Грани доверия

ГЛАВА 1

Этот день почему-то с самого начала Павлу казался праздничным. Предчувствие чего-то тревожно-благостного разбудило его как никогда рано. Ещё заспанными глазами он увидел свою комнату залитую лучезарным нежным светом. Маленькая, кроме кровати вмещающая только письменный стол со стулом, где он готовил уроки, оклеенная цветастыми обоями, она и всегда выглядела нарядной и уютной. Но сейчас она предстала перед его взором необыкновенно преображённой: ласковое сияние окрасило стены и мебель в радующий розовый цвет. Он долго не мог понять, что произошло. Но когда встал и открыл окно, то увидел, – восходит солнце.

Со среды погода стояла ненастная. Надоедливый дождь периодически сменялся холодным порывистым ветром и снова затем монотонно моросил, поливая и без того раскисшую землю. Кругом было серо и пасмурно. А теперь сияло чистое прозрачное небо. Зубцы горбящегося на возвышенном горизонте леса трепетали в лучах поднимавшегося над ним пурпурного светила. Он глубоко с наслаждением вдохнул пропитанный утренними ароматами воздух, не одеваясь, выбежал во двор. На душе легко и беззаботно. Звуки зачинающегося дня бодрят и побуждают к движению. Он прошёл на свою «спортплощадку» – свободное от каких-либо огородных посадок место, и по-быстрому стал делать обязательную для него утреннюю разминку.

Сегодня в школе, в самом большом классе, спортивном, который в торжественных случаях всегда именовался актовым залом, состоится выпускной бал. К этому торжеству с волнением готовилась, и не только учащаяся, молодёжь села. У дома местного «цирюльника» дяди Бори с утра до вечера колготилась кудлатая пацанва. Из-под ножниц бесхитростного брадобрея весело летели по ветру клочья их непокорных "шевелюр". А более практичные парни, которые на долгожданный вечер имели определённые планы, отправлялись за двадцать вёрст, в районный посёлок, где в парикмахерской мастера ножниц и расчёсок творили с их лохмами настоящие чудеса, после чего они возвращались домой непохожими сами на себя молодцами. Дома мамы откуда-то извлекали ненадёванные рубахи и штаны, на которых в первый раз отутюживались лезвиеподобные стрелки. Истоптанные башмаки начищались до зеркального блеска. Не менее взволнованные родительницы любовались своими птенчиками, незаметно оперившимися на их глазах. Вытирая кончиками косынок невольно увлажнившиеся глаза, вспоминали пролетевшие собственные годы ученичества. Вся деревня жила этим, ежегодным, традиционным событием.

Новое поколение вступало в жизнь.

У Павла всё уже давно готово. Вычищенные и безупречно выглаженные брюки и рубашка висят на спинках кровати и стула. Солнечные зайчики от глянцевых носков туфель терпеливо сидят на стене комнаты. Сам он в приподнятом настроении стойко ждёт часа, – облачиться во всё это и бежать к Наде, однокашнице, которую уверенно считает своей. Ещё первоклашками они вместе бегали на уроки и с уроков, и только прошлой осенью обратил он на неё внимание, и понял, что она ему не безразлична. До этого её как бы и не существовало, она ничем не выделялась среди деревенских сверстниц.

Счастливое его прозрение случилось в начале учебного года. Заметно повзрослевшие за лето десятиклассники на привычно торжественной линейке, посвящённой первому звонку, держались обособленной группой и, на фоне галдящей мелюзги, выглядели солидно, с пониманием ответственности момента – это был их последний первый звонок. Мужественно выстояв всем им давно известную церемонию с цветами, речами, стихами и песнями, они дружной ватагой, перекликаясь и переговариваясь, направились к порядком надоевшим дверям, подзабытой за каникулы, школы. Тут-то всё и произошло.

Прежде чем увидеть девочку, он услышал чей-то удивительный смех. Бархатно журчащий, он невольно привлекал к себе. Он отыскал глазами смеявшуюся, – то была Надя. Конечно, ему с детства был знаком её голос, но сейчас он услышал его по-другому: таким, что хотелось, чтобы он не умолкал, чтобы слушать его и слушать. Обычная деревенская девчушка, шустрая, с туго заплетёнными, болтающимися во все стороны, тонкими косичками, за время каникул совершенно преобразилась. Сейчас это было потрясающее создание с фигурой юной женщины. Карие глаза, русые косы, молочно-белая гладкая кожа и пухлые яркие губы, придавали её лицу необыкновенно чувственное выражение.

– Откуда ты взялась такая, – спросил он её, подойдя к ней вплотную.

– А ты откуда такой нарисовался, – ответила она, смеясь, и смело поглядела ему в глаза. Он не учёл, что и сам за это время достаточно подрос, раздался в плечах – возмужал. Её взгляд лазерным лучом кольнул его в сердце, и какое-то неведомое ранее чувство зашевелилось у него в груди. Оно согревающей волной заливало его сознание так, что он неожиданно не смог и нужного слова произнести. Перед глазами поплыла туманная завеса, через которую неясно виделось улыбающееся очаровательное лицо девушки. Его выручил неожиданно раздавшийся в гулком пространстве коридора, трезвон многострадального медного колокольчика, призывающий занять места за партами. Они вынуждены были разойтись по своим классам, но ему показалось, что и Надя была не прочь поговорить с ним ещё, но впервые минуты учебного года дисциплину нарушать непринято.

Он уже закончил физзарядку и умывался под висевшим на яблоневом суку рукомойником, когда скрипнула калитка, во двор вошёл Василий, известный в округе ловелас и гуляка. Высокий, стройный, подтянутый он сводил с ума многих красавиц окрестных деревень и не одной уже разбил не только сердца, но и судьбы. Всё ему было нипочём. Уж сколько раз ревнивые мужики «делали ему тёмную», изрядно мяли бока и ломали рёбра! Оклемавшись, он вновь, высоко подняв голову, с улыбкой шёл по жизни, выискивая новую жертву. Некое криминальное прошлое (три года он отбарабанил, как он выражался «у хозяина» – отсидел в тюрьме) покрывало его флёром таинственности и героизма. К тому же в колхозе он считался отличным шофёром и по всему перечисленному был кумиром всей сельской детворы. Дом Василия находился рядом и Павел часто бывал у него, возился с его машиной, когда та находилась в ремонте. Василий разрешал ему залезать в кабину грузовика, а иногда позволял и порулить где-нибудь в поле. Так и вырос он рядом с ним, превратившись из малолетнего добровольного помощника в приятеля, владеющего навыками вождения автомобилем. И не раз ему приходилось самостоятельно «транспортировать» соседа «забурившего», бывало, до состояния, исключающего нахождение за баранкой. Василию стукнуло уже за тридцать, но по спортивной его выправке и моложавому виду его можно принять за юношу. Его долго не было видно, пропадал где-то в разъездах, и вдруг,– явился не запылился!

– Здоров был, сосед, – как всегда ёрничая, поздоровался гость.

– И ты будь здоров, дядь Вась, – ответил Павел.

– Василий, раздался из окна кухни голос матери Павла. – Не отвлекай человека. Сегдня ему не до тебя.

– Да знаю я про его горячую заботу, – отмахнулся Василий. – К Надьке, верно, мылишься, вон сверкаешь, как пасхальное яйцо. Деваха, что надо! Смотри, не проворонь. Чую, Студент там клин вбивает.

Студентом звали молодого агронома, недавно прибывшего в колхоз по распределению. С ним у Павла как-то раз была стычка, едва не переросшая в драку.

Городской парень, симпатичный, образованный, общительный; свежеиспечённый специалист по сельскому хозяйству всеми своими душевными качествами располагал к себе молодёжь. Выше среднего роста, широкоплеч и статен, внешним видом выгодно выделялся среди местных парней. Выпуклый, с наследственными залысинами, его лоб обрамляли тёмные короткие кудри; правильный нос осёдлан очками в модной оправе. Всегда с иголочки одет, за что вездесущие деревенские мальчишки звали его стилягой, он легко заводил знакомство с девушками, и пользовался у них успехом. Сколько раз видел Павел, как, преградив Наде путь, он долго и настойчиво доказывал ей что-то, но не придавал этому никакого значения. Они любили друг друга, и Павел безгранично ей верил.

Однажды, неизвестно по какому графику, в село прибыла долгожданная кинопередвижка. «Хлеба и зрелищ!» – со времён Ювенала до наших дней не теряющий своей злободневности народный клич. Изголодавшиеся без «духовной пищи» колхозники валом повалили на изредка доступную им невидаль. Но у оператора на этот счёт были свои виды, которые он неукоснительно осуществлял в каждый свой приезд. Во всеуслышание объявив, что кина не будет! движок сломался, он с чувством вины за доставленное, заждавшимся зрителям разочарование, уходил в трёхдневный загул в обществе гостеприимной вдовушки, живущей в соседнем селе. Погода в этот вечер выдалась пасмурной. Подходил к своему завершению февраль. Тяжёлые серые тучи ползли почти по-над землёй. Сырой холодный ветер бросал в лицо хлопья мокрого снега. Забирался за воротник. Неприветная оттепель – таков обычай зимы.

Сельчане в годах, ворча и матюгаясь, потянулись по домам. Молодёжь расходиться не спешила – редкий случай, когда собираются вот такой компанией. Поступило предложение: раз уж все здесь, – устроить танцевальный вечер. Толпа с ликованием ввалилась в клуб. Дружно расставили, приготовленные для кинозрителей, скамьи вдоль промёрзших стен, освободив площадь пола для танцев; местный музыкант Миша залихватски развернул меха неразлучной тальянки, и, в тускло освещённом зале, грянула весёлая «Елецкая». Разгорячённые девушки, что побойчее, выплясывали друг перед дружкой, успевая попеременно исполнить какую-нибудь заковыристую частушку, вызываемую общий смех окружающих. Плясовая мелодия сменилась танцевальной, и пары закружились под звуки задушевной «Светит месяц». Маэстро уже настроил духовой инструмент на любимую всеми «Польку», как в круг вошёл Студент. В руках у него был магнитофон – громоздкий ящик с двумя пластмассовыми катушками под прозрачной крышкой.

Воцарилась тишина – ничего подобного от него не ожидали. Парня, как городского и молодого специалиста, считали обузой в хозяйстве. Он появился здесь в конце октября, когда поля уже укутались в тёплые снежные одеяла и погрузились в сладкий сон. Ему оставалось только уныло разбирать, оставленный предшественником, завал деловых бумаг на столе, приводить их в порядок и выслушивать обидные издёвки колхозников. «Был бы дождик, был бы гром и не нужен агроном» – во след ему посмеивались хитроватые хлеборобы. Все полагали, что он озлобится, и будет вести себя вызывающе. И вдруг…

Нельзя сказать, что магнитофон был в диковинку. Все знали, видели, и слышали новомодную «шарманку». Но в то время вещь эта была редкая и дорогая,– и не только на селе. И то, что Студент предоставил её для увеселения «враждебной» ему публики, значило много. Он набирал очки.

Студент развернул свой музыкальный аппарат, перемотал одному ему известное число оборотов ленты, и в приумолкшем помещении загремели бурные раскаты джаза – рок-н-ролл являл себя миру. Большинство из присутствующих в зале было ошарашено бешеным темпом звуков. Некоторые, поддавшись воле ритма, с удовольствием делали хаотические движения, так как им иногда доводилось слышать джаз по радио, но они не представляли, для чего он предназначен. Студент сделал несколько телодвижений характерных для танца под такой такт. Но, вызвав дружный смех, выключил машинку, переменил катушки, и, поколдовав над ними ещё какое-то время, объявил:

– Сейчас будет танго. Если кто не умеет, я покажу. Это очень просто. Нужно только слушать музыку и подчиняться компаньону, – из магнитофона полились чарующие звуки заморской мелодии. – Кто хочет научиться танцевать танго?

– Нам в сапогах и валенках только танго и танцевать, нашлась одна бойкая молодуха. – Ты что, смеёшься над нами, Студент?

– Всё нормально, Шура. Видишь, я тоже в тёплых унтах. Но только желательно снять пальто и шубы. В помещении сейчас терпимо, – и в самом деле от дыхания толпы и пляски в клубе стало тепло. Хотелось раздеться и без его предложения.

Между тем Студент направлялся в сторону Павла с Надей, которые стояли, приникнув друг к другу. Сначала Павлу подумалось, что он ищет себе свободную девушку, но Студент двигался целенаправленно – прямо к ним.

– Пойдём, Надя, я научу тебя танцевать танго, – не обращая внимания на Павла, он взял её за руку и потянул за собой.

– Никуда она не пойдёт, – вспылил Павел и кулаком отбил его руку.

– Что, разве он тебе хозяин? – подначил Студент.

– Паша, я хочу научиться танцевать. Ну, не сердись. Хорошо? – и Павлу ничего не оставалось, как отпустить её.

Студент подвёл девушку к скамье, помог снять пальто, одной рукой он обхватил её талию и вывел на середину клуба. Продолжая обнимать Надю, он положил её левую руку себе на плечо, а правую взял своей левой. Уловив волну мелодии, он сделал круговое движение, увлекая за собой девочку. Движимая силой ведущего и магией музыки, Надя поплыла, полетела, лёгкая как птица, почти паря над полом. Она была грациозна и необыкновенно привлекательна в это время. Павел невольно залюбовался ею, забыл о недавней обиде.

На глазах у всех, удивив неожиданностью, образовалась слаженная, приятная очевидцам пара танцовщиков. На первых па Надя сбивалась, наступала на ноги кавалеру, но потом выровнялась, и перед зрителями явился страстный аргентинский танец, в том виде, в каком его понимал Студент. Она была ниже партнёра и потому вынужденно всем своим гибким станом тянулась к нему. Он крепко прижимал её к себе, и девушка нежно подчинялась всякому его требовательному жесту. Забыв обо всём на свете, Надя жила в волшебном мире гармонии. Павел смотрел на неё, и ему казалось, что это его она горячо обнимает, и к нему льнёт всем телом. В его воображении промелькнули минуты их первого сближения.

Сразу после уроков Павел подошёл к Наде.

– Можно сегодня я провожу тебя до дома?

– Я совсем не боюсь и спокойно дойду одна, – засмеялась она.

– Но ты живёшь на самом краю деревни, и одной туда идти, наверно, скучно, – настаивал Павел. – Вдвоём и время летит быстрее.

– Вежливый ухажёр скрасит моё одиночество?

Между тем они уже шли по дороге, ведущей к её дому. Разговаривая на разные темы, они не заметили, как узнали друг о друге всё, выяснили, что им интересно вдвоём и, что есть о чём поговорить сегодня, но, очнувшись, они увидели, что давно уже стоят у калитки её дома и тётя Даша, мать Нади, пристально за ними наблюдает. Надя вся вспыхнула, и убежала в дом.

С этого дня они не разлучались. Каждое утро он приходил к её калитке, чтоб на пару идти с ней в школу. Все перемены они проводили вместе, и после уроков он сопровождал её до дома. Такое единение не осталось незамеченным, в школе их стали звать неразлучниками. Они не скрывали своей дружбы, потому что отношения их были чисты и безгрешны. Только после случая, когда одна девочка из параллельного класса оказалась беременной, и на них стали смотреть с загадочными улыбками, они не смогли больше сдерживать себя, и стали жарко целоваться, и не более того. Первая любовь сжигала их обоих. Павел никогда не влюблялся раньше, и не подозревал о том, что подобные сильные чувства могут быть вызваны не к незнакомке, встреченной нечаянно негаданно, а к давно известной девчонке, вдруг поразившей его воображение. После неожиданного обоюдного взрыва страстей он всю ночь ворочался с боку на бок на своей тесной кровати. Его лицо пылало, а глубоко в груди, стоило только ему вспомнить лицо Нади, оживала какая-то новая, незнакомая боль. Он вспоминал её искрящиеся глаза, припухшие алые губы, шелковистую кожу и гибкую талию. Ему хотелось целовать и целовать её, зарыться лицом в её мягкие волосы, коснуться пальцем нежной щеки или изящного подбородка. Мысль о её обнажённом теле и вовсе могла свести его с ума. Горячка, сжигавшая мозг, будила воображение, и оно рисовало самые невероятные картины. Он лежал без сна, мысленно лаская её наливающуюся грудь, и целовал в сладкие влажные губы.. Когда в комнату проник первый утренний свет он, всю ночь не сомкнувший глаз, твёрдо решил, что никогда и никого не будет любить так крепко, как он любит Надю. Он любил её всю: походку, манеру поворачивать голову при разговоре, а также её смех…

Заключительные аккорды танго вывели его из оцепенения. Пара закончила танец и приняла завершающую позу: Студент перегнул Надю в талии на правой своей руке, а левой поддерживал за спину. Затем склонился над ней, изображая поцелуй. В глазах у Павла потемнело. Он видел, что все повернули головы в его сторону, определяя возможную реакцию на поведение подруги. В голову ударила, ослепив его, горячая волна злобы и обиды. Он не помнит, как выскочил на танцплощадку, и, как, подхватив Надю, он с силой толкнул в грудь Студента, тот не ожидал подобного, не устоял на ногах, упал. Вскочив, он принял боксёрскую позу и двинулся на Павла. Но тут местные парни оттеснили его и проводили юную парочку на улицу. Столкновение закончилось относительно мирно. Выходя, Павел услышал крик оскорблённого соперника:

– Мы ещё встретимся с тобой, негодяй!

– Не уходи, я сейчас вернусь, вот и встретимся, – ответил Павел.

– Паша, ну что с тобой? Чего ты натворил? За что ты ударил Валеру? – укоряла его Надя.

– Он же хотел тебя поцеловать, – возмутился Павел. – Может, тебе было бы это приятно? Мне больно, когда кто-то тебя трогает.

– Глупенький, это же всё условно. Так принято, когда танцуют танго. А ты и приревновал. Мне, кроме тебя никого не надо, – она резко повернулась, обняла его, впилась горячими губами в его губы, они замерли в долгом поцелуе.

Проводив Надю, Павел вернулся в клуб. Он не боялся драки ему несколько раз приходилось участвовать как в простых мордобоях, так и в крутых кулачных побоищах. Регулярно занимаясь спортом в школе и физзарядкой дома, в сочетании с круглогодичным закаливанием холодной водой и наследственными данными, он обладал крепкими мускулами и твёрдым характером. Он знал несколько приёмов драчунов на ринге и сейчас, возвращаясь назад, повторял некоторые из них. «Левая нога согнута в колене и выдвинута вперёд, вес тела приходится на правую ногу. Переносишь тяжесть тела на левую ногу – всю силу вкладываешь в удар»…

В клубе никого не было. Только ветер продолжал тоскливо раскачивать одинокую лампочку, подвешенную на столбе у ограды.

– Вчера я подвозил Студента из района, так он всю дорогу только о Надюшке и трепался, – не унимался Василий. – Да какая она хорошая, да какая она красивая.

– И хорошая, и красивая, да только не для него, – мрачно буркнул Павел.

– Не скажи, Пашка. Знаю я баб, всяких видел. Держи ухо востро.

– Да брось ты, дядь Вась, хватит каркать, в конце концов… У нас с Надей всё железно.

– Ты её обломал уже, или как?..

Сначала до Павла не дошло, о чём говорит его друг, но, присмотревшись к нему, понял, и опешил:

– А зачем? Мы скоро поженимся. А до этого, мы договорились, чтобы было всё чисто.

– Дурак ты, право слово. Балбес. Девка соком истекает, сама под кого-нибудь залезет, а он ушами хлопает – осёл.

– Чего ты там чертыхаешься, Василий? – донеслось из окна.

– .Да я всё о жизни, Егоровна, о жизни.

– Хватит о жизни, надо подумать и о животе. Идите поешьте, пока блины горячие.

– Спасибо, сыт я, – и обращаясь к Павлу, добавил.– Следи, чтоб её вечером не подпоили часом. – И, махнув рукой, пошагал к выходу. – Мне ещё в район нужно смотаться, успеть бы к открытию склада.

Проводив его глазами, Павел глубоко задумался. После услышанных тревожных слов, любимые блины, испечённые мамой в это утро специально для него, показались ему невкусными. Вопреки народной поговорке: «аппетит приходит во время еды», тот почему-то не появлялся. Равнодушно пожевав, пропитанное маслом и мёдом, тающее во рту, печёное тесто, Павел отодвинул от себя тарелку с горкой пышущих жаром блинчиков и встал из-за стола. Не слушая говорящих ему вдогонку, слов матери, он вышел во двор, и напролом, через огороды, задами направился к Надиным задворкам. С учащенно бьющимся сердцем, взволнованно дыша, он шёл, раздвигая чащобу дикой поросли за огородами. Потревоженные птахи вспархивали перед самым его носом, чуть не касаясь крыльями лица. Он не замечал ничего и очнулся только у желанного забора. К счастью, Надю он увидел сразу. Она развешивала на верёвках только что выстиранное бельё. Почувствовав его, оглянулась, и счастливая улыбка расцвела на её лице. Она оставила тазик подбежала к нему и, потянувшись, через ограду поцеловала.

– Что случилось, Паша? Ведь до вечера ещё далеко, – горячо шептала она. – Соскучился, милый?

– Надя, я не могу без тебя, – он перескочил через прясло.– Я не могу больше терпеть, я сойду с ума, если мы сейчас же не станем с тобой мужем и женой. – Отвечал он, сжимая её в объятиях, чувствуя упругость её грудей, податливость её живота и льнущего к нему всеми частями, тела.

– Что ты, что ты, Паша! Потерпи ещё немножко. Ты думаешь, мне легко что ли? Я тоже вся горю. Но до свадьбы нужно терпеть. Родители соблюдают старинный обычай с обследованием простыни. А деревенские бабы только и ждут случая, чтоб посудачить на этот счёт.

– Какое нам дело до того, что скажут люди: мы-то будем знать, – это всё наше.

– Паша, мне папа только вчера сказал, что если я не сохраню себя до свадьбы, он меня застрелит. Он посчитает это предательством ему, и убьёт меня, как предателя.

Они стояли, тесно прижавшись, позволяя трогать и гладить себя во всех местах, ещё сильнее распаляя друг друга.

– Надя, куда ты подевалась? Что-то ты долго развешиваешь тряпки,– из дома раздался голос матери.

– Иду, иду! – ответила Надя, с трудом вырываясь из крепких объятий Павла.

– Крепись, милый. – Шепнула она, уходя.

Как слепой, ничего не видя, спотыкаясь и падая, Павел приплёлся домой и, пробравшись в свою комнату, упал в кровать. Он ещё ощущал своим телом жар трепещущей плоти любимой. Его ладонь горела от огня нетронутого, но жаждущего лобка суженой, на котором через тонкую материю платья ощущалась каждая волосинка, покрывающая вожделенный уголок. По его лицу потоком струился пот. Почувствовав, что подушка намокла, он встал, присел к столу и глубоко задумался.

В то время, пока Павел переваривал услышанное, и составлял для себя план действий на время вечеринки, Василий, получив на складе заказанный груз, выезжал в обратный путь. Подъехав к гастроному, всегда в это время открытому, он притормозил, чтобы отовариться, как он говорил, на всякий «пожарный» случай парой-тройкой бутылок «беленькой». У прилавка он встретил учителя по физкультуре из школы их села. Сухопарый, черноглазый мужчина зрелого возраста, с резкими движениями, выражающими род его занятий, осторожно укладывал в объёмный портфель бутылки со спиртным.