Барон Аминин и смерть в маскараде

Глава вторая. Загадочный надворный советник

Скандальное дело об убийстве в доме австрийского посла было поручено следственному приставу Аркадию Утицыну. На следующий же день Аркадий Филимонович явился в участок ровно в девять утра, настроенный раскрыть это ужасное преступление в кратчайшие сроки.

Утицын вполне оправдывал свою фамилию, ибо нос имел уточкой и во всем облике его, несмотря на сравнительную молодость, обнаруживалось что-то утиное. Небольшой животик, жидкий рыжеватый кок на голове, круглые, чуть выпученные глаза, походка вразвалочку – все это наводило на мысли об утке, которая, как знают все петербургские, а паче того московские помещики, особенно хороша с черносливом.

Если бы рядом оказался французский естествоиспытатель Жан Батист Ламарк, ему пришлось бы пересмотреть свою теорию о происхождении человека от обезьяны. Некоторые подданные русского царя, особенно мещанского и крестьянского сословий, возможно, и происходили от разных сортов обезьян, но Аркадий Филимонович очевидным предком своим имел утку, в крайнем случае – гусака.

Сходство это за собой он знал, поскольку уткой его дразнили сызмальства, но не обижался слишком уж сильно, полагая, что, во-первых, утка – зверь полезный и даже летающий, во-вторых, внешнее родство с уткой на деловых качествах человека никак не сказывается. И действительно, кто бы и когда доверил простой утке дело, вызвавшее массу слухов и кривотолков среди аристократической публики?

Так или иначе, убийство следовало раскрыть не только по служебной необходимости, но и по личной. Утицын, на его взгляд, задержался в титулярных советниках и всем сердцем желал повышения. А для повышения, как известно, надобно отличиться в глазах начальства, притом особенным образом. Не то чтобы нашего пристава обходили чинами и наградами, но в последнее время обстоятельства его изрядно переменились. Раньше ему вполне хватало жалованья, однако недавно у сестры Аркадия Филимоновича выяснилась болезнь легких.

– Что же это такое, доктор? – спросил он у старого врача, пришедшего осматривать сестру пристава – некрасивую стареющую барышню с бледным лицом, которая, отвернувшись к стене, тихо кашляла на своей постели, стараясь не обеспокоить как-нибудь беседующих.

– Дела неважные, очевидно чахотка, – отвечал доктор, укладывая в свой саквояж стетоскоп, которым только что исследовал чахлую грудь мадемуазель Утицыной. – Болезнь, как вы, наверное, знаете, плохая и крайне опасная.

– Но, верно, есть же какие-то капли? – спросил Аркадий Филимонович, с надеждой глядя на врача.

Тот поморщился, но все-таки кивнул. Капли, разумеется, есть, он их выпишет барышне, но уповать на них особенно не стоит.

– Не стоит? – Голос Утицына дрогнул. – Но как же тогда быть?

Доктор хмуро постучал пальцами по саквояжу.

– Как быть, говорите? Ну, для начала переехать на природу. Каменные дома и гнилой болотный воздух Петербурга – погибель для больных легких. Есть у вас какое-нибудь поместье?

– Помилуйте, доктор, какое поместье? – растерялся пристав. – Семейство у нас мещанское, средства ограничены…

– Да, я понимаю, – доктор снова поморщился, – ну, так надо, значит, снять дом в деревне, лучше поближе к сосновому лесу. А еще лучше – на теплое море летом хотя бы месяца на три.

Лицо у Аркадия Филимоновича вытянулось. На три месяца на море – сколько же это выйдет? Если брать, скажем, нумер самый скромный, по пятьдесят копеек в сутки, да еще на питание положим, да все это умножить на девяносто…

– Да, питание, – перебил его доктор. – Очень важно, чтобы питание было обильным и хорошим. Мясо, рыба, фрукты, свежая молочная пища – всего должно быть в достатке. Фрутти ди марэ[1] тоже годятся, в них много полезного.

Утицын иностранных языков не знал и что такое фрутти ди марэ, не понял, а спрашивать не осмелился, с тоскою глядел на доктора. Тот тем временем увлекся и говорил не останавливаясь.

– Важно не забывать про моцион[2], – тугой ревматический палец доктора отстукивал рекомендации прямо по крышке стола, – свежий воздух, и ни в коем случае не утруждаться сверх меры, напротив того – больше отдыхать.

Он бросил недовольный взгляд на сестру пристава, которая смутилась от этого и, лежа в кровати, робко потянула одеяло вверх, до самого подбородка.

– Четвертое, – продолжил эскулап, – никаких корсетов, чтобы грудь дышала свободно.

– Как же, господин доктор, – робко пытался возразить Утицын, – она ведь барышня, ей хочется быть красивой. Да и жениха надо искать.

– Если так пойдет дальше, вы жениха себе на том свете сыщете, – отрезал доктор. Он снова ожег барышню взглядом и спросил строго: – Романы сентиментальные, стишки чувствительные почитываем?

– Да-с, – чуть слышно прошептала сестра и совсем законфузилась.

– Выбросить к чертовой бабушке, – грозно велел старый гиппократ. – Чтение сентиментальной чепухи производит ипохондрию, а ипохондрия – отец и мать всех болезней, в особенности же – чахотки.

Взяв гонорарий, он откланялся и пошел вон, сопровождаемый огорченным Утицыным. Выйдя из комнаты, доктор остановился, снял с носа и протер пенсне. Стало видно, какой это уже немолодой и усталый человек, которому, пожалуй, самому бы не мешало поехать куда-нибудь на море полечиться.

– И вот еще что, – сказал доктор, вздымая на нос пенсне, – наукой, разумеется, не доказано, но мой собственный опыт говорит, что болезнь эта может быть заразной. Потому остерегайтесь подходить к барышне слишком близко и чаще проветривайте помещение.

С этими словами он покинул дом Утицыных. Пристав вернулся в комнату сестры. Та сидела на постели и утирала глаза платочком, видно плакала – и когда только успела! Утицыну сделалось необыкновенно горько: сестра была единственным близким ему человеком и вот теперь, кажется, судьбы-мойры готовы были произнести над ней свой приговор. Однако нельзя было падать духом, надо было сражаться изо всех сил. И, главное, вести себя так, чтобы сестра ни о чем не догадалась.

– Ну, ничего, ничего, сейчас купим капельки – и все будет в порядке, – нарочито небрежно проговорил Аркадий Филимонович.

Сестра подняла глаза, поглядела на него виновато, прошептала:

– Простите, братец, одни вам от меня беспокойства…

На щеках у нее выступил болезненный румянец, и сердце Утицына сжалось. Он любил сестру, жалел ее, и от слов доктора ему на сердце лег тяжелый камень. Но сетовать на судьбу – дело бессмысленное, судьба любит энергичных и предприимчивых. Следовательно, пора ему, Утицыну, становиться коллежским асессором, тогда уж денег им с сестрой хватит и на море, и на домик в деревне… Значит, главное теперь – побыстрее раскрыть нынешнее убийство.

Так он думал, сидя за столом в своем кабинете и поглядывая на надворного советника Аминина, который с удобством расположился в потертом коричневом кресле, отставленном в дальний угол.

Феликс Васильевич Аминин не был начальником Утицына, как мог подумать случайный посетитель. Это был тот самый высокий господин в бакенбардах и с ямочкой на подбородке, который на маскараде проявил похвальную распорядительность и первым велел ничего не трогать на месте преступления, дабы не лишиться случайным образом улик.

Надворный советник, приехавший из Москвы в Петербург по казенному делу, состоял в службе Московской судебной палаты. Оказавшись в доме Фикельмонов, он неожиданно для себя стал свидетелем преступления и сам выразил желание дать все необходимые по делу показания. Строго говоря, самого убийства он не видел, однако собеседник оказался интересный, с острым взглядом, хорошей памятью и пониманием сути разыскной службы. Как-то так вышло, что Утицын, разговорившись, сам пересказал ему все, известное по делу на тот момент.

Убитая Анна Тимофеевна Измалкова, тридцати семи лет от роду, была женой Афанасия Ивановича Измалкова из старинного, но обедневшего дворянского рода. Старик с обезумевшим взглядом и ножом в руке и был ее муж Измалков, молодой человек с румянцем на лице – их сын Георгий Афанасьевич. Пристав полагал, что убийство случилось из ревности: покойная была неверна мужу.

Предполагаемого убийцу уже допросили, но он был не в себе и сказать ничего не мог – помутнение рассудка. От сына убитой на допросе толку тоже было мало: он то впадал в буйство, то становился мрачен, и выдавить из него слово казалось делом почти невозможным.

– В буйство, вы говорите? – задумчиво переспросил Аминин. – Это странно, не находите?

– Что же странного: нервное расстройство – вот вам и последствия, – пожал плечами Утицын.

Аминин поморщился. Нервное расстройство – дело известное, однако скорее было бы ждать тут печали и уныния, а юноша ведет себя как буйнопомешанный. Утицын обладал хватким умом и сразу понял, куда гнет судейский.

– Вы полагаете, Георгий Афанасьевич помешался и убил свою собственную мать? Но как же нож оказался в руке его отца?

– Я покуда ничего не полагаю, – мягко отвечал Аминин, – пока еще рано что-то полагать. Я лишь обращаю внимание на некоторые странности. А впрочем, может быть, вы и правы, и ничего тут особенного нет. Позвольте полюбопытствовать, какова же ваша картина преступления?

– Я почти убежден, что убийство из ревности, – повторил Утицын осторожно. – Я допросил…

Тут он осекся, сообразив, что гость его, хоть и судейский, и надворный советник, однако же проходит по другому ведомству, пусть и родственному; и это не говоря уже о том, что прибыл из Москвы. Да и, между нами, незачем господину Аминину знать все детали. Тем более что расследование еще не завершено и повернуть может в любую сторону.

– Итак, вы сказали, что допросили. – Аминин глядел на него внимательными серыми глазами. – Так кого же именно вы допросили и что удалось вам узнать?

Аркадий Филимонович смотрел на надворного советника в некотором затруднении. Перед ним сидел человек еще довольно молодой, но, судя по повадке, настоящий русский барин. В голосе его и во всей манере видна была мягкость и благорасположение к собеседнику. Ровный и любезный тон ясно говорил, что перед приставом – человек родовитый, а не какой-нибудь выскочка из числа вчерашних купчишек. Несмотря на мещанское свое происхождение и невысокий чин Утицын не чувствовал себя рядом с Амининым сколько-нибудь принужденным или униженным.

Кроме изысканных манер, Аминин отличался еще и особенной среднерусской красотой: прямой нос, густые темно-каштановые волосы, серые глаза, высокие скулы и ямочка на подбородке. Ах, эта ямочка – верно, многим барышням вскружила она голову! Да еще и одет щегольски: белая горностаевая шуба, и на шубе этой – белоснежный сияющий воротник. Да не просто воротник, а цельной шкуркой горностая, да так еще, что с одной стороны хвост, а с другой – мордочка вместе с глазами. Ну, глаза, ясное дело, не настоящие, бусины вставили, но все равно, так эта шуба на Утицына подействовала, что глядел он на нее не отрываясь. И даже в какой-то миг причудилось, что воротник на шубе взял и подмигнул ему глазом-бусиной с белой мордочки. Ну, уж этого, конечно, вовсе быть не могло, не умеет воротник мигать, это, верно, от переутомления ему померещилось – вчера ведь до утра почти работал не покладая рук.

Ах, если бы ему такую шубу, уж он бы, размечтался Утицын… А впрочем, что бы он тогда? И что бы такая шуба переменила в его жизни? Дворянским достоинством, что ли, пожаловал бы его за шубу государь император? Не-ет, ему бы не шубу, ему бы должность хорошую, чин, а лучше всего этого – денег. Вот тогда без всяких препятствий смог бы он вылечить сестру – и на море бы отвез, и домик в деревне снял, и прочее остальное.

Тут Утицын спохватился и вынырнул из неясных мечтаний. Надворный советник все еще ждал, что он скажет, и, чтобы не вышло грубости, требовалось что-то ему ответить.

– Допросил я… кое-кого, – ловко вывернулся Утицын и, довольный собой, продолжал: – Два свидетеля сообщили, что Измалков ревновал жену, которая была младше его на тринадцать лет.

– Ну, во-первых, от ревности до убийства – дистанция огромного размера, – резонно возразил Аминин. – Ревнивцев у нас – пруд пруди, но убийств из ревности – по пальцам сосчитать можно. Во-вторых, если все-таки решил он убить, почему сделал это на глазах у всех, а не выбрал укромного места?

Этот вопрос пристав задавал и сам себе, так что ответ был у него готов. Возможно, Анна Тимофеевна скрыла от мужа, куда именно едет. Тут и появился некий доброжелатель, сказавший мужу, что жена его поехала в маскарад на встречу с любовником. У Измалкова от ревности вскипела кровь, он пришел в неистовство и бросился в дом Фикельмонов, где и убил свою благоверную…

– И нож с собой из дому захватил? – неожиданно перебил надворный советник.

Сбитый с толку, Аркадий Филимонович умолк и растерянно посмотрел на Аминина.

– Из дому? – повторил он. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что если Измалков выбежал из дому, не помня себя, то откуда у него нож? А если он предусмотрительно взял с собой нож из дому, значит, он заранее собирался убить Анну Тимофеевну. Но, когда так, опять встает вопрос: почему он сделал это публично, не проще ли было убить в укромном месте и спрятать концы в воду?

Пристав нахмурился и вынужден был признать, что об этом он не подумал.

– Ну, это узнать легче легкого, – улыбнулся Аминин. – Нож вы наверняка приобщили к уликам, а раз так, можно точно установить, взят ли он из дома Измалковых. И если так, преступление обретает вполне определенный вид. Разве только…

Тут он задумался.

– Что? – с жадностью спросил пристав. – Что «разве только»?

– Разве только нож не принес к Фикельмонам кто-то другой – не Измалков.

Секунду Утицын молчал, обдумывая услышанное, потом поднял глаза на Аминина.

– Вы что же, полагаете, что кто-то третий убил Анну Тимофеевну, а нож потом вложил в руку Измалкову? Кто-то из тех, кто был рядом в момент убийства?

– Может быть, – загадочно проговорил Аминин. – Третий, или даже и вовсе четвертый… Во всяком случае, господин пристав, над этим стоит подумать. А засим позвольте откланяться – дела.

Он встал из кресла, кивнул, прощаясь, улыбнулся и вышел вон из кабинета. Несколько секунд Утицын оторопело глядел ему вслед, потом вскочил со стула и устремился за надворным советником.

– Постойте! – крикнул он, выбегая. – Погодите!

И замер, нос к носу столкнувшись с юрким человечком в потертой енотовой шубе. Правду сказать, не только сам человечек, но и все в нем было юрким – манеры, глаза, губы, даже нос. Все в нем юлило и разнюхивало, все одновременно смотрело в разные стороны, как будто боясь пропустить что-то важное, и весь он был суетливый, как енот-полоскун.

При взгляде на него пристав и сам переменился в лице и даже как будто завибрировал.

– Здрасьте, любезнейший Аркадий Филимонович, – льстиво и одновременно развязно проговорил юркий человечек.

– Что вам угодно, господин Делягин?! – Утицын глядел на собеседника с непонятной ненавистью.

– Мне угодно задать вам пару вопросов, – отвечал тот все в той же нахальной манере.

– Ни двух, ни одного! – рявкнул Утицын, в котором вдруг проснулся Зевс-громовержец. – Извольте покинуть участок, господин писака. И не смейте более здесь появляться, иначе упеку вас в каталажку!

С этими словами, забыв о надворном советнике, он развернулся и ушел в кабинет, а напоследок так хлопнул дверью, что задрожали стены. Собеседник его пожал плечами, ухмыльнулся и, не делая больше попыток проникнуть в кабинет, устремился за вышедшим на улицу Амининым.

Судя по всему, Делягин намеревался догнать надворного советника, но тут прямо на глазах случилась удивительная вещь. Судейский сорвал с плеч белый воротник, сделанный из цельного горностая, и, не глядя, на ходу бросил его за угол. Спустя полминуты Делягин добрался до угла, выглянул, но ничего не обнаружил. Перед глазами его оказался Загибенинов переулок, но никакого воротника не было видно – верно, его уже поднял какой-нибудь прохожий, шедший мимо по своим делам.

Делягин пожал плечами и посмотрел вслед Аминину – тот удалялся прочь довольно скоро. Секунду поразмыслив, Делягин решительно устремился следом, но догнать никак не мог, словно имел дело с каким-то Святогором. В конце концов он вынужден был даже окликнуть надворного советника.

– Милостивый государь! – закричал он в спину Аминину. – Милостивый государь!

Аминин обернулся через плечо и, видя, что за ним бегут, несколько умерил свой богатырский шаг. Делягин наконец смог его догнать.

– Простите, что обеспокоил, – проговорил он, запыхавшись. – Вы ведь были в кабинете у господина пристава?

Аминин поглядел на него с легким удивлением.

– С кем имею удовольствие? – спросил он несколько свысока. Было видно, что юркий вид и нахальное обращение Делягина ему не очень-то понравились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

 Морепродукты.

2

 Прогулки.