Гамельнский крысолов. Лабиринты воспоминаний

Солнце не ведало,

где его дом,

звезды не ведали,

где им сиять,

месяц не ведал

мощи своей.

«Прорицание Вёльвы» – первая песня «Старшей Эды»

Сновидение

Я впервые видел сон так будто смотрел на происходящее своими глазами. Туман, что всегда сопровождал мои сновидения рассеялся, я видел обычный мир, но чувствовал ли я свое тело? Кажется, что его не было, но двигался я так, как привык – шагами.

В руках у меня была свеча и она освещала коридор. В зеркале узкого коридора я увидел себя – глаза мои были удивленными… Конечно, ведь когда я мог посмотреть на себя в зеркало во сне в последний раз? Такого не было никогда.

Я был один.

За коридором затхлая комната с количеством безделушек, превышающим норму для заполнения комнаты.

Дверь.

За дверью затхлой комнаты дорога, дома какого-то знакомого мне поселения и деревья. Я обернулся. Нет никакой комнаты – высокое металлическое ограждение. Смотрю на дорогу, а передо мной старуха. Молчит.

Я видел ее уже дважды и это место в другом сне. Но откуда здесь взялась пропасть.

Я посмотрел в самый низ обрыва, выросшего у края моей левой ноги. Выглядело жутко. Я отступил правее, чтобы не быть поглощенным пустотой.

Старуха отдала мне сверток и пристально следила за моими шагами. Жуткая женщина! Я отступал к вновь появившейся двери – она манила, но мое тело накренилось к пропасти. Она влекла меня. Я шел, огибая овальную расщелину, а тело все ближе было к этой дыре.

Мои ноги не удержались, я начал падать и в это же мгновение где-то неподалеку упала молния, а следом за ней грохот.

Я открыл глаза, а с моего шкафа упал чемодан.

Спустя несколько тихих часов бессонной ночи я услышал куранты, кажется, на первом этаже. В моем доме нет таких механизмов.

Пролог

Пасмурно. Утро было туманное, темное. Зловещее утро. Вьюга касалась замороженных силуэтов деревьев и с умыслом смотрела на людей, спрятавшихся в своих теплых домах. Птицы не издавали ни звука, прятались по гнездам и сырели вместе с ветвями своих крохотных домишек.

Ливень грозился разразиться на каменную кладку собора, вершины которого были погружены во тьму и сокрыты от глаз.

Мертвые колокола придавали глубокое сожаление пробуждающемуся солнцу и всем тем, кто оказался в этот момент вблизи одинокого святилища. Острые пики и арки массивного сооружения пронзали опустившиеся небо.

Глухие шаги раздавались в пустоте около церкви. Некто остановился посмотреть на косые ступени, побитые тысячью дождями и временем. Некто поднял взгляд на запыленное разбившееся окно, с разрастающейся паутиной треска, расположившееся над входом. Некто был мальчиком, он презрительно улыбался поглощающей его тени. Он резко повернулся, разрезав плащом сгустки завесы и направился прочь от церкви.

За его шагами раздался разрезающий тишину крик.

Глава 1

Времена, как обычно это бывает в историях и в жизни – выдались не легкие. Казалось бы, зиму можно пережить, особенно, когда есть все необходимое для этого. И детям, укутанных в тряпье, кроме завалов снега ничего не нужно было, чтобы выдумать красочное провождение коротких зимних дней и скрасить свое время. Склонявшиеся над деревней дубы и сосны дремучего непроходимого леса не забирали лучи солнца, последние с лихвой доходили до покрытых белизной троп и крыш домов.

Но что делать, если не хочешь больше говорить? Нет-нет, ты можешь вымолвить слова, однако, теперь все произнесенное то же, что и мысли ускользающие в потоках магии. Так зачем использовать речь, если можно перебрасываться мыслями с другим человеком, словно играя в игру?

Ирвин так и жил - разговаривал и читал, так как мать его обучила тому, что умела, за те лета пока могла быть рядом. А узнал он это от тети Лиззи. И понимать речь, разумеется, мальчик мог, ведь рос он не зверем в лесу по соседству. Но собственный голос словно засел внутри, его почти что отняли, как мать, отца и старшую сестру. Единственный способ общения, который избрал для себя Ирвин с жителями Лансмира – мысли.

Он мог внедрять в головы людей свои желания, не тем способом, что подчинял людей, но словно передавал видимую картинку слова в своем уме в ум посторонний.

Ирвин имел способности к колдовству. Хотя, скажем честно, в их деревушке умения использовать силу не жаловали. Колдовство иссякало с каждым годом и презиралось народом необразованным. Жители покосившихся лачуг смотрели на взрослых колдунов со страхом, а на таких же детей с укором и редко с жалостью, будто это была их вина получить в дар к своему телу еще и древние навыки выживания, что почти ушли с годами под землю в могилы предков.

Ирвина же не мало выручали его неосязаемые возможности, ведь он запросто внушал другому то, чего он хочет и как себя чувствует – невербальный способ взаимодействия с людьми. Поначалу ни он, никто другой не мог разобрать, как мысли малыша попадали в голову чужому человеку. Как только Ирвину исполнилось семь лет, многие смекнули, что способности к магии у мальчика развились ранее, чем у его ровесников. Что было крайне непонятно, но даже простой люд связал два конца в узелок: похоже все дело было в его молчаливости.

Раньше все отчетливо помнили славно мальчишку, что выходил из дома родителей, не имеющих силу незримого искусства, под строгим надзором матери, пока вся семья ждала возвращения кормильца из города. Ирвин Йенс – приветливый и добрый, непохожий на местных привыкших к тяжелой жизни детей.

Оставшись сиротой, искусство колдовства стало по немного проявлять себя в мальчике. Ирвин вреда своей магией не причинял, хотя дискомфорт многие все-таки испытывали. А свои способности мальчик получил что говорится день в день, когда пропала его семья. Куда исчезли любящие матушка, отец и сестра в деревушке не знал никто и лишь догадки строились обилиями сплетников. Куда они сбежали или какая бездна завлекла их, одурачив взоры? Почему бросили дитя и не забрали с собой?

Ирвина приютили соседи. Обыкновенные люди, которые почти не были сведущи в магическом ремесле, поэтому толком Ирвин не смог бы с ними никогда освоить колдовство, что их и устраивало, ведь брать на опеку лишний рот не хотелось никому в деревне, а распугивать соседей чужим отпрыском колдуном хотелось и того меньше.

В тот злостный день мальчика нашли плачущего около забора маленькой лачуги. Это место было заросшим растительностью, которая не убиралась и не очищалась годами или десятилетиями. Кусты и деревья были засохшие и гнилые, как будто родителям Ирвина было все равно на происходящее вокруг их дома, за что они, конечно, же ежедневно получали неодобрительные взгляды соседей.

- Их мать верно из городских, совсем не смыслит в хозяйстве! - пускали слушки злые языки хамоватых женщин.

- Кем приходится глава семейства? Чем он занимается? - задавались вопросом старики – Неужто только в городе лавкой владеет? Ни разу не видел его за нашим ремеслом. Хоть бы раз на поле помог, молодой ведь был.

Когда отыскали громко ревущего семилетнего малыша, жители деревни всей гурьбой наблюдали за его переживаниями и сразу не было ясно по какому поводу мальчик так кричит. Ирвина расспрашивали, но не вытянули из него ни словечка, обращались к местному лекарю после сильной истерики, когда ребенок трясся, мотал головой и закрывал от страха глаза.

С того момента он молчал. И тишина стала его настоящим другом.

Спустя недели Ирвин забыл, что с ним случилось, как будто память стерли и не оставив следа на его недомогание, не было намека и на то, что он скучал по родителям и сестре. Никаких воспоминаний.

Будто он прожил все семь лет в одиночестве и тут его вдруг решили прибрать к рукам, как отпущенные ветви яблони на чужой двор.

Мальчик был странноватый, но веселый. Многие подозревали о наложенном заклятии на его тело, однако никаких доказательств колдовства обнаружить не удалось. Люди поговаривали о частичной потере голоса Ирвином из-за нападения. Но никто не знал в достоверности, что за напасть одолела тихую семью Лансмира.

Пролетело словно коршун время около полугода с момента, как Ирвина забрали на попечительство соседи. Мальчик ничего не подозревал, чувствовал себя прекрасно, никаких потрясений не предначертано было на будущие года. Однако ничего никогда нельзя знать наверняка.

Жители деревни боялись неизвестности, что оставила мальчика одиноким, сиротой. Начиналась зима. С каждым суровым днем пелена снега увеличивалась в толще на дюйм, а то и больше. Дети, включая Ирвина, резвились во дворах, катали снежных баб и чудищ, кидали друг в друга вылепленные из снега шары. Ирвину доставалось изрядно больше, чем остальным. Друзей он не мог завести, а врагов с легкостью наживал.

Одним заснеженным, белесым днем Ирвин поджег деревенского мальчишку. Это вышло как глупая случайность, коей она и была. Ирвин убегал от других детей, которые закидывали его комками снега. Сначала они играли в радость. Дети, по сути, не замечали Ирвина, он был для них молчаливой невидимкой. Никто не хотел с ним играть, а если и хотел, то не думал портить себе репутацию среди друзей.

Ирвин с заискивающим огоньком надежды найти друзей кинул снежок в Джона, не самого приветливого мальчика. Ему было четырнадцать лет, и он ненавидел Ирвина всей душой, что было необоснованно.

- Эй, Джон, да тебя треснул Болван. Ну и как тебе быть поверженным слабаком?

- Заткнись. – пробурчал сквозь стиснутые зубы Джон. – Ну, что Молчун? Давно не попадало?

Джон подошел к ближайшему сугробу, раскопал его немного, прыгнул вглубь него с треском. Сделал все, чтобы оторвать кусок льдины из замороженного прудика. Обхватив двумя руками застывший кусок воды и снега, Джон прицелился в голову Ирвина. Второй не заставил себя ждать и рванул на утек от разъяренного подростка. Остальные дети приняли это за начало игры и подсобили Джону с не поддельным весельем.

Ирвин несся со всех ног. Ему казалось, что это игра на смерть. Было страшно и сердце колотилось. Он понимал, что его недолюбливают другие дети, потому что взрослым он кажется особенным. Но себе он казался простым мальчишкой, ничем от них не отличавшемся.

Ирвин спотыкался, убегая по сугробам, что скрывали под собой кучи бревен или булыжников. Уставая бежать по морозу, раздирающему ему руки, щеки и горло, он спотыкался до тех пор, пока не упал. Снежки и льдины больно прилетали в его тело.

Лежа на снегу, он обернулся к наплывающей толпе детей, впереди которой шел Джон.

- Ты побежал к мамочке, Ирвин Молчун? Да она ж тебя бросила! – дети рядом расхохотались.

Ирвин не в силах заставить себя говорить и только изредка просил Джона остановить игру, как вслух, так и в мыслях старшего мальчика, и качал из стороны в сторону головой. Джон не владел магией, но слышал все мысли Ирвина.

- Что ты там пытаешься сказать? Не надо? Тебе страшно? – Джон прицелился той же льдиной снова в голову и уже замахнулся, чтобы кинуть.

Но вдруг среди сугробов и деревьев сверкнула как будто оранжевая молния цвета костра. Дети взвизгнули и начали протирать глаза, кто-то и вовсе отбежал подальше.

Джон опешил и отступил, он смотрел в сторону Ирвина, но того заслонял вначале комок огня лежавшей и не тухнувший на снегу, а потом, спустя пару секунд, комок начал разворачиваться и приобретать очертания ящерицы, превращаясь постепенно в подобие дракона.

Горящий змий увеличился до размеров крупного волка. Сверкнул глазами и опалил Джона огнем из своей пасти. Дети заорали и все разом исчезли с горизонта. Джон ковылял и перекатывался на снегу, пытаясь избавиться от огня и разом с этим оказаться подальше от неизвестно откуда взявшегося чудища. А чудище тем временем пылало все меньше и меньше, сжимаясь до размера зайца.

Дракон вновь набросился на подростка и тот удрал сломя голову.

Ирвин же не понимал, что происходит. Он лишь видел, как искры вылетали из его рта или тела. В мгновенье раздалась вспышка и около мальчика очутился полыхающий ящер, о каких можно прочесть лишь в книгах и увидеть на картах заморских путешественников.

Глава 2

Ирвин мрачно шел к дому, в котором теперь жил. Ему стало ясно только теперь, что молчание раздирает ему горло. Как раньше ему в голову не приходило, что молчать, когда рядом все кричат, смеются, болтают – невыносимо.

«Что я забыл? Почему так трудно? Тетя Лиззи страшится того, что я не могу рассказать. Но я даже понятия не имею, чего она боится. И должен ли я также относится к тому, что я не могу вспомнить?»

Ирвин ступал неосторожно по хрустящему снегу, периодами оглядываясь назад, на шедшего по его мелким следам светящегося дракона.

«Исчезни, мне и без тебя бед хватает» - думал про себя Ирвин.

Дракон не отставал от мальчика и только издавал звуки, похожие на урчание. Под его лапками виднелся пар, что исходил от снега при соприкосновении с огоньком тела этого духа.

«Что тебе нужно от меня?»

День превращался в вечер. Время шло неприятно медленно, шепча кошмары в уши Ирвина. Ему не удавалось придумать разумного объяснения тому, как он создал существо. Да, он понимал, что мысленно он может творить что угодно, однако это крайне трудно и ни о каком другом колдовстве речи идти не может.

Дракон оббежал его и преградил путь. Встал поперек и уставился пылающими точками, что по всей видимости являлись глазами, но из-за искорок вокруг было почти невозможно различить очертания зрачков.

«Отстань» - Ирвин пнул в приставучее существо сугроб снега и нахмурившись побрел дальше, упрятав руки под испещренную дырками от моли шубку. Хлопья засыпали дракона и тут же расплавились на его огненной шерстке. Дракон вновь преградил дорогу, но в этот раз прыгнул передними коротки лапами на грудь Ирвину и тем самым толкнул его в снег.

«Ты меня поджаришь! Уймись, чудище! Надеюсь, оно меня хотя бы слышит, не надеюсь уж на то, что понимает…»

Дракон отшатнулся от Ирвина и с новой силой игриво напал на поднимающегося мальчика. Одежда Ирвина не загорелась и даже не думала вспыхивать, как это произошло ранее с Джоном.

«Ты не поджигаешь? Интересно, он вообще из огня?».

Ирвин присмотрелся в глаза дракона, которые за паром от плавящегося снега было все также плохо видно даже в близи.

Вдруг снег перестал таять под маленьким бескрылом ящером, глаза стали ясными – по крайней мере стало ясно, что они кровавого цвета и узоры в них, как капли этой противной жидкости, текущей по прожилкам. Ирвин протянул руку к шее дракона и с мыслью о том, что может обжечься или сгореть, дотронулся до него. Ничего не произошло, дракон лишь громче заурчал и весело прыгал, как будто пытался скинуть руку мальчика с себя. Ирвин улыбнулся: «Значит ты это контролируешь! Чудесное создание, но я думал драконы рождаются из яиц. Пойдешь со мной домой, ведь ты не исчезнешь так просто, да?»

Ирвин все тщетно думал, что обращается он к самому себе и лишь таил надежды, что дракон слышит, ведь такое существо должно держать связь со своим создателем. Так было описано в книжках о фамильярах, конечно, выдуманных глупыми людьми, по завереньям тети Лиззи и ее мужа. Что ж, странности происходят всюду, почему бы им не случится и в этой ситуации. Необычно уже и то, что он помнит сказки, прочитанные кем-то в далеком детстве у его кроватки, но кем они были рассказаны ему? Воспоминания ненадежны – это он запомнит на века.

Однако наличие дракона, который чуть не сжег Джона могут привести к еще большим бедам и ненависти детей и взрослых в деревне по отношению к Ирвину.

Ирвин пришел к порогу дома и уселся на него, на ледяные ступени, покрытые слоем льда и грязи. Ему было не до холода, его запутывали мысли.

Что только мальчику сейчас не приходится переживать еще и этот дракон, не пойми откуда. Сетовать было на что, но жаловаться окружающим, что и так не понимают Ирвина это значит искать жалости, а ему такое совсем не нравилось. Он обычный, как и все дети его деревушки. Но дракон… Разрешат ли ему оставить дракона в доме, а вдруг он сожжет дом, где же ему потом жить. К Ирвину сейчас относятся все с подозрением, хотя раньше, как он помнил, ему приходилось легче. Полгода назад все резко поменялось.

Дракон заглядывал как будто ему прямо в душу и бледнел соразмерно сожалениям Ирвина. Мальчику совсем не чудилось, что ему тут места нет и любви он ни от кого не получит, даже от фрау Лиззи. Да, она была добра к нему, но у нее есть своя семья, которую она, конечно, ценит гораздо больше, чем его.

«Мне кажется, что все так замечательно и прекрасно. Я помогаю Лиззи и ее дочерям по дому, дяде Эду, но они не сильно рады мне. Будто бы я приношу беды одним своим существованием. Пару недель назад в наш дом кто-то проник и поломал многие ценные вещи. Я считал и считаю, что это из-за меня, многие взрослые в деревне упрекают меня в том, что я стал ходячим проклятьем и подсылают навредить семье Лиззи и Эда, потому что они взялись меня оберегать. Я знаю, как они были расстроены. Я проклят, но почему?», - он тоскливо разговаривал с драконом и дракон тоскливо ему отвечал шипением костра.

«Я только что создал тебя. Не знаю, как это случилось, но ты еще одна беда.»

Дракон вспыхнул и издал оглушительный вой в знак несогласия с Ирвином.

«Тише, тише, я не хотел тебя обижать… Значит понимаешь, да?», - дракон буркнул в ответ и улегся рядом с Ирвином. В доме послышались приближающиеся к двери шаги, которые быстро стихли, но мальчик их не заметил.

«Ты теперь моя ответственность, не могу же я тебя бросить, вдруг ты что-то или кого-то спалишь. Я не могу так поступить, бросив тебя. Я дам тебе имя», - огненное существо приободрилось и с живостью глядело в светло-серые глаза мальчика.

«Назову тебя Алекто», - дракон радостно запрыгал по ступеням выше и вскипятил искрами весь порог. Ирвин, смеясь крутил головой, следя за Алекто, так что его белесые волосы разлетались в след движениям головы мальчика.

В это время входная дверь в утоптанном в землю домик приоткрылась на небольшую щель, словно внутри некто приглядывался к непрошенным гостям. Сразу следом за этим дверь рванула вперед, чуть не слетев с основания, на котором крепилась. Из дома вылетела тетя Лиззи в своем старом чепчике – женщина с некогда слишком миленьким личиком, но теперь располневшая от своей стряпни и жизни, погруженной в хлопоты по хозяйству и присмотром за детьми.

- Ирвин, мальчик мой, что произошло такое? – распереживавшаяся женщина схватила мальчика и оттащила от дракона, кудахтая как наседка. – Что это за монстр, Ирвин, что это?

Алекто взвился в воздухе прыжком, почти паря над порогом и напрыгнул на Лиззи, стараясь отцепить ее крепкие ладони от плеч Ирвина. Мальчик пыхтел, пытаясь унять всех разом, но ничего не выходило.

«Фрау Лиззи, он хороший, не трогайте его, он мне помог. Алекто, хватит! Хватит!», - кричал Ирвин в головах тети и дракона, но Лиззи не унималась, дракон не хотел сдаваться, но стал понемногу отступать.

«Тетя Лиззи, я его сам… Я сам его создал», - на этих мыслях буйство эмоций прекратилось. Дракон уселся напротив фрау Лиззи, женщина в исступлении отодвинулась на шаг назад и с ужасом смотрела на дымящегося ящера.

- Ирвин, я не понимаю, как это ты его создал? В нашей избе только черта и не хватало!

«Я не знаю, фрау Лиззи, он вылетел с искрами из… из меня? Я назвал его Алекто. Он должен остаться со мной, я не знаю куда девать его, но, если отпустить, кто знает каких дел он натворит в деревне или в лесу.»

- Что значит с искрами? Ирвин, что все это значит?

- Мы оставим его, тетя Лиззи? – единственные слова за вечер, произнесенные Ирвином вслух.

- Ирвин, что это за колдовство? Где ты такое вычитал? Где ты такого нахватался! Уничтожь это сейчас же!

«Я не знаю как! Ничего я нигде не хватал, я не специально, фрау Лиззи, простите меня, я не специально!», - Ирвин расплакался. Он думал о том, как себя чувствует в это время Алекто, если он почти как плоть и кровь самого Ирвина. Дракон же в это мгновение вспыхивал и мрачнел, как будто ему досадно за свое существование и на минуту Ирвину показалось, что Алекто уменьшался в своих размерах.

Лиззи зашла в дом растерянная, потом вновь вышла и пригласила Ирвина скорее войти и поговорить внутри. Мальчик поступил так, как было велено.

- Неужели ты думаешь, что мы сможем оставить это существо под крышей нашего дома? Ты должен немедленно избавиться от… от этой злостной ящерицы. А вдруг он нападет на моих детей? На крошку Берту? Ты понимаешь, насколько это опасно? Да это же черная магия!

«Я не учился черной магии! Не знаю я, как его расколдовать обратно!»

Вечер прошел также прискорбно, как и весь предшествующий ему день. Ирвин сидел у окна и ждал своего приговора, смотря в темноту, которая поглотила блеск снега на ночь. Его даже больше интересовала участь Алекто. Он к нему не привязался, но все-таки он дал имя дракону, хотел оставить маленький огонек при себе, в конце концов тот его защитил, когда другие не стали.

Все ждали прихода герра Эда, главы семьи, чтобы решить, что делать с возникшим казусом. Алекто также ждал, но на улице, Лиззи отказалась впускать его в дом, ограничив свой ответ тем, что он из огня и навряд ли замерзнет, чтобы Ирвин не беспокоился о животине из черной магии. На мальчика она смотрела с подозрением и опаской, капель любви, что она давала ранее Ирвину не было больше в ее глазах, лишь сомнения.

Когда Эд вернулся, ближе к полуночи, Ирвин сидел на кровати в комнате Эда и Лиззи, потому что тетя не разрешила ему разговаривать с остальными детьми. Мальчику не спалось, его тревожило то, что вскоре могло произойти и он настоятельно решил подслушать разговор дяди и тети с лестницы, когда придет время.

Ирвин, помимо прочего, прекрасно понимал, что герр Эдвард ему не родственники и фрау Елизавета также, но он привык их так называть, потому что Лиззи обещала заменить ему семью. Наверное, она хотела восполнить утраченное Ирвином и не причинять ему больший вред, чем его родители, поэтому была настроена к соседскому мальчику-сироте благосклонно.

Фрау Лиззи рассказала о случившемся и свои остережения мужу. Герр Эд, как и ожидалось, совершенно не был в восторге, он злился и шумел так, что даже самый младший ребенок семьи проснулся и разбудил оставшихся своим плачем. Тогда возникла долгая пауза в разговоре двух взрослых. Можно было подумать, что они мрачно переглядывались, сидя за столом кухни. Ирвин, не шумя, слушал в щелочку двери все, что происходило в другой части дома, боясь выйти к лестнице, как маленький птенец, затаившийся от хищников и ожидавший прилета своих сородичей.

- Я боюсь за наших детей, – шептала фрау Лиззи на кухне.

- А я тебя сразу предупреждал, что из этого ничего хорошего не выйдет.

— Значит мы поступим так, как ты предлагал до того, как мы его забрали к себе? Ты думаешь это справедливо по отношению к нему? Он одинок…

- В этом и дело, Лиз, он сирота, а мы не обязаны его опекать, мы даже не были друзьями с его сумасбродными родителями.

Ирвин понимал, что этот разговор ему не сулит ничего хорошего. Для него, как казалось на тот момент, оставался лишь один вариант – бежать и позаботиться о себе самому.

«Сейчас нет смысла уходить, ведь сейчас темно, ночь. С ним ничего не будут решать сию минуту, ночью люди спят», - но Ирвина преследовало неприятное волнение, будто, если он дождется утра, то будет уже поздно бежать.

Ирвин соскочил и унесся в комнату детей, максимально тихо, как это только позволяли половицы дома. Он вытащил крепкую кожаную сумку, что досталась ему со времен, к которым память его не могла вернуть. Мальчик собрал туда несколько пожитков, но фонарь, к сожалению, не нашел. В окне светилась струя огня, Алекто наблюдал за действиями мальчика. Возможно, огня от него хватит на освещение пути.

Проснувшиеся дети не понимали, что делает Ирвин, поэтому молча лежали в кровати и пытались уснуть, постоянно одергивая шерстяное одеяло ручками и ножками, свирепо смотря на обузу, что мешала уснуть. Самые старшие заподозрили что-то в попытках Ирвина уложить вещи в свою сумку, но отца семейства не звали, только исподтишка наблюдали.