Грани доверия
- -
- 100%
- +
По пути остатки хмеля улетучились вместе с радужными мечтаниями. Домой Валерий пришёл опустошённым и разбитым.
Быть военным, – Славику предписано Свыше. Хотя среди его родичей ни у кого не наблюдалось стремления к форме цвета хаки, он мечтал о ней ещё до того, как научился читать. Если перебрать его небогатую библиотеку, там обнаружишь, кроме школьных учебников, только книги на интересующую его тему, защитника Родины. И с Аней он познакомился не потому, что она жила на одной лестничной площадке – это счастливая случайность; одноклассница, она оказалась дочкой, недавно поселившегося по соседству, молодого офицера, на которого Славик чуть ли не молился. Утром девочку в школу провожал папа и Славик, чтобы лицезреть своего кумира, с нетерпением ждал, прилипнув к дверному «глазку». Когда они появлялись на площадке, он выскакивал будто невзначай им навстречу, и с замиранием сердца шёл рядом с ним до самой школы.
Как-то случилось, что капитан был очень занят по службе и не смог проводить дочку.
– У нас сосед – будущий солдат, – сказал он при утренней встрече, – значит он сильный, а сильные всегда защищают слабых. Сегодня ему поручается проводить девочку.
Это повторялось несколько раз, и никто не заметил, как Славик с Аней стали ходить в школу вдвоём. После уроков Аню встречала мама, но также однажды она была загружена неотложной работой и позвонила классному руководителю, чтобы та попросила Славика не оставить девочку одну. Вот и получилось – дети, предоставленные самим себе, взявшись за руки, утром уходили в школу и после занятий возвращались домой. Благо школа располагалась поблизости от дома.
Иногда родители Ани оба были заняты допоздна, и тогда готовить домашние задания ребята усаживались за обеденным столом в квартире Кирсановых. Его папа, инженер моторного завода, общительный и хлебосольный парень. Часто их квартира превращалась в подобие пивной, где шумно обсуждались и тут же решались производственные проблемы. Тогда маме приходилось переселять учеников в квартиру соседей. Так Славик стал своим в семье Зарубиных.
Поднимаясь по ступенькам образования из класса в класс к аттестату зрелости, они не заметили, что стали совсем взрослыми. Славик и не помышлял о любви. Он до того привык к Ане, что и не представлял себя без неё, ещё не осознавая складывающегося в нём чувства к ней. Но когда однажды летом, после девятого класса, Аня с семьёй выехала к морю, им овладело тоскливое чувство одиночества. Сначала он не мог определить причины такого своего состояния, а потом понял: ему не хватает Ани. Он на календаре аккуратно отмечал дни, когда кончится срок полковничьего отпуска, иногда не выдерживал, приезжал к её дому, вбегал на лестничную площадку и нажимал заветную кнопку дверного звонка в надежде, что по каким-то причинам они приехали раньше времени. Но увы, полковник дорожил каждым драгоценным днём, отпущенным ему для отдыха. Нетерпение сына не прошло мимо маминого внимания.
– Уж не влюбился ли ты, Славик? – с улыбкой спросила она.
– Что ты, мама, – сконфузился тот, – просто почему-то скучно без Ани.
– Вот потому и скучно, что влюбился. И ничего в том предосудительного нет, чтоб краснеть. Нужно радоваться этому, – к тебе вовремя пришло прекрасное чувство – любовь. Аня – девочка замечательная: умная, симпатичная. Будь достойным её.
Любовь! Так значит в последнее время охватившее его щемяще-сладостное настроение и есть любовь. Раньше он не замечал такого за собой, а сейчас ярко выступило в памяти; на его письменном столе, вместо книг военной тематики, появилось чтиво любовного содержания, стали сами лезть в голову стихи поэтов, посвящённые любимым, и сам он стал подбирать подарочные открытки, соответствующие появившемуся расположению. Правда он стеснялся дарить их Ане, они так и лежат в ящике стола. Мама расшифровала его душевный настрой. Он и в книгах читал о любви, только не думал, что такое чувство коснётся и его. Но мама сказала – это любовь, так значит так оно и есть.
В прочитанных им книгах рыцари ради прекрасных дам своего сердца совершают подвиги. К сожалению рыцарство ушло далеко в прошлое, но и сегодня, чтоб понравится любимой девушке, нужно предпринять такое, что может в тебе её заинтересовать. И это можно сделать только в армии.
Он будет офицером! Так он решил и громко объявлял всем с намерением, что, раз открыто взял на себя такое обязательство, не расслабляться в достижении своей цели.
Теперь всё свободное от учёбы время Славик проводил на спортплощадке возле дома. Ежедневные, в любую погоду, утренняя физзарядка, многокилометровая пробежка по утрам и велосипедный кросс перед сном основательно закалили его: он стал ловким и сильным.
Проходя мимо в то время, когда он красиво "крутит солнце" на турнике напротив их подъезда, полковник подолгу задерживается, любуясь упражнением опытных и смелых спортсменов.
– Молодец, Славик! – хвалил он его и добавлял. – Из тебя получится отличный офицер. Это я тебе говорю.
И Славик старался – похвала полковника ему бальзам на душу: упорно "грыз гранит науки", сам "заклялся, как сталь!"
Десятый класс они с Аней оба закончили на отлично. Между ними сохранялась давняя добрая дружба, которую Славик делал попытки превратить уже в более близкую. Но или Аня не понимала его неумелых намёков, или в связи с подготовкой к поступлению в институты просто не оставалось времени на другие отношения, кроме приятельских.
И вот вступительные экзамены успешно выдержаны; Аня будет учиться в родном городе, а Славик поступил в военное училище. Он недавно приехал из Ленинграда, где проходил испытания на пригодность службы в армии и с видом победителя пришёл к полковнику доложить о своих достижениях. Главное же, он хотел блеснуть перед Аней своим офицерским будущим.
– Поздравляю тебя, Славик! Заканчивай школу и добро пожаловать в нашу воинскую часть, – полковник пожал ему руку, и удалился в свой кабинет.
– Я тоже тебя поздравляю, – сказала Аня. – Я рада за тебя – ты осуществил свою мечту.
– Аня, я скоро уезжаю, а перед отъездом давай сходим с тобой в кино, – наконец осмелился он.
– Я не против, давай сходим, – Аня и вправду была рада за него. Из их класса только двое парней смогли пройти в институты. А Славик единственный из всего выпуска, кто стал курсантом престижного военного училища. И она гордилась им.
В первый раз Славик сидел рядом с Аней не как с одноклассницей в кино. Он пригласил её, как девушку, на которую имел определённые виды. И она это понимает, думалось ему. Он совсем не следил за тем, что происходит на экране, – его голова была забита соображением, как себя вести после сеанса. Аня тоже впервые в кино с мальчиком, но свиданием она это совсем не считала. Они с детства вместе и это кино – продолжение их простой, чистой дружбы.
Потом они, освободившиеся от учебников, уроков и экзаменов, гуляли по городу; вспоминали недавние школьные дни, одноклассников, кто куда последовал после школы, строили свои планы в жизни.
Уже завечерело, когда они пришли в парк. Аллеи были освещены загадочным, волнующим светом и по ним ходили парочки под руку или взявшись за руки, а некоторые и в обнимку. Где-то в стороне слышалась оркестровая музыка. Всё располагало к душевному откровению..
"Сейчас или никогда!" – решил Славик и взял спутницу за руку.
– Аня, можно я буду писать тебе письма? Я так привык к тебе. Я хочу, чтоб ты мне тоже писала. Ты будешь мне писать? – сбиваясь, заторопился он.
– Конечно, Славик, ведь мы с тобой не только бывшие соседи, но и большие друзья, я буду отвечать на твои письма. А ты пиши мне о Ленинграде, я там ни разу не была, – Аня не отняла руки и так они пришли до её дома. Расставаясь Славик сказал:
– Аня, когда я закончу училище, стану офицером, я приеду к тебе. Запомни.
Предотъездные дни были заполнены воспоминаниям свидания с Аней. Он был совершенно уверен, что согласившись пойти с ним в кино, Аня почти что объяснилась с ним в любви.
– Сынок, сколько лет тебе учиться в твоём училище? – поинтересовалась мама.
– Четыре года, – удивился её вопросу Славик.
– За четыре года, сколько воды утечёт, знаешь? И уверен ли в том, что она относится к тебе так же, как ты к ней?
– Мама, но мы же с ней вместе с раннего детства, – утверждался Славик, упаковывая в чемодан портрет Ани.
– Дай Бог, чтоб у тебя всё получилось, как ты желаешь, – взгрустнула мама.
– Всё у меня получится, – храбрился Славик. – Я сказал, что буду офицером – я им стану. Так же и Аня – она будет моей.
Он окунулся в курсантские будни с их отбоями и подъёмами, кроссами и стрельбами, тактикой и стратегией. Но в какой бы стадии усталости не находился, перед отбоем садился писать письмо Ане. Он восторженно описывает ей свою курсантскую жизнь, рассказывает о Ленинграде, хотя ему и самому редко выпадает удача побывать в городе. И в заключение обязательно упоминает о том, что грустит по ней и хочет её видеть.
На каждое своё письмо он получал ответ от Ани. В строчках её послания он искал хоть толику её интимного тепла к нему, но в них была лишь прежняя дружба. Но он считал – так должно и быть, девочка ещё не знает, как выражать свои чувства, всё проявится при личном общении.
Но вот на два последних письма он не получил ответа и забеспокоился, не заболела ли Аня? Он отправил письмо маме с наказом выяснить, в чём дело? Но и от мамы письма всё не было.
Он парил в облаках на крыльях любви, пока не пришло письмо от Ани…
И началась для него серая армейская жизнь.
ГЛАВА 3
Задолго до начала празднества к школе стали подтягиваться выпускники, а также близкие болельщики и просто праздные зеваки. День клонился к вечеру, но солнечные лучи ещё сверкали и грели ласково, располагая собравшихся к общению на свежем воздухе. Из выведенного на улицу репродуктора, на всё село гремела музыка, и к приходу Павла из него лилась, волнующая душу, мелодия школьного вальса. Устроители бала с торжественным видом отдавали последние распоряжения; помощники торопливо что-то выносили, заносили. Обдавая всех выхлопными газами, трещали мотоциклы, подвозившие припозднившихся. В общем, как говорится, царила обычная, неизбежная подготовительная суета.
Выпускники, разбились на две группы; девочки красочной стайкой, щебеча, грудились в сторонке; юноши в ожидании приглашения в зал, в открытую, по-настоящему, курили сигареты, лихо выпуская в небо синие струи дыма. Они с интересом разглядывали, расфранчённых по исключительному в их жизни случаю, конфузящихся с непривычки, одноклассниц. Некоторых даже не узнавали. В красивых платьях, специально для этого дня сшитых, они выглядели вполне взрослыми девушками и своей молодостью и свежестью вызывали восхищение у глазевших на них парней.
– Смотрите, смотрите! Дашка-то Сорокина, какая! Кто бы мог подумать!
– Ребя, а это что за фря[2]? Ба, да это же Тоська Костомарова – расфуфырилась в пух.
– Гля, гля, пацаны, Наташка Гаранина! Разве она не родила?
Происшедший с Наташей Гараниной казус, потряс в своё время школьное благонравие до самых основ. На уроке математики ей вдруг стало плохо. Её стошнило, она выбежала и следом за ней вышла встревоженная учительница. Вера Петровна категорически настояла, чтобы она, во избежание всяких недоразумений, немедленно обратилась в медпункт.
– Мне показалось, что у девочки острый аппендицит, – говорила она впоследствии.
Напуганная неожиданным недугом, в сопровождении молоденькой практикантки, ученица предстала перед врачом. Сделав необходимый анализ, медичка, записывая данные в свою книгу, сказала:
– Наташа, ты должна срочно прислать ко мне маму. Диагноз пугающий – нужно поставить её в известность. Немедленно!
– Татьяна Ивановна, что-то серьёзное? – спросила сопровождающая, когда школьница вышла.
– Очень! – резко ответила та, давая понять, что разговор окончен.
Весть о том, что Гаранина беременна, сразила наповал преподавательский состав школы. Как ни старались сохранить всё в тайне (шила в мешке не утаишь), об этом стало известно и ученикам. Первое время ребята делали вид, что о случившемся с ней никто не знает. Затем за её спиной стали шушукаться и хихикать, что изводило несчастную до того, что она стала худеть и слабеть, пропускать уроки. Потом и совсем пропала. О ней, кажется, все уже совсем забыли и вот сегодня она, как ни в чём не бывало, пришла на прощальный бал, хотя вторую половину учебного года не посещала школу.
– Пашка, почему ты один? А где же твоя Надёжа? – спросил кто-то.
– У него безнадёжная вера в любовь, – сострил кто-то.
Надя предупредила Павла, чтобы он не приходил к ней: она придёт в клуб с подругой. Он не успел ответить на заданный вопрос, как увидел её. Она пришла вместе с Лидой Пироговой, одноклассницей, живущей неподалёку. Вот она увидела его, радостно заулыбалась и помахала ему рукой. Он подбежал к ней и, восхищённый, замер на месте. Тётя Даша, Надина мама, известная рукодельница. Деревенские бабы шутили, что она, мол, родилась с иголкой и ниткой в руках. Обшивала всю округу. И не удивительно, если большинство красующихся сейчас девиц щеголяют в платьях, изготовленных местной искусницей.
Для младшей своей дочки в этот раз она придумала вечернее платье-костюм, выполненный в народных традициях из лёгкой шерстяной ткани светлых тонов. Блуза на кокетке. Рукав втачной, длиной до локтя, оканчивающийся вышивкой причудливого узора. На груди кофточки навстречу друг другу летели ослепительной красоты шёлковые махаоны. По воротнику, вокруг точёной шейки, нарисованы шёлком же цветочные головки разных расцветок, так что, казалось, она, нежная и не целованная, вырастала из этой художественной клумбы, доверчиво тянулась к свету. Полы её и подол по всей длине также украшены затейливым орнаментом из цветного шёлка. Длинная широкая юбка почти закрывала модельные туфельки розового цвета. Перетянутая в талии узким пояском, юная стройная и гибкая фигурка Нади представляла собой истинную грацию, чувствующуюся в каждом её движении. Павел смотрел на неё и не узнавал свою любимую. Перед ним стояло неземное создание, до которого боязно даже дотронуться, чтобы не разрушить видение грубым прикосновением. Лучи заходящего солнца сверкали в её модно подстриженных и уложенных волосах, опрысканных душистым с блёстками лаком, создавая вокруг головы ореол, подчёркивая её бестелесность. У парня захватило дух.
– Какая ты красивая сегодня, – прошептал он одними губами.
– Для тебя, милый, – выдохнула она.
– Надя, иди к нам, разговор есть, – позвали девушки.
– Ты будешь танцевать только со мной! – предупредил он.
– Только с тобой, – заверила она и пошла к своим подругам.
Подкатила председательская "Волга". Тимофей Кузьмич, не спеша, выбрался наружу, оглядел пытливым взором толпу, пригладил усы. К нему подошла директорша и, выжидающе, встала рядом.
– Ну, Мария Гавриловна, как у вас? Всё в порядке? – спросил он её.
– Спасибо, Тимофей Кузьмич, всё нормально, всё успели.
– Милицию предупреждать не будем? – понизил голос председатель. – Ведь перепьются опять стервецы. – Прошлогодний выпуск своим буйством надолго оставил отметину в памяти односельчан.
– Не должно бы. В этом году совсем другой контингент подобрался.
– Ну-ну. Вам виднее, – он направился к машине, а потом обернулся, – а может всё-таки прислать мужиков на всякий случай?
– Ни в коем случае, Тимофей Кузьмич. Тогда уж пьянка начнётся настоящая.
– И то, верно, – и хлопнул дверцей машины, как бы ставя точку в конце разговора.
Наконец, на крыльцо вышла техничка, тётя Клаша, в обязанность которой входило озвучивать сигналы начала и конца уроков. Она помедлила малость, оглядела школьную площадку‚ высоко подняла руку, в которой затрепыхался колокольчик и над нетерпеливой оравой разнёсся до боли знакомый заливистый, сначала радостный, а под конец печальный звон. Для них – это по-настоящему последний звонок, означающий не завершение какого-то урока, а окончание вообще всех уроков в школе. И поступление в самый главный, самый строгий университет, где нет уроков, но лишь сплошные экзамены. Без подсказок и без шпаргалок.
Университет этот – жизнь.
Спортзал набит битком. На импровизированной сцене, на скорую руку сколоченной из досок, возвышался педсовет школы во главе с директором. Перед помостом разместились, занимая половину площади класса, выпускники – впереди девочки, за ними мальчики. Далее толпились родители и гости, то бишь, любопытствующие. Стоял несмолкаемый гул.
Но вот музыка вдруг смолкла, Прозвенел опять звонок, призывая к тишине, и директорша взяла слово:
– Дорогие ребята, – привычно волнуясь, начала она. – Сегодня вы…
Сверху в беспокойную аудиторию падали избитые, тысячу раз сказываемые и слушаемые, слова.
В стане ребят началось брожение. Молодость не приемлет тягомотины.
– Не пора ли нам, пора, что мы делали вчера, – продекламировал кто-то в полголоса.
– Кто-нибудь, что-нибудь? – продолжили в ответ.
– Братва, у меня в дровянике есть. Пойдёмте по грамульке примем перед танцами.
Ряды "сильного пола" дрогнули. Кое-кто, проталкиваясь сквозь толпу зрителей, потянулся к выходу. Возвращались по одному с просветлёнными лицами и загорающимися от внутреннего жара глазами.
– Пашка, ты что, не идёшь? – прошептал на ухо Павлу дружок Витька и удалился.
Павел хмелел от одного вида Нади. В живописной палитре празднично разряженных выпускниц виднелись только её голова и плечи. Она чувствовала его взгляды, оборачивалась, искала его в толпе и, не находя, снова слушала ораторов. Павел с нетерпением ждал окончания нудной вступительной части вечера, ждал, когда зазвучит музыка, и начнутся танцы. Когда, наконец-то, он прижмёт к себе свою Надю и, забыв обо всём на свете, закружится с ней в счастливом и беззаботном вальсе.
Проснулся Валерий поздно и долго лежал с открытыми глазами, наслаждаясь блаженным ничегонеделанием. Прошедшая неделя выдалась хлопотной, с напряжением всех сил и воли. Дело в том, что запланированная химобработка колхозных угодий по техническим причинам авиаотряда, – закреплённый за их колхозом "кукурузник" становился на капремонт, а замены ему не было – переносился на неделю раньше, что породило цепочку непредвиденных срочных действий, касающихся лично его, как агронома. Поставляемые Химзащитой по утверждённому графику ядохимикаты, требовалось как-то получить вопреки срокам, оговорённых договором. А это, как говорится, "гиблое дело".
– Не тушуйся, Валерий Григорич, сейчас что-нибудь "схимичим", – довольный своим каламбуром улыбался в усы Тимофей Кузьмич, а сам уже поднимал трубку телефона. – Ты пока занимайся своими делами.
Громадный авторитет у председателя. Не забылась ещё у ветеранов фронтовиков товарищеская взаимовыручка, как в бою. Пришлось Валерию помотаться по хозяйствам области, развозя и подписывая разные хитроумные бумажки. Наконец получил самую главную, заветную, с которой на руках он смело явился к снабженцам.
Затем изнурительные полёты на биплане, с его непременными провалами в воздушные ямы и колодцы, от которых, с непривычки, сердце падает в пятки, а душа стремится в небеса. Но без этого нельзя обойтись. Пилот должен отметить на своих картах площади, над которыми он выпустит, гибельные для вредителей посевов, облака отравы.
А потом опыление, – самый ответственный момент в технологии повышения урожайности. Тут нужен глаз да глаз. И дозировку компонентов произвести правильно, и точно рассчитать объём жидкости для каждого поля; самому зорко проследить, чтобы помощники по пьяни не напортачили что-нибудь, сведя на нет все его труды и расчёты. А во хмелю они – не поймёшь от чего: то ли от самогона, то ли от ядовитых паров разбавленных водой гербицидов (заполняли цистерну разбрызгивателя самолёта вручную, вёдрами черпая из транспортных ёмкостей). Не смотря на его строгие наставления, противогазы они сразу поснимали – дни стояли жаркие, дышать в них трудно. Да и сам он надышался этой благодати вдосталь, аж голова кругом и тошнота подкатывала к горлу. Как бы то ни было, с работой управились до дождей, поливших вскоре, как из ведра.
Сейчас он лежал, прокручивая по инерции в голове неотложные дела в поле, но сознание того, что самой природой ему отпущено время для заслуженного приятного отдыха в обществе весёлой молодёжи, наполняло его существо душевным покоем. В открытое окно вкрадывался прохладный ветерок, чуть колыша гипюровые занавески, повешенные недавно Аней. Он хотел закурить, но, вдохнув свежести воздуха, не дотянулся до пачки сигарет – передумал. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви яблони за окном, били в лицо, поднимали настроение. Но в то же время, слепя, заставляли смыкать веки, от чего перед глазами сами собой возникали картины недавнего прошлого.
Аня объявилась, не предупредив о своём приезде.
В субботу вечером, запылённый и усталый, перешагнув порог, он так и обмер. Он всеми помыслами был с Анфисой. Аню он настолько считал своею, что она представлялась ему вроде сестры, с которой можно поделиться самым сокровенным. Он любил Аню, но, ему казалось, уже не так, как любил до встречи с Анфисой. Но когда увидел её за столом в кухне, где она вместе с тётей Аришей хлопотала с ужином, он вдруг понял, что любит её так же искренне, как и раньше. Ему стало неловко перед доброй старушкой за то, что к нему в гости не раз приходила Анфиса. «Рассказала она Ане о моей дружбе с Анфисой, или нет?» – мучили его сомнения. По всему видно, – нет.
Одетая по-домашнему, в переднике, Аня смотрелась совершенной хозяйкой в этом доме. По тому, как они мило беседовали, как слаженно и дружно лепили пельмени можно судить, что женщины сошлись характерами, что младшая понравилась старшей. Стряхивая с ладоней муку, Аня поднялась из-за стола и вышла навстречу Валерию.
– Не ждал, милый? Тебя давно нет в городе, и я соскучилась. Ты рад? – доверчиво глядя ему в глаза и целуя, говорила она. – Привет тебе от родителей и моих, и твоих.
Хозяйка, низко склонив голову, не подымая глаз, демонстративно усердно раскатывала скалкой тесто, превращая его в тонкий обширный блин с неровными краями, чтобы потом из него стаканом нарезать кругляшки для пельменного фарша.
– Что за вопрос, Аннушка. Ты же прекрасно знаешь, что я тоскую без тебя. Ты здорово сделала, что так приехала, – чмокнул он её в лоб в ответ. – Обнимать тебя буду после – я только что с поля. Пойду, помоюсь и переоденусь.
Уединясь, Валерий глубоко задумался. Перед ним возник образ Анфисы, такой же родной и желанный, как и Аня. Что делать? Неужели с кем-то нужно расстаться? Неужели необходимо делать выбор? Почему так получилось? Не любил он ситуации, когда нужно что-то выбирать. Для него лучше, когда её нет. Самое худшее – наличие выбора, а не его отсутствие. Ты знаешь, что нужно выбирать, но ужасно боишься ошибиться, принять неверное решение, выбрать не тот ответ на вопрос. Как правило, в подобных случаях он ошибался.
Две ночи и один день провели Валерий с Аней вместе. Спали, если это можно назвать сном, на его тесной железной пружинной кровати, плотно прижимаясь друг к другу разгорячёнными частями тела, ощущая все неровности возбуждённой молодой плоти. Они позволяли друг другу исследовать себя в мельчайших деталях. Распалясь, Валера делал попытки к более определенным действиям, но получал решительный отказ.
– Потерпи, любимый, ещё немного, – жарко шептала она ему в ухо, – ещё немножко. Ведь ты у меня сильный. До свадьбы осталось чуть-чуть.
– Аня, это же настоящий домострой. Кто сейчас на это обращает внимание?
– Я сама себя не буду уважать, если не выдержу. А это для меня важнее всего, – до самого рассвета они не смыкали глаз.
В воскресенье на председательской "Волге" Валера возил гостью по своим «владениям". Весна цвела и благоухала. Он показал ей, где какая культура посажена и растёт. Она восхищалась дружными всходами. Сняв туфельки, бегала босиком по шелковистым теплым зеленям. Собирала полевые цветы, – составила из них роскошный букет.
Отправляясь на прогулку, Валерий планировал во всём признаться, рассказать ей о своём преступном увлечении. Попросить прощения и вспоминать Анфисины ласки, как мимолётный, сладкий сон. Тем более, у него не было полной уверенности в продолжении того захватывающего романа." С глаз долой, из сердца вон": предполагал он суждение Анфисы. Но, видя счастливую беззаботность подруги, её искреннюю радость встречи с природой, у него не хватало мужества омрачить её счастливое неведение. Да и не похоже происшедшее на супружескую неверность! Они ещё не муж и жена.
Заехали в далёкую берёзовую рощицу, которая чистым островком белела посреди бескрайнего, изумрудно-зелёного поля. На заросшем густой мягкой травой укромном уголке опушки расстелили прихваченное из дома одеяло и снова предались платоническим наслаждениям. В этот раз жар страсти достиг предельного накала и, возможно, неприступный редут пал бы, но случилось непредвиденное. Трусики, под резинку которых Валерий, чувствуя слабое сопротивление, уже запустил свою ладонь, вдруг обильно окрасились. Смущённая девушка вскочила и укрылась в кустарнике. Валерий подал ей сумочку. Приведя себя в порядок, она попросила, чтоб он отвёз её домой. У неё пришли месячные.