вздохнул и поднялся с кресла.
– Ах, Камилла, Камилла…
Он был невозмутимо спокоен. подошел к окну, посмотрел в заснеженную мгу. В домах один за другим гасли желтые огоньки. В Туринске спать ложатся рано. Стенные часы показывали без четверти семь. Отдав все приказания по дому, он прошел в детскую. долго и сострадательно смотрел на спящих детей. Разметавшаяся в постельке жарко натопленной комнаты Машенька и розовыми щечками и носиком, и рассыпавшимися прядями льняных волос, и красивым разлетом бровей сильно напоминала Камиллу в ту золотую пору, когда он впервые блестящим гвардейским офицером увидел ее юной, шестнадцатилетней на том памятном балу, подавая ей веер. Сердце его больно кольнуло. От Машеньки он шагнул к кроватке Пети и Верочки. Он перекрестил спящих детей и благословил их.
– Господь вас благословит, несчастные мои сиротки.
Простившись с детьми, он прошел к Марии Петровне. Старушка стояла перед киотом и молилась.
– Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша, Святый, посети и исцели немощи наша, имени твоего ради…
Василий Петрович подождал пока она закончит вечернюю молитву на сон грядущий и, прощаясь с ней, сказал как бы между прочим.
– Что-то у меня, матушка Мария Петровна, начал сильно побаливать левый бок.
– Это худо, батюшка, не лишне бы было послать за доктором, ночь-то
здешняя – год.
–А, пустяки, – отмахнулся он, – поболит, да и перестанет.
–Может велеть скипидарчиком натереть?
– Успокойтесь, матушка Мария Петровна. Спите, благословясь. Утро вечера мудренее.
И по привычке благоговейно поцеловал ее худую морщинистую руку.
– Спите, родимая. Бог с вами.
Поднявшись наверх, он все-таки вызвал Федора и послал его за доктором.
– Сходи, Федор, к доктору, потревожь его, скажи, что у Василия Петровича странно как-то левый бок начал болеть. Запомни, левый бок.
– Как не запомнить, батюшка, все будет исполнено в точности. Сей минут.
И успокоившись, Василий Петрович разделся и лег в постель. Через полчаса пришел Карл Карлович, тучный, страдающий одышкой, в закуржевелых бакенбардах. Счистил ледяные сосульки с усов и бороды, привычно
кашлянул.
– Ну-с, батенька, что с вами приключилось? На что жалуетесь?
– Бок левый заболел как-то непривычно. Приступами.
–Так, так. Сейчас будем посмотреть немного.
Карл Карлович погрел руки о лоснящиеся бока голландки, взял бережно руку больного, нащупал пульс. Рука Василия Петровича была холодной как кусок льда и пульс очень высок.
– Да-с, любезный, дела не ошчень караши. Никс гут.
Он быстро прошел в прихожую, где оставил свой саквояж, взял ланцет, собираясь пустить больному кровь. В минуту его отсутствия Ивашов приподнялся на постели, спустил с кровати посиневшие ноги и рухнул на пол без чувств. Федор, который был тут же и готовил с горничной бинт для кровопускания, не успели подбежать к нему и поддержать, так все произошло мгновенно. Доктор пустил кровь. Она не пошла. Начали растирать его, качать. Все оказалось бесполезным: Ивашов не приходил в сознание. В доме начался переполох. Прибежал взволнованный Николай Васильевич Басаргин, скинул в передней шубу, кинулся к больному.
– Ивашов, что с тобой?
Ответа не последовало.
Оглядев растерянно сначала наполненную людьми комнату, тут были доктор, Федор, Мария Петровна, Прасковья Егоровна, внимательно осмотрел Василия Петровича, так и не приходящего в сознание. Вся левая сторона и грудь друга были покрыты сине-багровыми пятнами.
– Майн гот! майн гот! – лепетал плачущий Карл Карлович, – только совсем мало, минут назад он был совсем здоровый мужчина. Цветущий здоровья. Совсем мало минут назад он говорил со мной. Жаловался левый бок.
– Он мертв, – тихо сказал Басаргин. – Василия Петровича Ивашова больше в этом мире не существует. Какой ужас! В один год две смерти. Это апоплексический удар.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.