Дурочка (Ожидание гусеницы)

Возвращение домработницы

Лукреция послушалась и позвонила Тусе.

– У племянницы ребенок в школу пошел, – зевнула Таисия в трубку. – Поэтому я теперь сплю до обеда, потом хожу по театрам или в бассейн. Вот такое существование. Без хлорки уже заплесневела бы.

– Приезжай, я тебя развлеку, – пообещала Лукреция.

– Предложение, конечно, заманчивое. Вперед – в прошлое, да?.. Если за двоими убирать, я согласна. А если как раньше – каждые выходные по пять-шесть человек в гости…

– После твоего ухода мы больше не собираемся вместе.

– Ну ладно, посмотрим… Шмотки у тебя мои еще остались, во что переодеться?

– Туся, ты всегда носила мои шмотки. Бери такси и приезжай.

Увидев Аглаю, Туся бросила на землю чемоданчик и застыла лицом:

– Ни хрена себе выросло! Как это могло случиться? И сиськи, вы только подумайте!.. А я как дура тебе в подарочек… вот… Твое любимое.

Она вытащила из кармана красного карамельного петушка на палочке, запеленатого в целлофан. Лайка взяла его и прижала к щеке, закрыв глаза – проявление крайней степени радости.

– Веди к шкафу, – сказала Туся Лукреции.

Они поднялись на второй этаж, Туся с грустной улыбочкой осмотрела свою бывшую комнату, кровать, канапе у окна, трюмо с пузырьками и баночками.

– Надо же, – заметила она с дрожью в голосе, – духи мои до сих пор…

Лукреция открыла створки гардероба:

– Я как чувствовала, ничего не отдавала и не выбрасывала. Бери себе, что хочешь. Мне в эти вещи уже не влезть.

– Да уж вижу, – с участливым злорадством заметила Туся, ощупывая тесно висящую одежду, и вдруг вскрикнула с ужасом: – И шубку норковую? Ну, Лушка, лучше сразу скажи, что я должна делать за такое.

– Ничего особенного, – отвела глаза Лукреция. – Пойдем в кухню, все оговорим.

– Давай лучше здесь оговорим, – Туся села на кровать. – Я буду на шкаф смотреть и лишний раз обиду в себе замну.

– Да, собственно… – Смрновская пожала плечами. – Это ты говори, что тебе нужно.

– Мне нужно как раньше, чтобы без этикетов всяких, – с готовностью начала перечислять Туся. – Если я вижу несправедливость, должна ее обнародовать. Если надо чего щепетильного сделать, говори прямо и открыто, без намеков, чтобы я потом дурой себя не чувствовала. Можем сейчас и попробовать. Говори, что у вас случилось? Почему ты как поленом шарахнутая?..

Туся частенько и с удовольствием переходила на простонародную речь после того, как в течение пяти лет читала девочке Аглае сказки и объясняла потом смысл происходящих в них кошмаров.

Лукрецию ее навязчивая простота в речи никогда не обманывала, а вот посторонних быстро расслабляла до необходимой стадии болтливости. Когда Туся не была заинтересована в собеседнике, могла отшить с интеллигентной строгостью на английском и латыни, а могла и матом. Она всегда была не просто домработница, хотя называла себя, особенно при посторонних, именно так, а еще – с мазохистской дотошностью – приживалкой. Туся действительно прижилась в доме до степени невыносимого родства. Этакая вездесущая палочка-выручалочка со своими устоявшимися понятиями о справедливости и поведением главы семьи. Странно, но сейчас Лукреция обрадовалась присутствию именно такого человека.

– Профессор Ционовский вчера с утра приходил попрощаться. Лайка пошла его проводить. Он говорил ей странные вещи, что-то о смерти…

– Так пошли посмотрим, жив ли еще этот старый пердун! – подхватилась с кровати Туся.

Это означало, что она согласилась работать. Вернее, жить с ними, защищать, опекать и любить, решать все проблемы и бороться за чистоту в доме и справедливость в жизни.

К Ционовскому пошли втроем. Первой шла Смирновская. Аглая с торчащей изо рта палочкой от леденца замыкала шествие. Туся решительно поднялась по лестнице в дом.

– Он уже давно живет в пристройке – ноги ослабели, – попыталась остановить ее Лукреция.

– Так я же этого не знаю! – с боевым задором объявила Туся. – Позвоню в дверь, постучу, а ну, как и выйдет кто?

Звонила, стучала – никто не вышел. И тут к изумлению Лукреции Туся, покопавшись в кармане пиджака, достала ключ и решительно вставила его в замочную скважину. Уже и дверь открыла, и шагнула внутрь, громко крича:

– Профессор, вы дома?

А Лукреция все никак не могла решить, что делать – тащить ее вниз или втроем осмотреть дом. Она осталась внизу – Аглаю вести в дом не хотелось и оставлять одну на улице тоже – вдруг зайдет в пристройку.

Тусе хватило пяти минут. Она спустилась со скучным лицом.

– Откуда ключ? – спросила Лукреция.

– Профессор дал. Давно еще.

Туся практически никогда не врала, по крайней мере, родным людям, о чем частенько заявляла. А если не хотела что-то говорить, ограничивалась односложным ответами и отстраненным взглядом куда-то за горизонт – как сейчас.

Аглая уже открывала дверь в пристройку. Лукреция поспешила и задержала ее, чтобы войти первой. Ционовский сидел в кресле, опустив голову на грудь и свесив левую руку до пола. Лукреция взяла эту руку и кивнула сама себе: профессор был мертв. Туся тоже склонилась над стариком, потрогала его плечо, отчего тело слегка накренилось, и буднично заметила:

– Помер.

Лукреция посмотрела на дочь. От важности момента Аглая вытащила изо рта сосалку, и истаявший остов петушка полыхнул красным огоньком в ее руке, поймав закатный лучик через небольшое окно. Девушка смотрела на мертвое тело спокойно, близко не подходила. Лукреция раздвинула пошире занавески на окошке. Осторожно приподняла голову старика за подбородок, осмотрела его рот и внутренность нижнего века. Наклонившись, изучила ногти на руке. Повернулась к дочери:

– Где чашка, из которой он пил?

Аглая показала. Большая кружка с остатками жидкости стояла на столе рядом с креслом. Туся обошла тесное помещение и со вздохом констатировала:

– Одни книги кругом. Даже стол из книг.

Тогда и Лукреция заметила, что стол представлял собой качественную дубовую столешницу, лежащую на стопках книг и папок. Она наклонилась над кружкой и понюхала ее содержимое.

– Кто будет звонить в милицию? – спросила Туся.

Около девяти вечера, уже в сумерках, к дому Ционовского приехала опергруппа. Невысокий суетливый мужчина средних лет представился Лукреции капитаном Хохловым и первым делом спросил, заходила ли она в дом профессора, и как давно. Лукреция с чистым сердцем ответила, что у профессора бывала дважды, последний раз три года назад на его юбилее – 75 лет. Узнав, что Ционовский последние несколько лет живет в пристройке, и именно туда заходит иногда ее дочь, Хохлов тут же захотел побеседовать с Аглаей. Лукреция осадила его рвение, предъявив справку дочери с диагнозом «умственное отставание в развитии». Тогда капитан, даже не взглянув на документы хозяйки, попросил Лукрецию присутствовать при осмотре места происшествия и помочь «как коллега коллеге, так сказать…». И Лукреция поняла, что он подготовился к встрече – навел о ней справки.

Как Хохлов ни тужился, стараясь добиться от «коллеги» хоть чего-то внятного, Лукреция только поддакивала его версиям, не выдав ни одного предположения; да, похоже на отравление, действительно, у рта подсохло немного пены, нет, она понятия не имеет, при воздействии какого яда проявляется такой цвет ногтей. Капитан вел себя как слон в посудной лавке – то и дело натыкался на мебель. Уронил со стола карандаш и долго потом просидел под столом, скорчившись – рассматривал надписи на папках под столом. Выбрался, повертел карандаш перед лицом Лукреции и пожал плечами:

– Записки не находили? Если самоубийство, должна быть записка. Сами посудите, профессор приглашает вашу дочь – его ученицу – к себе. При ней засыпает в кресле, где его и нашли мертвым. Похоже на прощание. Он пил при ней из этой чашки?

Оперативник, отлив жидкость из чашки в пробирку, упаковывал ее.

– Да, – кивнула Лукреция. – Это похоже на прощание.

Наконец, санитарам разрешили вынести тело. Хохлов вышел следом и увидел Аглаю – та стояла под фонарем на лестнице в большой дом. Несколько секунд он смотрел на девушку в длинном платье с толстой русой косой на груди, облитой светом фонаря как золотом, потом развернулся к Лукреции, потеряв способность говорить:

– А-а-а-э-э?..

– Моя умственно отсталая дочь.

Капитан резко поменял свои планы. Он решил остаться и сегодня, а не завтра, как планировалось, взять показания у Лукреции Даниловны о посещении ее дома профессором накануне смерти. Узнав, что домработницы в тот момент не было, потерял к Тусе всякий интерес. Говорили в гостиной. Лукреция сидела на диване, Аглая – на полу возле нее, подвернув под себя ноги. Что ел, что пил профессор, о чем говорил, как выглядел… Узнав, что хозяйка сама лично засунула в рот Ционовскому ложку с икрой, Хохлов спросил – почему? Лукреция задумалась и не сразу нашла объяснение.

– Он открыл рот, не собираясь брать ложку в руки, старый человек…

Хохлов кивнул, наблюдая за шевелящимся по полу кончиком косы. Аглая это заметила и стала специально водить головой из стороны в сторону.

– Ну, детка, не играйся, не играйся, – подошла Туся и погладила ее по макушке. – Это тебе не котенок. Это котяра. Ишь, как у него глазки-то замаслились. Если прыгнет и уцепится, тогда уж не отпустит!

На следующий день в обед в дом Лукреции пришли с обыском. Она сразу же позвонила Бакенщику, тот имел связи в МВД.

– Я в курсе, – ответил он. – Меня спрашивал о тебе кое-кто из этого ведомства. В желудке профессора нашли черную икру, смородиновый настой и достаточно большую дозу яда. Не хотел тебе звонить, пока не выясню по своим связям, где и насколько легко этот яд можно раздобыть. Дело усложняется известностью твоего соседа. Он член-корреспондент Академии наук, хорошо известен за рубежом.

– А я – офицер госбезопасности в отставке. Кому и зачем нужно связать меня с его смертью?

– На эту тему я пока не думал. А есть повод волноваться? С чего бы тебе травить соседа профессора?

– Туся, положи трубку в столовой, я слышу, как ты дышишь, – сказала Лукреция.

– Таисия вернулась? – обрадовался Бакенщик. – Как ты ее уговорила?

Через минуту Туся вошла в спальню Лукреции и села рядом на кровать.

– Пустую банку от икры из мусорки выковыряли и в пакет поместили. Подписала показания, что я икру из этой банки вчера вечером самолично подъела, пока ты не видела. Ну как, хозяйка, – вздохнула она, – сухарей насушила?

– Ты что-то знаешь? – шепотом спросила Лукреция.

– Ну, в общем… у тебя был повод травить профессора, – шепотом ответила Туся. – Он на Лайку завещание написал.

– Какое завещание, не выдумывай!

– Не кричи. Еще при мне написал, я свидетелем была, когда к нему нотариус приезжал. Я знаю, где оно лежит, вчера проверила – на месте. А ты думала, зачем я к нему в дом полезла? Если бы ты предупредила, я бы его – того… уничтожила. А теперь уже поздно, они дом обыщут и найдут завещание. Вот тебе и мотив, и тюрьма с сумой.

Лукреция обхватила голову Туси и развернула к себе, чтобы – глаза в глаза.

– Смотри на меня. Я не убивала профессора. Не о чем было предупреждать.

– Ты знала, что он мертвый. Что будут проблемы. Поэтому и позвала меня. Пусти, – Таисия освободилась. – Лучше расскажи все, или опять из меня дуру сделать собираешься?

– Обещаю – все расскажу, когда пойму. Обещаю, что попрошу у тебя помощи.

– Правда, попросишь?

– Клянусь.

На следующий день Лукрецию задержали по подозрению в убийстве профессора Ционовского.

Урок выживания

Первый, кто пришел к ней в следственный изолятор был… флигель-адъютант Раков. Лукреция вздохнула было с облегчением – это Наташа прислала его сказать, что все уладит, но первые слова Ракова были «я здесь по собственной инициативе».

– Наталья Петровна за границей в отъезде на несколько дней, она ничего не знает, – поспешно объяснил Раков, заметив растерянность Смирновской.

– Так позвони ей и расскажи обо мне! Путь посоветует адвоката!

– А, может, я пригожусь, Лукреция Даниловна?

Переждав, пока женщина придет в себя, Раков пояснил:

– Милиция еще раздумывает, стоил ли отдавать это дело федералам. Я через свое начальство попросил ознакомиться с бумагами. Давайте посмотрим, что мы имеем на данный момент.

Он сел за стол напротив Лукреции и открыл папку с единственным листком в ней.

– А кто твое начальство? – все еще не ориентировалась в происходящем Смирновская.

– Формально – начальник следственного отдела Службы безопасности, в котором я прохожу подготовку как стажер. А фактически… – Раков замялся, – сами знаете, кто. Итак. Основания для ареста: содержание желудка умершего профессора и его завещание в пользу вашей дочери, опекуном которой вы являетесь. В желудке – яд, икра и смородиновый чай. Икру и чай, с ваших же слов, профессор употребил у вас в гостях. Это все, как видите. Для милиции достаточно, чтобы быстро отчитаться о проведенном расследовании. Для передачи дела федеральной Службе зацепок маловато, мотив ничтожен, но вы – офицер госбезопасности в отставке, для злопыхателей есть возможность тщательно поковыряться в вашем прошлом и попробовать связать его с прошлым Ционовского, который в шестидесятых подозревался Конторой в связях с ЦРУ.

Раков посмотрел в бумажку и заметил:

– Правда, это было по доносу, сведения не подтвердились, но в те годы любой донос считался документом, и дело завели.

Он закрыл папку и сложил на ней ладони, переплетя пальцы.

– И что ты… можешь?.. – кое-как справилась с удивлением Лукреция.

– С хорошим адвокатом при частичном признании вины можем добиться вашего выхода до суда под подписку о невыезде. Это проще и всегда действует, а на суде адвокат отобьет все обвинения без проблем.

– Частичное признание?.. – задохнулась от негодования Смирновская. – Суд?! Это все, что ты можешь предложить?

– Конечно, нет. Я могу доказать, что профессор покончил с собой. А могу ничего не делать и слить в прессу материал об аресте офицера госбезопасности в отставке по делу смерти известного профессора. Вам выбирать.

Лукреция в замешательстве обшарила глазами лицо молодого человека. Раков смотрел на нее открыто и дружелюбно. Потом она сантиметр за сантиметром осмотрела его руки. Раков заметил это, протянул руки и перевернул их, демонстрируя ладони. По четыре мозоли на каждой. На первой фаланге левого указательного пальца чуть заметный натертыш.

– Стреляешь левой? – тихо спросила Лукреция.

– Я могу стрелять двумя одновременно, – он вернул руки на папку и поддернул рукава пиджака.

– Чего ты хочешь?

– Хочу жениться на вашей дочери. Только на моих условиях. А не на условиях Ладовой.

Лукреция опустила голову и закрыла лицо ладонями, чтобы скрыть растерянность. Спросила приглушенно:

– Наташка поставила условия, при которых ты женишься на Аглае?

– Конечно. За первый же год нашей совместной жизни с вами я должен буду найти некоторые документы, или убедиться любым способом, что они уничтожены. Заметили – я сказал «с вами». Наталья Петровна уверена, что вы никогда не позволите жить дочери отдельно, даже при муже. Меня это устраивает.

– Бред какой-то! – рассердилась Лукреция и стукнула кулаком по столу.

– Такой вы мне больше нравитесь, – выдал он и улыбнулся, чуть прищурив глаза.

Лукреция покраснела и от этого еще сильней рассердилась.

– Я тебе не верю. Какие документы она у меня ищет?

– Несколько листов с цифровыми записями – думаю, это номера счетов и коды. Еще бухгалтерские бланки и расписки. Она закопала это у вас на участке в восемьдесят восьмом. Потом бумаги пропали.

Лукреция встала и прошлась у стола. Раков тоже вскочил.

– Да сиди ты! – отмахнулась Лукреция. – Будет еще учтивость изображать… Смоленский плейбой!

– Никак нет, товарищ майор. Мне по званию не положено сидеть, когда вы стоите.

Лукреция сжала пальцами виски и села.

– Устала. Мне нужно подумать. Почему Наташка считает, что эти бумаги у меня?

– Потому что в девяносто первом, когда полковник Крылов вырыл в присутствии Натальи Петровны металлический кейс, их там не оказалось, – Раков пожал плечами и сел.

– Ну и что? При чем здесь я? Закапывала она с Сенькой Бакенщиком, никто, кроме них двоих место не знал! Тридцать соток – было где развернуться, а уж такого спеца по маскировке, как Бакенщик, еще поискать!.. Кстати! – Лукреция в озарении посмотрела на Ракова, – Крези-бой мог до девяносто первого обнаружить кейс металлоискателем!

И от участливой улыбки молодого мужчины напротив тут же сникла:

– Как и любой другой из нас…

– Правильно. Главное – не поиск, а информация о том, что Ладова вообще что-то прятала. Ваша дочь видела процесс закапывания. Наталья Петровна сказала, что в девяностом году об этом узнал ваш друг и бывший соратник по Конторе Крылов. Он нашел несколько дневников Аглаи, когда вы с ним сожительствовали… простите, это меня не касается.

– Точно!.. – кивнула Лукреция. – Крэзи-бой письменный стол ремонтировал в девяностом, и нашел тетрадки. Мы как раз с ним недавно вспоминали, как читали найденные дневники Аглаи. Вырванная страничка… Теперь я знаю, что Бакенщик тоже совершенно не в курсе, куда девалась бухгалтерия Таши. После неудачных раскопок в девяносто первом он угрожал Ладовой пистолетом за сведения о ней.

– Не хотите отстраниться от чужих проблем и перейти к своим собственным? – осторожно поинтересовался Раков. – Время посещения ограничено.

– Чужих проблем? Эти люди – мой близкий круг, ближе них никого не осталось.

– Можно спросить? – Раков подался к Лукреции через стол. – Я слышал тогда, как полковник меня вам предлагала. Если бы не этот разговор сейчас, что бы вы решили?

– Я бы согласилась, – Лукреция ответила сразу, без смущения и раздумий. – Тогда речь шла о муже для моей дочери, пусть даже это была сделка в обмен на твою карьеру и жилищные условия. А сейчас ты меня подло шантажируешь!

– То есть, вас бы устроил «засланный казачок» в вашем доме? А мое предложение взять ситуацию в свои руки не устраивает?

– Послушай, как там тебя… Флигель. На данном этапе нашего общения я все еще верю Ладовой, которую знаю двадцать лет, и не доверяю тебе. Вот не верю, что ты сможешь вытащить меня из этой истории быстро и без последствий. Иначе, зачем тебе угрожать оглаской в прессе?

– Я не так давно в вашей среде трепыхаюсь, но сразу понял, что угроза срабатывает быстрее и четче, чем искреннее предложение помочь и защитить.

Лукреция брезгливо дернула уголком рта и заметила:

– Ну что ж, юркий мальчик, озвучь теперь после угроз свои условия помощи и защиты.

– Я вытаскиваю вас из этой истории быстро и без последствий. Женюсь на Аглае. Прописываюсь в вашей московской квартире и рассчитываю на несколько ваших звонков нужным людям после окончания университета.

– То есть, ты ставишь на меня?.. – насмешливо удивилась Лукреция. – Смотри, не прогадай – Наташке генерала могут дать!

– Точно. Ставлю на вас. Мы, смоленские молодцы, хитры да не без ленцы. Загонит она меня грязными поручениями, а потом скинет после тридцати за решетку или пенсионерке постарше. Вы поинтеллигентней будете. После устройства на достойной должности я должен иметь право самому распоряжаться одной третьей частью всех своих заработков, а до этого, уж не обессудьте, побуду у вас на иждивении. Это, кстати, для вас будет неплохим стимулом побыстрей и поденежней меня устроить.

Лукреция, совершенно разбитая, кивнула, глядя в пол, и спросила, не поднимая головы:

– Никакого суда?

– Так точно. Завтра до вечера вытащу вас отсюда.

– Что я должна сделать сейчас?

– Просто дайте знак, что согласны на мои условия. Я вам верю.

У Лукреции перехватило дыхание – этот шантажист ей верит! Она медленно подняла голову, ожидая наглой ухмылки победителя, и угодила в грустные глаза цвета гречишного меда.

– Спасибо за доверие, – встал Раков. – Вы никогда не пожалеете, обещаю.

Предсмертная записка

На следующий день к восьми вечера Лукреция вернулась домой. Привез ее Флигель на одном из автомобилей Ладовой. Подняться в дом поначалу отказался. Объяснил это буднично:

– Дом наверняка прослушивают.

Совершенно замороченная Лукреция никак на эти его слова не отреагировала.

В десять утра в следственном изоляторе ей сообщили, что найдена предсмертная записка профессора Ционовского. Почти сразу приехал Крэзи-бой с большим чином из МВД. Экспертиза и заключение по ней были сделаны в рекордные сроки – за четыре часа, материала для сравнения почерка профессора было предостаточно. Потом в ожидании постановления об освобождении Крэзи-бой развлекал Лукрецию в комнате для допросов воспоминаниями прошлого под чай с конфетами. Полковнику Крылову было явно не по себе.

– Может, глотнем для ясности? – он достал из внутреннего кармана кителя плоскую фляжку с коньяком.

Лукреция ничего не ответила, складывая горкой скомканные фантики от съеденных конфет. Но когда Крэзи-бой плеснул себе в чашку коньяка, отобрала фляжку и допила все из горлышка.

– Я не курила сорок шесть часов, – сказала она после этого.

Крэзи-бой суетливо покопался в карманах.

– У меня только сигареты.

Лукреция взяла одну, но закуривать не стала – сидела и нюхала. Крэзи-бой перешел к ближайшим событиям.

– Лейтенантик Наташкин оказался не без способностей. Вчера добился постановления на повторный обыск помещения, в котором был найден мертвый профессор. Ну, как добился… не без моей помощи. Сегодня к восьми утра вскрыли опечатанное помещение в присутствии вашего участкового, а там книг и папок всяких!.. Сама видела, что мне объяснять. Участковый начал книги потрошить, а Раков мебель осматривать. Я подъехал к девяти, комната была засыпана бумажками по колено, а еще и половины не разгреблось. Мне даже поплохело от такого зрелища. Но ради тебя я решил пригнать группу моих ребят, чтобы они по одной каждую бумажку и книжку перебрали, в коробки складывали и выносили это наружу. Пока ребята добирались, лейтенант нашел скомканную записку в кресле, в котором профессор собственно…

– Вот так просто взял и нашел? – уныло поинтересовалась Лукреция.

– Она была глубоко засунута между сиденьем и подлокотником. И нашел ее Раков не просто, а как полагается, в присутствии понятых, Таисии Маслёнкиной и твоего покорного слуги…

– Туся была понятой? – встрепенулась Лукреция.

– Была. И сильно страдала, что нельзя самой поискать, а нужно только ждать и наблюдать. Обещала все убрать после нас.

– Это значит, Лайка тоже была при обыске? Они говорили?

– Кто?.. – удивился Крэзи-бой.

– Дочка моя с Раковым! – закричала Лукреция и вскочила.

«Успокоительную» таблетку полковник достал из другого кармана кителя. Из коробочки от леденцов.

– Лайка разговаривать-то осмысленно начала не так давно, а к посторонним ближе чем на два метра не подходит до сих пор. Не понимаю, чего ты завелась? – Крылов помогал Лукреции запить таблетку, мученически кривясь лицом от стука ее зубов о стакан.

Через пятнадцать минут женщина расслабилась до бессмысленной улыбки и радостного обожания всех, кто входил в комнату. Крэзи-бой решил, что уже можно зачитать текст предсмертной записки:

– «Предчувствиям не верю и примет я не боюсь, – начал он проникновенно. – Ни клеветы, ни яда я не бегу. На свете смерти нет. Бессмертны все…» (Тарковский, «Жизнь, жизнь»)

– Не-е-ет! – заплакала Лукреция, шлепая по столу ослабевшими ладонями. – Не на-а-адо, пожалуйста, я не могу больше его слышать!.. Засунь себе это стихотворение в ж…!