Тайна янтарной комнаты

ГЛАВА 2. ЛЕЙТЕНАНТ С «РАЗВЕДКОЙ» В ПЕТЛИЦАХ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат

Утро после ночной смены всегда было самым тяжелым.

Уже в семь ее растолкала тетя Паша:

– Вставай, соня. Легкораненых привезли, перевязочная забита. Зина одна не справляется.

Анна открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, собирая себя по частям. Тело ломило, веки слипались, во рту было сухо и горько от ночной махорки. Хотелось одного – закрыть глаза и провалиться обратно в черноту. Но тетя Паша стояла над душой, и спорить с ней было бесполезно.

– Иду, – сказала Анна севшим голосом.

Она натянула халат прямо поверх гимнастерки, в которой спала, пригладила волосы влажной ладонью – зеркала в сестринской не было, да и нужды в нем никакой – и поплелась в перевязочную.

Коридор уже гудел. Раненые сидели на скамейках, стояли у стен, курили в форточку, переговаривались. Легкораненые – особый народ. Они еще помнили себя людьми, еще шутили, еще смотрели на сестер не как на ангелов-спасителей, а как на обычных девчонок. Анна любила их больше, чем тяжелых. С ними можно было разговаривать, не боясь, что они умрут посреди фразы.

– Сестричка, а мне когда? – крикнул кто-то из очереди.

– Сестричка, у меня палец отрезать будут? – спросил другой, показывая замотанную кровавой тряпкой руку.

– Сестричка, а покурить есть?

Анна отмахивалась на ходу, привычно, почти автоматически:

– Всем будет. Ждите. Не курить в коридоре, начальство увидит – всыплет.

Она нырнула в перевязочную – тесную комнатушку с одним окном, за которым виднелись голые октябрьские деревья. Зина уже металась между двумя столами, успевая обрабатывать сразу троих. Лицо у нее было красное, косынка съехала набок.

– Анька, слава богу! – выдохнула она. – Зашиваюсь совсем. Тут этот… – она кивнула на парня с разодранной бровью, – талдычит, что ему в бой надо, а у него швы разойдутся, если он сейчас дергаться начнет. А этот, – кивок на другого, с замотанной кистью, – вообще сбежать пытался, я еле поймала.

– Успеешь в свой бой, – Анна подошла к парню с бровью, взяла его за подбородок, повернула к свету. – Сиди смирно. Я тебя сейчас так зашью, что мама родная не узнает. Будешь в тылу до самой Победы прохлаждаться.

Парень хотел возразить, но Анна уже воткнула иглу, и он только охнул.

Работа закипела.

Анна шила, перевязывала, мазала йодом, накладывала повязки, и в голове у нее было пусто и спокойно, как всегда во время дела. Мысли уходили, оставались только руки и глаза. Так было легче.

Очередь таяла медленно. Кто-то матерился, кто-то благодарил, кто-то пытался шутить. Анна отвечала односложно, не поднимая глаз. Она заметила, что за два года войны разучилась улыбаться просто так, без повода. Улыбка стала дефицитом, как сахар или чистые бинты. Ее берегли для особых случаев.

– Крайний, – сказала Зина, когда последний из очереди вышел в коридор.

Анна подняла голову.

В дверях стоял лейтенант.

Она отметила это сразу – как отметила бы любой предмет обмундирования: петлицы с двумя кубиками, род войск – разведка. Потом подняла глаза выше и… замерла на секунду.

У него было лицо, которое она уже где-то видела. Не в жизни – в довоенных книжках, на плакатах, в тех редких фильмах, что показывали в клубах перед войной. Лицо человека, который умеет смотреть и видеть. Серые глаза, темные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, плотно сжатые губы. И усталость. Глубокая, въевшаяся в кожу усталость, которую не спрятать ни за какой улыбкой.

Он улыбнулся. И усталость никуда не делась – просто стала другой, освещенной изнутри.

– Принимайте пополнение, сестрички, – сказал он. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с ленинградским говорком – растянутыми гласными и мягкими согласными. – Рука вот барахлит.

Он подошел к столу, протянул левую руку. На предплечье, чуть выше локтя, красовалась длинная ссадина – не опасная, но грязная, с налипшей землей. Такие ссадины бывают, когда человек падает или ползет по земле.

– Садитесь, – Анна кивнула на табурет.

Он сел. Теперь они были рядом – так близко, что она чувствовала запах махорки, шинельного сукна и еще чего-то неуловимого, мужского, от чего внутри шевельнулось что-то давно забытое.

– Давно? – спросила она, беря его руку.

– Вчера. – Он поморщился, когда она начала счищать грязь. – На учениях. Замаскировались неудачно, пришлось отползать по-пластунски. Ну и напоролся на какой-то корень.

– На учениях, – повторила Анна без выражения. – А на фронте, значит, не были?

– Были. – В его голосе мелькнула усмешка. – Три месяца под Нарвой. Потом часть отвели на переформирование. Вот теперь грызем гранит науки в полевых условиях.

Она молча обрабатывала ссадину. Ранка была пустяковая, но землю надо было вычистить всю, до последней песчинки, чтобы не пошло заражение. Анна работала аккуратно, стараясь не делать больно, хотя понимала: больно все равно будет. Он молчал, только смотрел, как она возится с его рукой, и от этого взгляда у нее начинали гореть кончики ушей.

– Вы местная? – спросил он вдруг.

– Нет, – ответила Анна коротко.

– А по говору показалось. У вас выговор северный. Вологодский? Или архангельский?

– Псковская я, – вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.

Она прикусила губу. Глупо. Нельзя было говорить, откуда она на самом деле. Псковская область – оккупация, фильтрация, проверки. Сразу вопросы пойдут. Но почему-то этому лейтенанту она сказала правду. Легко, просто, как будто так и надо.

– А я ленинградский, – сказал он. – Коренной. До войны на Васильевском жил, в Девятой линии. Знаете такую?

– Нет, – Анна покачала головой. – Я в Ленинграде не была.

– Город красивый. – В его голосе появилась мягкость. – Я вас обязательно свожу, когда война кончится. Покажу Дворцовую набережную, Эрмитаж… Хотя Эрмитаж сейчас пустой, все вывезли. Но стены остались. Стены – это главное.

Анна подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на нее серьезно, без тени кокетства, и от этого серьезного обещания показать несуществующий город у нее сжалось сердце.

– Вы всем медсестрам экскурсии обещаете? – спросила она, чтобы скрыть смущение.

– Только тем, у кого руки добрые, – ответил он.

Она фыркнула, но внутри что-то оттаяло. Давно ей никто не говорил таких слов. Да и говорили ли вообще?

Обработка подходила к концу. Анна накладывала повязку, стараясь, чтобы бинт лег ровно и не слишком туго. Он следил за ее пальцами, и она чувствовала это каждой клеточкой.

– Готово, – сказала она, отстраняясь. – Через три дня на перевязку. Если покраснеет или стрелять начнет – приходите сразу.

Он встал, одернул гимнастерку. Улыбнулся снова – и усталость на его лице словно рассеялась на миг:

– Спасибо, сестричка. Золотые у вас руки.

– Руки как руки, – буркнула Анна, начиная собирать использованные бинты.

Он не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на нее. Потом кашлянул:

– А как вас зовут?

– Анна.

– А меня Марк. – Он протянул руку, и Анна машинально пожала ее. Ладонь у него была теплая, сухая, с твердыми мозолями на пальцах. – Очень приятно, Анна.

– Взаимно, – ответила она, высвобождая руку.

– Слушайте, Анна, – он понизил голос, – я понимаю, что навязываюсь, но… у вас вид такой, будто вы сутки не спали. Давайте я вам помогу с чем-нибудь. Воды принести? Дров наколоть? Я в медсанбатах бывал, знаю, какая тут работа.

Анна хотела отказаться. Это было неправильно, не по уставу – брать помощь от раненого, да еще такого… Но сил действительно не было. Руки гудели, ноги подкашивались, а впереди был еще целый день.

– Воды? – переспросила она. – Воды надо бы. У нас колодец во дворе, а таскать тяжело.

– Так я мигом! – Он прямо засветился. – Где ведра?

– Да погодите, – попыталась остановить его Анна. – Вы же раненый.

– Ерунда, – отмахнулся Марк. – Царапина. А вода нужна всем. Где ведра, говорите?

Анна сдалась. Вышла с ним в коридор, показала, где стоят пустые ведра – большие, цинковые, на двадцать литров каждое. Марк подхватил их и решительно направился к выходу.

– Я провожу, – сказала Анна. – А то заблудитесь.

– Не заблужусь, я разведчик, – усмехнулся он. – Но от компании не откажусь.

Они вышли на улицу. Утро было серым, холодным, но безветренным. Небо нависало низко, обещая снег. Двор медсанбата – бывший школьный двор – был утоптан до состояния асфальта. У колодца, старого, финского, с высоким воротом, уже толпились бойцы. Кто-то мылся, кто-то просто болтал, кто-то курил, глядя на лес.

Когда они подошли, разговоры стихли. Все взгляды устремились на Анну и Марка.

– Ого, – протянул кто-то из бойцов. – Лейтенант, вы это… с ведрами-то зачем? Тяжело небось?

– А я сестре помогаю, – спокойно ответил Марк, ставя ведра на сруб колодца. – У нее дел много, а вода сама не придет.

– Помогает он, – хмыкнул другой боец, постарше, с нашивкой за ранение. – Ты глянь, мужики, лейтенант наш в разведку ходил, а теперь в подсобные рабочие записался. Не иначе, сестричка приворожила.

Анна почувствовала, как краснеет. Она вообще не привыкла быть в центре внимания, а тут еще эти шуточки…

Марк, однако, не смутился. Он ловко крутанул ворот, опуская ведро в колодец, и обернулся к шутникам:

– А вы бы, товарищи бойцы, лучше пример брали. Война войной, а женщинам помогать надо. Особенно таким, которые нас с того света вытаскивают.

– Ой, слышь, какой правильный! – заржал молоденький сержант с замотанной щекой. – Товарищ лейтенант, а вы, случаем, жениться на ней не надумали? Так мы и свадьбу сыграем, у нас гармонь есть!

– А что, – Марк вытащил полное ведро, поставил на сруб, – мысль неплохая. Только невесту спросить надо. Анна, выходите за меня?

Он сказал это так легко, с такой дурашливой улыбкой, что Анна сначала опешила, а потом не выдержала – рассмеялась. Смех вышел хриплым, непривычным – она и забыла, когда смеялась в последний раз.

– Лейтенант, вы с ума сошли, – сказала она, качая головой. – Ведра давайте, и пошли.

– Не-не-не, – зашумели бойцы. – Сестричка, не гони его! Пусть старается! Давай, лейтенант, второе ведро! Покажи класс!

Марк с готовностью принялся за второе ведро. Крутил ворот с преувеличенным старанием, изображая, что ему тяжело, хотя видно было – справляется легко. Анна стояла рядом, пряча улыбку в воротник шинели, и чувствовала себя… живой. Впервые за долгое время – просто живой.

– А правда, сестричка, – подошел поближе пожилой боец с нашивками, – откуда вы родом? Не из наших мест?

– Из Псковской, – ответила Анна, решив, что скрывать уже бесполезно. – Деревня Ключевое, под Опочкой.

– Оккупация была? – спросил боец серьезно.

– Была.

– Прорвались к своим?

– Прорвалась. С частью вышла.

Боец кивнул, не задавая больше вопросов. Он понимал – такие вещи не обсуждают при всех.

Марк тем временем наполнил оба ведра, ловко подхватил их и вопросительно посмотрел на Анну:

– Куда нести?

– В столовую, – ответила она. – За мной.

Они пошли через двор, и вслед им неслись шуточки и свист. Анна чувствовала, как горят щеки, но почему-то не злилась. Давно уже на нее никто так не смотрел – с интересом, с теплотой, с дурашливым восхищением.

– Вы не обращайте внимания, – сказал Марк, шагая рядом. – Они от души. Просто соскучились по нормальной жизни.

– А вы не соскучились?

Он помолчал, потом ответил тихо:

– Соскучился. Только у меня нормальной жизни и не было, считай. Война началась, когда я только институт окончил. Вместо диплома – повестка. Вместо первой любви – первые потери.

– Какой институт?

– Ленинградский университет, исторический факультет. – Он усмехнулся. – Представляете? Историк в разведке. Изучаю не древние манускрипты, а расположение огневых точек.

– Историк… – повторила Анна. – Это хорошо. Это значит, вы понимаете, за что воюете.

– А вы понимаете?

Вопрос прозвучал неожиданно серьезно. Анна остановилась, посмотрела на него:

– Я понимаю, что надо выжить. И другим помочь выжить. Это и есть моя война.

Марк кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то – уважение, кажется.

– Тогда мы с вами коллеги, Анна. Вы спасаете тела, а я пытаюсь спасти память. Чтобы после войны было что вспоминать.

Они вошли в здание. В коридоре было людно – раненые сновали туда-сюда, санитары тащили носилки, тетя Паша кого-то отчитывала за разбросанные бинты. Марк донес ведра до столовой, поставил у плиты, выпрямился:

– Принимайте работу.

– Спасибо, – сказала Анна. И добавила, чуть помедлив: – Правда, спасибо. Вы не обязаны были.

– Я хотел, – ответил он просто. – Можно, я еще зайду? Воды принести или еще чего? Мне все равно в санчасть через три дня на перевязку.

– Можно, – сказала Анна. И сама удивилась тому, как легко это сказала.

Марк улыбнулся – светло, открыто, совсем по-мальчишески:

– Тогда до встречи, Анна.

Он вышел, а она осталась стоять посреди столовой, глядя на закрывшуюся дверь. Подошла Зина, толкнула в бок локтем:

– Ты чего? Уставилась как на привидение.

– Да так… – Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение. – Пойдем работать.

– Ой, Анька, – Зина хитро прищурилась. – Я все видела. Ты на него смотрела так, как на Кравцова ни разу не смотрела.

– На Кравцова все смотрят, – отрезала Анна. – А этот… просто лейтенант. Легкораненый.

– Легкораненый, ага. – Зина засмеялась. – Ну-ну.

Анна отмахнулась и пошла в перевязочную. Но весь день, среди бинтов и йода, среди стонов и просьб, она нет-нет да ловила себя на том, что думает о нем. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, ничуть не смущаясь подшучиваний бойцов.

К вечеру, когда смена наконец закончилась, Анна вышла на крыльцо покурить. Уже стемнело, небо затянуло тучами, с леса тянуло сыростью и прелой листвой. Она курила, глядя на огонек цигарки, и думала.

Война – странное время. Здесь все спрессовано, ускорено, здесь люди сходятся за дни так, как в мирной жизни не сходились за годы. Здесь смерть ходит рядом, и от этого жизнь становится острее, горячее, словно последняя спичка в промерзших пальцах.

Она вспомнила его слова: «Я вас обязательно свожу в Ленинград». Глупость, конечно. Какая экскурсия, какой Ленинград? Завтра его часть уйдет на переформирование, послезавтра – обратно на фронт, и через месяц он будет лежать где-нибудь под Нарвой или под Таллинном, и кто-то другой – или она сама – будет перевязывать его уже по-настоящему. Или не перевязывать.

Такова война. Здесь не строят планов.

Но почему-то сегодня Анна позволила себе маленькую слабость – представила, как идет по набережной, а рядом этот лейтенант с серыми глазами, и показывает ей город, которого она никогда не видела.

Глупости, конечно.

Она затушила окурок, пошла в сестринскую.

Зина уже спала, свернувшись калачиком. Анна легла, укрылась шинелью, закрыла глаза. Заснула быстро – усталость брала свое. Но перед сном, уже на грани забытья, она улыбнулась.

Впервые за долгое время – просто улыбнулась.

…На следующее утро она проснулась с мыслью о нем.

Это было непривычно и даже немного пугало. Анна привыкла просыпаться с мыслями о делах: кому укол, кому перевязку, сколько бинтов осталось, хватит ли морфия. А тут – какое-то лицо, какие-то глаза, и глупый вопрос: придет ли он сегодня?

Он не пришел.

Ни сегодня, ни завтра. Анна ловила себя на том, что выглядывает в коридор каждый раз, когда открывается дверь, и тут же злилась на себя за это. Глупо. Мало ли легкораненых прошло через медсанбат? И все они были чужими, проходящими, исчезающими в военной круговерти. И этот будет таким же.

Но через три дня, когда она уже почти перестала ждать, дверь в перевязочную открылась, и на пороге возник Марк.

– Здравия желаю, товарищ медсестра, – сказал он с дурашливой официальностью. – Явился на перевязку согласно предписанию.

Анна почувствовала, как внутри что-то подпрыгнуло и забилось. Она строго свела брови:

– Садитесь. Показывайте.

Он сел, закатал рукав. Повязка была чистой – он явно берег ее. Анна размотала бинт, осмотрела ранку. Заживало хорошо, красноты не было.

– Отлично, – сказала она. – Можно уже не заматывать. Только мазать йодом пару дней.

– Вот и славно, – улыбнулся Марк. – А то я с бинтом как инвалид.

Он помолчал, глядя на нее. Анна собирала использованные бинты, делая вид, что очень занята.

– Анна, – сказал он вдруг тихо, – я тут подумал… Может, сходим куда-нибудь вечером? Ну, не в город, конечно, а так… посидим где-нибудь? Я с собой фляжку привез, трофейную. Коньяк, между прочим. Поделиться хочу.

Анна подняла глаза. Она понимала, что нельзя. Что это неправильно, не по уставу, что связываться с ранеными – себе дороже. Но война уже отняла у нее столько всего, что отказываться от этого маленького, крошечного кусочка тепла было выше ее сил.

– Где? – спросила она коротко.

– А вон там, – он кивнул в сторону окна. – Видите сарайчик? Дровяной склад. Я договорился с санитарами, они ключ дали. Часов в восемь? Темно уже будет.

– А если патруль?

– Не поймают. Я разведчик, – подмигнул он. – Проведу вас по всем тылам.

Анна вздохнула. Потом кивнула:

– Хорошо. В восемь.

Он просиял:

– Я приду. Обязательно.

И ушел, легкий, быстрый, растворился в коридоре, полном раненых. Анна смотрела ему вслед и думала: что она делает? Зачем ей это? Она же не Зина, не влюбчивая девчонка. Она взрослая, опытная, обожженная войной женщина. И вдруг – свидание в дровяном сарае, как в тринадцать лет?

Но внутри было тепло, и это тепло заглушало голос разума.

В восемь, когда стемнело, она выскользнула из сестринской. Зина спала, тетя Паша ушла в операционную – Кравцов делал срочную операцию. Анна накинула шинель поверх халата, вышла во двор.

Было холодно, подмораживало. Луна пряталась за тучами, и Анна почти на ощупь добралась до дровяного сарая. Дверь скрипнула, и чья-то рука втянула ее внутрь.

– Тише, – шепнул Марк. – Я здесь.

В сарае пахло деревом, сухой корой и еще чем-то – наверное, тем самым коньяком. Марк зажег маленький фонарик, поставил его на чурбак. Получилось уютно – свет мягкий, теплый, дрожащий.

– Садитесь, – он указал на перевернутый ящик. – Вот, угощайтесь.

Он протянул ей фляжку. Анна отпила глоток – коньяк обжег горло, разлился теплом в груди. Она закашлялась, и Марк засмеялся:

– Непривычно? Я тоже сначала кашлял. А теперь ничего, привык.

Они сидели в сарае, пили коньяк, говорили. О чем? Обо всем и ни о чем. О довоенной жизни, о книгах, о музыке. Марк рассказывал о Ленинграде, о белых ночах, о том, как они с друзьями гуляли по набережной до утра. Анна слушала и представляла – ярко, красочно, словно сама там была.

– А вы замужем были? – спросил Марк вдруг.

Анна покачала головой:

– Жених был. В сорок первом погиб.

– Простите.

– Ничего. Давно уже.

Она помолчала, потом спросила:

– А у вас?

– Была девушка. – Он усмехнулся горько. – В блокаду осталась в Ленинграде. Писала сначала, а потом письма перестали приходить. Может, уехала, может… – Он не договорил.

– Не надо, – сказала Анна тихо. – Не надо об этом. Здесь и так смерти хватает.

Марк кивнул, налил еще. Они чокнулись фляжкой о кулачок, выпили по очереди.

– Анна, – сказал он, глядя на нее в свете фонаря, – вы необыкновенная. Вы знаете?

– Ничего во мне необыкновенного нет, – ответила она. – Обычная медсестра.

– Обычных медсестер не бывает. Те, кто вытаскивает людей с того света – они все необыкновенные.

Она не ответила. Только посмотрела на него – долго, пристально. И в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

Посидели еще немного. Потом Анна встала:

– Мне пора. Если хватятся – неприятностей не оберешься.