Дорога к последней версте. Повесть. Рассказы. Новеллы

Дизайнер обложки Владимир Ханесович Лукконен

Составитель Мария Евгеньевна Гусарова

Редактор Мария Евгеньевна Гусарова

© Васко Луукконен, 2026

© Владимир Ханесович Лукконен, дизайн обложки, 2026

© Мария Евгеньевна Гусарова, составитель, 2026

ISBN 978-5-0069-6516-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дятел тихо не стучит

Повесть

1.

Строй стоял коробочками – поротно, растянувшись по плацу метров на двести. Впереди по стойке «смирно», как и положено стоял молодняк. «Дедушки» и «фазаны» за их спинами чувствовали себя более вольготно, стояли вразвалочку, переминались и вполголоса переговаривались. Замкомвзводами на них нет-нет да и шикали, но это мало действовало на расслабленных близким дембелем «старичков». Последняя их осень уже разметала желтизну по сибирской тайге, а скоро, уже к ноябрю, ударят и первые заморозки.

Войсковое соединение из нескольких стрелковых батальонов и других приданных ему частей после строевого смотра и речи, прибывшего на плац командира части генерал-майора Никифорова о неуставных отношениях в среде подчиненных ему солдат, замерло в явно незапланированном ожидании.

Музвзвод, отгремев барабанами и литаврами, обычно уходивший после смотра в расположение, не дожидаясь развода частей стоял тут же, сверкая начищенной медью.

Скрипнули тормоза выскочившего из-за сопки штабного УАЗика, остановившегося прямо за трибуной. Послышались какие-то неясные команды, и перед строем появились трое из сержантского состава штабной службы.

Снова речь командира, усиленная громкоговорителем, об уставе и строевой службе, снова распятие разгильдяйства в строю и недопустимости дедовщины в советской армии.

– Вот они, перед вами!!! Отсвечивают позорным пятном пьянства и дедовщины. Полюбуйтесь на них!! – гремел генерал. – Приказываю: старшего сержанта Фёдорова разжаловать до рядового и перевести для дальнейшего прохождения службы в первый батальон; сержанта Мальцева разжаловать до рядового, перевести во второй батальон; сержанта Котинена разжаловать до рядового, перевести в железнодорожную роту. Исполнять!!!

Виновники мрачного настроения командира, услышав свою фамилию и приказ, козыряли и бегом спешили к своим новым подразделениям, насилу отыскивая их в длинной шеренге первой линии строя.

«Накрылся мой отпуск медным тазом, – резюмировал Рийко приказ генерала и сокрушенно поразмыслил, не представляя себе дальнейшей службы. – Кто ж меня спалил? Васька! Больше некому. Вот же гад!!!»

2.

Молодость Рийко, дикая по своему характеру, пришлась на середину 70-х, пока в армию не призвали. Чтобы с ним было, если б не армия?

Матушка самолично ему вихры обрила и прядочку в конверт упрятала – чтобы вернулся. На отвальной друзья пропили, а на утро в военкомат.

– Комсомольский билет?

– Нету. Потерял.

– Как нету? Тетеря! Иди домой и без билета не возвращайся.

Скажи теперь кому – не поверят. Из-за билета в армию не взяли…

– Да, вы что!?? – попытался качать права Рийко. – Меня уже и подстригли, и вещи со мной, и проводили меня!

– Иди отсюда.

Было это в те годы, когда не отслуживший в войсках парень был позорищем на всю деревню. Он даже у девчонок не имел успеха. А если его из военкомата заворачивали, то хоть – в петлю. Не согласен был Рийко с этим. Из-за какого-то комсомольского билета… вот дерьмо!

Поскакал в обком комсомола.

– Дайте мне новый билет! – кричит. – В армию без билета не берут.

Нашли учетную карточку и выписали новый комсомольский билет.

– Иди. Служи – говорят. – Больше билет не теряй. Это твое лицо, это твое отношение к своей Родине, это…, – ну и дальше в таком же духе – напутствие сбившемуся с пути истинного. Рийко помнил такое же, когда ему в 14 лет вручали алую книжицу. Молодые, холеные парни и сладенькие девушки с комсомольскими значками что-то долго и пламенно говорили зачуханной деревенской молодежи. Он тогда удивлялся: «Во, чешут, как пописанному». Ему-то тогда, как, впрочем, и сейчас и двух слов не связать в присутствии незнакомых людей. А эти говорят и говорят, правда, нефига он не понял из их речей. Долг какой-то перед партией и Родиной. Когда он успел кому-то задолжать? Наверное, когда родился.

Забрали. Не то слово, конечно. Не забирают в армию – призывают. Но по деревням и весям слышалось: «У Клавки-то парня в армию забрали», или «Егорыч вторую неделю пьет – парня у него забрали».

Велика и многообразна в своём проявлении народная мудрость: конкретностью слова определяется значение. Забрали, значит – изъяли, изолировали, оторвали от обыденной жизни, а в армию или тюрьму – это с дополнительными примечаниями. При Сталине тоже забирали и это определение приросло, пустило корни и расцвело, словно, сиреневый куст в благодатной почве сметливого ума простого человека.

Повезло всё же, с Васькой Птицыным попал в одну команду. Вот здорово! С одной деревни, в училище два года тоже вместе учились, а теперь и в армию вместе за компанию. Чего уж лучше? Хоть, не друзья, но земляки, куда ещё закинут. Всё ж полегче будет.

На призывной комиссии Васька всё канючил:

– Слушай, Рийко, а если сыпь на руках? Возьмут?

– Не переживай, возьмут.

– А если у меня плоскостопие?

– Возьмут. На флот. С плоскостопием по палубе скользить не будешь. Ха-ха-ха! За борт не свалишься!

– Да, я серьёзно, – обижался Васька.

– Чего ты разнылся, – отмахнулся Рийко. – Боишься что ли? Врачи посмотрят и скажут: годен или нет. Во-во, глянь, покупатели приехали. Ух, ты!! Вот это форма!

– Морпехи, – сказал какой-то знаток, стоявший рядом. – Вас в морскую пехоту не возьмут. Ростом не вышли. Туда от 180-и берут.

– Да, мы как-то и не собирались туда. Нам бы чего попроще. Вон, дружок, – Рийко похлопал Ваську по плечу. – На флот мечтает. Жить, говорит, без моря не могу. Ха-ха!!

– Птицын! Заходи! – скомандовал выглянувший из-за двери кабинета человек в белом халате, врач, наверное.

Васька побелел.

– Не дрейф, ты, – приободрил его Рийко. – Всё будет пучком!

Ваську оставили до весны. Подлечиться. Пожаловался он хирургу на боли в животе после перенесённой операции по удалению аппендицита. Рийко же, с отобранной командой, пошёл вслед за суетливым майором с птичками в петлицах на вокзал к поезду до Ленинграда. А там – самолёт, перелёт в Красноярск и долгая дорога по сибирской тайге вниз по течению Енисея до Ангары, в которую впадала речка Бирюса, такая знакомая по популярной когда-то песенке, которую частенько слушал его отец: «Там, где речка, речка Бирюса, ломая лёд, шумит, поёт на голоса. Там ждёт меня таёжная, тревожная краса».

3.

– В Москве – 15 часов; в Свердловске, Ханты-Мансийске, Челябинске – 17 часов; в Новосибирске – 18, в Красноярске – 19…, в Петропавловске-Камчатском – полночь, – Импи Петровна чуть ли не каждый день слушала по радио эти сигналы точного времени

– Ой, далёко занесло парня, – вздыхала она. – Наверное, уже и поужинал.

– Да уж, конечно, поужинал, если у них там уже вечер, – вторил жене Хейкки Васильевич. – Солдату без ужина никак нельзя.

А перед Новым годом она высчитывала часы, и к 20-и садилась к столу, суетилась с чаем:

– Хейкки! – звала мужа. – Садись, чайку попьём. Там уж Рийко наш Новый год встречает.

– Встречает. Тогда бы покрепче чего налила, раз у Рийко Новый год уже наступил!

– Покрепче ему, – сетует хозяйка – Ну, садись. Стопку налью, так и быть.

– А-вой-вой, далеко наш сынок, и холодно там. Сибирь! – всё сокрушалась мать, подливая себе чай.

– Не замёрзнет, коли в штабе служит, – крякнул Хейкки Васильевич, приняв стопку.

– Свезло парню. Ну и слава Богу!

«Свезло» – женская логика! Но может её же молитвами о сыне смилостивился Господь и управил, потребностью в художнике для клуба при части, а Рийко с детства любил рисовать, хоть и не учился этому ремеслу и, будучи в учебке, рискнул попробовать пройти отбор, когда их роту по окончании карантина разбирали по специальностям, кого куда.

Прошёл Рийко отбор легко и был определён художником в клуб, но вдруг появился наглый штабист и повернул дело иначе:

– В штабе будешь служить писарем.

– А как же клуб? Я в клуб художником хотел.

– Мало ли кто чего хочет, – скривил губы штабист. – Завтра, к восьми как штык, у КПП!

– Приказ ясен?!

4.

Прошло полгода.

Минула сибирская зима с её морозами. Рийко сравнивал: «У нас минус 25, как здесь минус 50. То же самое!», но уши отморозил.

Штабная служба поражала своей рутиной, он только и делал, что стучал на пишущей машинке, да время от времени подготавливал огромные «портянки» каких-то диаграмм и клеил такие же большие топографические карты для офицерских семинаров и штабных учений.

Его непосредственный начальник, подполковник Чачейкин, днями напролёт что-то писал, сидя здесь же с подчинённым в одном кабинете за соседним столом, и всё подкидывал ему свои рукописи. Рийко прилагал немало усилий, чтобы разобрать корявый почерк начальника. Подполковник всегда был молчалив, задумчив и никогда ни о чем не спрашивал, и Рийко свои вопросы держал при себе, но служил исправно, выполняя все поручения начальника, в которые входила помимо писанины и беготня по штабу с уведомлениями к начальникам отделов, которые едва вмещались в два этажа основного здания штаба с пристройкой. Так что, за полгода Рийко познакомился со всем высшим командованием соединения, включая генерал-майора.

Знаком он был и со строевой частью, куда весной прибыли документы вновь прибывшего пополнения из весеннего призыва.

– Ого, Васька! – Рийко увидел в череде рассматриваемых военников знакомую физиономию.

– Земляк, что ли? – строевики занимались оформлением молодых.

– Землячок. С одной деревни!!

– Сходи же, обрадуй счастливца, что ты нашелся!

5.

Полковник Ивашин – командир полка, в который входили несколько стрелковых батальонов и приданная к ним учебная часть, служака тот ещё!

Входя в расположение части через КПП и, подходя к углу здания первой казармы, где висел термометр, он смотрел на него, при этом указательным пальцем правой руки тёр крыло ноздри носа. Далее делал пять шагов вдоль казармы в направлении полкового штаба, который находился сразу за казармой и на пятом шаге менял ногу.

Так в строю меняют ногу, то есть, солдат очередной шаг делает значительно короче, как будто спотыкается. Такой шаг и шагом-то назвать нельзя, когда одна нога как бы догоняет другую и передает ей своё движение вперёд. Солдат меняет ногу, когда сбивается с общего ритма строевого шага: левой, левой, раз, два, а полковник менял ногу на пятом шаге из каких-то своих соображений.

Рийко не раз наблюдал ритуальное шествие полковника, ему было интересно: собьётся ли он, изменит своей привычке, может кто-нибудь невзначай помешает ему? Но нет. Из раза в раз вся процедура утренней явки полковника на службу проходила неизменно, минута в минуту, шаг в шаг, как будто все об этом знали и никто не осмеливался дёрнуть его в этот момент.

Рийко не стал рисковать и решил обратиться к полковнику Ивашину возле дверей штаба и поджидал его там.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! – четко по уставу, сделав последний шаг в направлении офицера строевым, при этом отдав честь взмахом ладони к пилотке. – Младший сержант Котинен, отдел боевой и политической подготовки штаба соединения!

– Чего тебе? – полковник козырнул в ответ.

Все знали, что Ивашин, хоть и большой любитель устава и даже с явными его перегибами, но мужик он нормальный, справедливый, за что солдаты его уважали и в среде офицеров он прослыл человеком слова, заслуживающим полного доверия.

– Товарищ полковник, я по поводу молодого пополнения.

– Ну и…?

– Шеф, – Рийко запнулся. – Простите, подполковник Чачейкин поручил мне присмотреть для службы в нашем отделе…

– Так присматривай, – полковник взялся за дверную ручку.

– Но ваше разрешение… требуется.

– Разрешаю. Скажешь там дежурному, что я в курсе.

– Есть! – рявкнул Рийко вослед скрывшемуся за дверью офицеру.

Попасть в казармы учебных рот без специального пропуска или вот так, со стороны, не мог никто. Командование оградило новобранцев неприступным забором во избежание притязаний со стороны старослужащих. Понятное дело: пацаны – только с гражданки и ещё не успели: не только переварить мамины пирожки, но и не растерять личное имущество. Впрочем, у «стариков» была возможность пощипать молодых, когда их тепленькими только – только привезли в часть и первым делом повели в баню. Вот здесь-то и производился «шмон»: длинный коридор, ведущий в раздевалку, предоставлял такую возможность по причине медленного продвижения молодых к предбаннику, где они раздевались, кого-то стригли, каждого осматривал «коновал» из местной санчасти, кто-то паковал посылку: молодым разрешалось отправлять свои вещи домой, но не все это делали. Оприходовать команду в 150 человек требовалось время и, старослужащим это было на руку – они стояли вдоль стен коридора, а мимо них, как сквозь строй, медленно ползли новобранцы.

– Свитерок не отдашь? – обращался «старичок» к пацану. – Всё равно в ветошь пойдёт.

Но пацан не знал, что его ждёт впереди и потому не спешил расставаться с собственной одеждой.

– А как же я? Задубею, – моргал глазами парень.

– Так тебя сщаз разденут и разуют, и выдадут казённое, – смеётся «старичок». – Не замерзнешь!

Другой более конкретен и категоричен:

– Сигареты, если много, вытряхивайте. С собой можно только две пачки, – врал, конечно. Но действовало.

Кто-то снимал обувь и дальше шёл босиком, кто-то свитер, кто-то рубаху или майку. Осенью в ходу были шапки, шарфы, перчатки, но в оба призыва котировались сигареты.

6.

– Рота, смирно!!! – заорал дневальный на тумбочке при входе в казарму, когда Рийко вошел.

– Тихо ты! – вздрогнул он. – Зачем орать-то?

Но уже из дверей канцелярии, на ходу застегивая крючок воротничка, вылетел сержант, дежурный по роте. Увидев Рийко, встал, как вкопанный.

– Ты что!? – напустился он на дневального. – Солдата от офицера отличить не можешь?

Дневальный стоял, вытянувшись, не зная, как реагировать на гнев сержанта и, только хлопал глазами. Он ещё не знал, что команда «Рота смирно» отдаётся, когда в казарму входит офицер.

– Да, оставь ты его, Серега, – вступился Рийко. Он узнал сержанта, с которым познакомился ещё в Карелии на призывном пункте. Вместе и комиссию проходили тогда, вместе и в часть прибыли.

– Рийко! Ты что ли?

– Как видишь. Здорóво!

– Здорóво, – сержант протянул Рийко руку. – А что у нас забыл? Дела какие-то?

– Да, есть дельце, – Рийко отвел сержанта в сторонку. – Тут у вас землячок мой объявился. Я в строевой части его военник видел.

– Кто такой?

– Вася Птицын. Не поможешь отыскать его?

– Без проблем. Сейчас списки посмотрю, – и сержант уже повернулся, чтобы зайти в канцелярию, но Рийко остановил его.

– Так вот же, – кивнул он в сторону дневального. – Скажи своему глашатаю. Пусть объявит.

– Боец! Рядового Птицына ко мне.

– Рядовой Птицын! К дежурному по роте!!! – заорал дневальный.

Васька летел по коридору казармы, как подорванный, на ходу цепляя ремень и застегивая крючок гимнастерки.

– Товарищ сержант, рядовой…, – испуганно залепетал он, подбежав к дежурному, бросая косые взгляды на Рийко, видимо пытаясь понять: что от него понадобилось сержанту и что это за рожа рядом? Уж больно знакомая.

– Ну, бывай, – сержант хлопнул Рийко по плечу. – Не задерживай земляка, сейчас у них построение будет.

Васька замер, словно в коме.

– Что застыл? Здорóво! – Рийко протянул Ваське руку.

– Рийко!?

– А то. Куда ж ты от меня денешься.

Васька смотрел на Рийко во все глаза. Форма, погоны с лычками, значки и сапоги в «гармошку» поразили его, а главное, он не ожидал встретить здесь кого-то из знакомых. А тут целый Рийко, да ещё и сержант! Вот повезло, так повезло!

– Успел подшиться-то? – из-под Васькиного ворота торчала белая нитка.

– Успел. А ты как? А ты где? И чего такой важный?

– Времени мало, Васька, потом всё расскажу. Главное, ты здесь. И чё тогда закосил? Отслужил бы уж полгода, да и служили б вместе.

– А я времени даром не терял – пошел в ДОСААФ на водительские курсы. Шофером-то, по любому, легче служить.

– Как сказать, – усомнился Рийко в Васькиной уверенности. – Это куда попадешь. Если в автобат – не сахар. В связь, в ж/д, на объекты – там полегче. В штабе тоже водилы есть, но там классность и опыт нужны, офицеров возить – не дрова.

– Ты-то где?

– Я-то в штабе.

– Ого! Вот повезло!

– Везде, Васёк, свои минусы имеются.

– Рота становись!!! – затрубил боец на тумбочке.

Казарма зашевелилась, забегала, грохоча сапогами.

– Всё, Васька, стройся. Я тебя позже найду, – и Рийко поспешил на службу, а Васька засуетился в толпе таких же стриженных, неказистых из-за не обношенности нового обмундирования воинов, отыскивая своё место в строю.

7.

Определили рядового Птицына в первую роту второго автобатальона. Рийко сразу его отыскал. Заходил к нему не часто и исключительно по делу: излишне баловать молодых бойцов, им же такое внимание и повредит, потому при первой же встрече Рийко сказал:

– Получишь извещение на посылку или денежный перевод, сразу звони мне. Вот мой телефон. Звонить лучше вечером с 6 до 7, в это время офицеров нет, так что телефон свободен.

Посылка из дома для солдата первого года службы – это и радость, и огорчение. Получая извещение на посылку, он шел на почту в сопровождении кого-то из сержантов своей роты и, как правило, это были «старики».

Полученная посылка доставлялась в каптёрку, где к праздничному по такому случаю столу собирались все свободные от службы «деды». Вскрывалась она в присутствии молодого адресата, которому доставалось из всего содержимого несколько конфет, пачка печенья и пачка сигарет, все остальные продукты шли в общий котёл, то есть, на стол. Вещи, такие, как: носки, перчатки, «деды» благосклонно отдавали получателю; не звери же, понимают: бабушка или мама вязала, пусть боец носит; но, если попадался в числе прочего – теплый тельник, тут не взыщи – зимы в Сибири холодные, можно сказать, лютые, а «дедушке» никак нельзя мёрзнуть. По первому году службы он своё отмёрз. Хватит. Пусть другие теперь мёрзнут.

Первая Васькина посылка пришла уже в июне.

– Птицын, пляши! – вертел извещением перед Васькиным носом какой-то ефрейтор. – Посылка тебе, пошли получать!!

«Дедов» не обманешь. Почта доставлялась каптёру и, ценная корреспонденция от внимания старослужащих не ускользала. Васька чуть не завыл.

– Напиши домой, чтоб в следующий раз на моё имя отправляли, – подумав, предложил Рийко. – Что ж мы сразу не сообразили?

8.

– Хейкки, ты бы сходил к Суловичу. Налим уж должен пойти вот-вот. Заказал бы ему несколько голов.

Хейкки Васильевич смотрел в окно и только сопел в ответ.

– Рийко скоро приедет в отпуск, а налима он, ой как, любит, – приговаривала Импи Петровна, теребя шерсть и насаживая её на чесало. – Я бы и рыбников напекла, и насолила.

– Да, кто ж тебе сказал, что он в отпуск собирается? – не выдержал Хейкки Васильевич.

– Так Рийко и писал, что может осенью отпуск дадут.

– А может, не дадут!

– Ну, как же не дадут? – уже с тревогой в голосе не соглашалась мать. – Он же в штабе служит, а штабным всем положен отпуск. Рийко так и писал.

– Солдату отпуск положен в качестве поощрения, – Хейкки Васильевич не находил, что сказать жене. Больно она уж уверена в штабных начальниках. – Заслужить надо отпуск, – рубанул он. – Где там, в штабах, его заслужишь, бумажки перебирая? А ты уж и от окон не отходишь, всё высматриваешь: не идет ли отпускник.

– Да, как же так-то? – сникла Импи Петровна.

– Ладно, мать, не слушай меня. Это я так, для порядка ворчу. Приедет Рийко. Куда он денется.

Повисло молчание.

– Сегодня Фёдора Птицына видел, – вдруг вспомнил Хейкки.

– Да, ну? И что ж не хвастала? Что говорит? Пишет ли Васька?

– Письмо недавно от него получили. Пишет: Рийко наш помогает ему.

– Вот и хорошо.

– Пишет, посылку вместе с Рийко получали, так наш-то предложил к нему в штаб отнести и что надо, мол, пусть Васька забирает потихоньку. Так надолго хватит. А если в роту снести, деды себе заберут. Молодому пару конфет дадут, и катись.

– А-вой-вой! А командиры-то куда смотрят?

– Туда и смотрят. Дел у них нет что ли, как за солдатскими посылками следить, – Хейкки уставился в тёмное окно, где кроме собственного отражения нельзя было ничего разглядеть.

– Ещё летом Клава мне говорила, что деньги сыну посылала, и Рийко наш тоже подсобил: деньги хранятся у Рийко в штабе, и он выдает Ваське по рублю, как потребуется, – припомнила Импи Петровна. «Сам-то он как выкручивается? Армия для всех одинаковая», – вздохнула мать, принимаясь за пряжу.

9.

Год службы пролетел как-то незаметно. Наступила осень. Она поразила Рийко солнцем и тёплыми деньками. Не было затяжных дождей и слякоти, как не было и осенней депрессии, с которой всякий, живущий в Карелии, непременно сталкивается и не знает, как с ней бороться. Сибирская осень наполняла воздух прозрачностью и окрашивала небо нежным ультрамарином, делая его чистым и безграничным. Казалось, природа давала людям возможность запастись теплом в прозапас на зиму, которым она действительно не скупилась.

Рийко готовился к отпуску тщательно: каждая мелочь учитывалась, ворс на шинели начесывался определённым образом, оттого шинель казалась махровой. Шеврон, петлицы, погоны с пластиковыми вставками – всё новенькое, муха не сидела. Парадка – офицерская полевая форма подогнана с иголочки, комплект значков с документами на них. Ни один патруль не придерётся.

Всё это ждало своего часа и висело на плечиках в штабной каптёрке.

– Ты что ли штабной? – к Рийко подошел незнакомый «дед», когда он выходил после ужина из столовой.

– Я. А что, не видно?

– Вижу.

Рийко носил неуставную для сержантского состава форму. Не ХБ, как положено, а офицерскую полевую ПШ. Только погоны, солдатский ремень да пилотка выдавали в нём солдата срочной службы. «Дедов» он игнорировал от слова «совсем». Они не имели над ним никакой власти, поскольку принадлежность к штабу защищала его со всех сторон от проявлений дедовщины.

– Слушок прошел, что Птицын из автобата, ну молодой, твой земляк. Правда? – вкрадчиво начал «дед», как-то осторожно осматриваясь по сторонам.

– Правда. Мы из одной деревни. А что такое?

– Ты, наверное, слыхал, что у нас делают со стукачами.

– Наслышан. При чём тут Птицын?

– «Дятел» твой землячок. Проверено.

Этого Рийко никак не ожидал. Он прекрасно знал, что бывает со стукачом, когда его «раскрывали». Одного такого четыре дня искали в тайге, нашли чуть живого. На нём не было живого места. После госпиталя бедолагу комиссовали с отбитыми почками. Другой – тоже плохо кончил. Комиссия, прибывшая из округа, так ничего и не выяснила: кто, за что и почему, но выводы сделала. И командование ополчилось: за любые неуставные отношения виновников карало строго, вплоть до дисбата. Даже легкий тычок молодого мог расцениваться, как проявление дедовщины.

«Дедушкам» из автобата нужно было как-то урезонить выявленного «дятла», но напрямую действовать они не решались, а вариант с земляком мог сработать: не побьёт, так пристыдит, поэтому и отправили они гонца к Рийко.

– Не получится, ну, тогда мы уж сами, – сказал автобатовский «старик» и исчез, чиркая подковами по плацу.

10.

Наушничество – явление древнее. Оно появилось, наверное, с тех пор, как возникла человеческая речь, и язык стал средством передачи информации. Природу такого явления, как наушничество или стукачество охарактеризовать весьма сложно, она питается далеко не лучшими качествами человека, такими как: зависть, эгоизм, трусость, жадность, лень, словом, сгустком человеческих пороков, и это явление, как «кащеева игла», бессмертно.

В советской армии политуправление боролось с дедовщиной всеми доступными способами, где хорошим подспорьем без сомнения были «стукачи» или «дятлы», но и это мало помогало. Старослужащий солдат, подготавливая себе смену из молодых бойцов, не смотрел на уставы, инструкции и политбеседы. После него в армии должен был остаться подготовленный боец по его специальности, а здесь все средства хороши: «не умеешь – научим, не хочешь – заставим», кроме того, коллективное воспитание работало, как по Макаренко, но оно не всегда вписывалось в уставные отношения между военнослужащими.