Лелег

И опять долго стояли, обнявшись, и опять на берегу Днестра. У пахнущей свежими стружками крепостной стены.

– Так благодарен тебе, брат мой!

– Казак сказал, казак сделал. За тестя можешь быть спокоен, Альгис. Ой… пшепрошем, пан Ольгерд. Ведь Альгис геройски пал в битве.

– Как-то надо бы людей приучить к имени.

– Развёл панибратство. Ты для них пан ротмистр, и всё. Ну да обдумаем. Не вопрос. Для меня ты Соболь.

– Так что там дальше-то?

– Их встретили как героев. Янычары почётным караулом выстроились через весь тронувшийся умом Стамбул. Визиря помощник уж поведал, как храбро за его честь дрался Господарь Ильяш. В таких красках, что даже я покраснел от удовольствия.

– Хмель, не страшно было малого смерти предавать, мальчишка ж совсем. Жён его тоже умертвили?

– Я серьёзно возражал. Но он против янычар пошёл, резко так. Потом, конечно, в ногах валялся, просил пощады. Обещал, что корпус останется, как раньше, более того, всем прибавка к жалованию, свободы разные. Всё, что в голову пришло в тот момент, обещал. Он был обречён судьбой на закланье. Уже когда совсем сопляком на трон сел. И в зверёныша вырос, отнюдь не кроткого характера.

На причале шла аккордная работа. Одни «чайки» разгружались, другие загружались. В крепость сносили провизию, амуницию, оружие, порох, артиллерию, затейливую конскую упряжь, стройматериалы, скобяные товары, дефицитную соль. Грузили же в основном продукцию речного промысла, солёную и вяленую рыбу, балыки, осетровую и белужью икру, полезный во всех отношениях рыбий жир, сушёную мелкую рыбёшку, которую любители употребляли вместо семечек, а иногда и печки ею растапливали, могли жечь вместо свечей.

И знаменитые днестровские бабуи! Огромные черноморские бычки. Просто обожали Днестр, заплывали чуть ли не до Карпат. Неповторимый деликатес. Казачки умели приготовить, пальчики оближешь. С помидорами, обжаренным лучком, перцем. Тушили особо, пока косточки не станут хрупкими, рассыпающимися. Прообраз известного советского брэнда: «Бычки в томате».

Обрыв, на краю которого поставили входную башню, резко спадал песчано-глиняным откосом в довольно-таки широкую речную долину, испещрённую колеями. Туда-сюда сновали гружёные всевозможным добром телеги, проносились верховые, целыми ватагами бегали грузчики, мастеровые, казачки с детьми. От причала в гору выложили настоящую дорогу из плиточного камня, взятого со дна Днестра. Для неё срыли часть обрыва.

Вверху на холмах стояло множество куреней, мазанок. Целое казачье поселение. Вокруг него продолжали сооружать частокол. Собственно, это и была типичная для того времени крепость. Через каждые пятьдесят метров деревянная башня с бойницами. Между башнями посредине оборудовались сооружения в виде треугольного выпячивания наружу. Площадки их тщательно выравнивались, утрамбовывались, отсыпались песком, щебнем и выкладывалась речным плитником. На многих таких уже стояли по несколько пушек. Бастионы!

Аккордно трудились на строительстве казарм для хоругви, конюшен, загонов для скота и тому подобного. Даже ставили острог для бунтовщиков и разбойников. Работа не прекращалась и ночью.

– Что это? – Хмель указал на предлинный ров за конюшнями, чем-то наполняемый из постоянно подкатывавших телег.

– Это, брат, ценнейший строительный материал, – Альгис, вернее, пан Ольгерд, ухмыльнулся в усы. – Глину запасаем. А там, – он махнул рукой чуть правее, – под навесом, видишь?

– Солома?

– Да. Покамест сушится. Потом перетрём и ею глину прикроем таким вот слоем, – показал руками, каким. – На зиму оставим, чтоб к весне «созрела». Тут, брат, по народной науке столько всяких премудростей, хитростей и смекалок.

– Саманные кладки будете делать? – Хмель не замедлил состроить выражение глубоко разбирающегося в народных премудростях господаря, и последовавшее удивление на лице друга вызвало тёплый прилив приятных ощущений, в коих будущий гетман имел немаловажную потребность.

– Как это – саманные?

– Турецкий, я гляжу, подзабыл, да? Саман по-ихнему солома и есть. Турки тоже с глиной замешивают, потом раскладывают по деревянным формам и сушат. Получается нечто вроде большого кирпича, который, не мудрствуя лукаво, и называют, как солому, саманом. Но я бы не сказал, что кладки очень уж прочные. Пока сухие, стоят. Когда вдруг ливень или, допустим, наводнение, разбухают и разваливаются. А твои казаки чем удивят?

– Местные делают, как они говорят, лампач. Технология схожа. Долго сохнут, потому лучше весной начинать. Среди здешних казаков знатные, скажу я тебе, мастера! Секрет имеют свой, мне пока неведомый. Ни ливни, ни грозы, ни наводнения лампачу не страшны. Курени отменно прочные строят. Даже потолки из этого месива лепят на особые деревянные каркасы. Используют мудрёные щепные конструкции. Так, знаешь ли, выходит сказочно. Кабы своими глазами не видел, ни за что бы не поверил. Вековые наработки. Зимой тепло, летом прохладно.

– А как ты думал! Это же глина. Волшебный материал. Тут она должна быть превосходная.

– О да, жирная такая. Мы на неё и плитку кладём. Тоже секретный рецепт. Яйца, мука, из рыбы варим клей, туда же добавляем. Мёртво схватывает. И дома стоят, словно крепостцы. – На этот раз настал черёд выказать удивление Богдану, отчего густые красивые брови его взметнулись подобно крылам ворона, и, заметив сие обстоятельство, Олег даже зарделся от гордости, принялся объяснять с ещё большим усердием: – Глину для начала ногами надо хорошенько замесить. Мои гусарийцы не без удовольствия оголялись до самой ляжки. Всей хоругвью толкли. Устали от кочевой жизни, говорят, ноги размять захотелось. И знаешь, у кого колени болели там, или ступни, всё прошло. Лекари говорят, от глины. Она, понимаешь, ещё и целебная.

– А у нас на Украине, – Хмель тем не менее позиции сдавать не собирался, – кизяки ещё в глину добавляют.

– Да что ты говоришь! – Олег от души рассмеялся, по-доброму, как это делают самые близкие друзья, они в очередной раз обнялись, потом Олег слегка посерьёзнел, тема-то важнецкая, простодушно признался: – Здесь этого стратегического добра пока маловато. Вот скотоводство расширим, тогда и кизяками обзаведёмся. Зато в прибрежных плавнях камыша и рогоза полно. Вместо соломы. Ещё прочнее.

– Хозяйственником становишься, боярин. Молодец! Воевать только не разучись. Скоро проведают про твой Рыдванец какие-нибудь ногайцы, тут же припожалуют поживиться на дармовщинку.

– Рыдванец?

– Ну, как же, ты ведь у нас Рыдва? Али ошибаюсь?

– От кого проведал? Так меня только один человек называл, – Альгис немного смутился, поздно сообразив, что Хмель сюда именно этим человеком и послан.

– Не пугайся, мы одни. Собственно, чего ты? Всё правильно. Звать тебя боярин Рыдван, так в грамоте сказано. Сам читал. Что, не получал?

– Но где видел сию бумагу, не говори, что в Стамбуле.

– Где ж ещё-то? Там сейчас, почитай, весь тайный приказ пасётся. И наши, и поляки, и болгары, и венгры, кого только нет, – Хмель по старой привычке огляделся по сторонам, нет ли где поблизости тайного соглядатая, не подслушивает ли кто, убедившись, что никого такого нет, продолжил говорить, но голос-таки приглушил и ближе к уху Олега склонился: – На днях скороходы доставят. В двух экземплярах. Особо секретный от Алексея Михайловича, царя-батюшки, для боярина Олега Рыдвана, и от пана Сигизмунда, короля-батюшки, для ротмистра Ольгерда Смигаржевского.

– Всё-таки Смигаржевского. Это великая честь для меня, Хмель. И, пожалуй, память великая.

– Хочешь, от себя ещё выпишу. А что, я тоже не последний человек в нашем деле. Как-никак будущий гетман моей ридной нэньки. Но это, братец Олег мой Лелег, сам понимаешь, ныне глубокая тайна.

Оба замолчали на некоторое время от серьёзности высказанного. Олег вообще помрачнел, когда понял, что Хмель и про Лелега от князя, дорогого учителя, друга и отца, узнал. И который теперь так далеко, что жизни не хватит для новой встречи. Когда неожиданно над противоположным берегом Днестра показалась ярко светящаяся в лучах заката парочка черногузов, он вдруг ясно, до мелких деталей вспомнил, как высвобождал раненого аиста из коварного кустарника кизила, как храбро защищала своего суженого аистиха, как они потом втроём не без приключений добирались до Рашкова. Господи, да неужто те сейчас кружат над нами? Черногузы, будто услышав его мысли, сделали вираж в их сторону, потрещали клювами, после чего полетели куда-то в глубь молдавской территории. Может, привет передадут… ей?

– Послушай, Богдан, а ты не знаешь…

– Знаю, братик, всё знаю, – Хмельницкий нахмурил брови, на лице мелькнула тень, что сразу же приметил Альгис, сердце у него так и зашлось. – Мои люди перехватили посланца с бумагами от Порты. Ильяш вызвал в Стамбул обоих сыновей. Так ему великий визирь, мать бы его… велел.

– Сыновей?

– Ну да, одного из них будут готовить на Княжество. Следом и второго.

– А дочь? – голос у Олега, то есть Ольгерда, совсем сделался не командирский, даже задрожал, как при неврастеническом припадке. – Не томи, говори.

– Ты мужественный человек, принимай, как есть. Михаэлу, невесту твою, когда Ильяша арестовали, прямо из дворца похитили, перебив и стражу, и кое-кого из родни самого Ильяша, взявшихся за сабли. Я уже разослал своих шпионов, куда только можно. Не сегодня-завтра сведения прибудут. Но, судя по всему, к Сигизмунду отвезли. Так, по крайней мере, варшавские осведомители в Стамбул докладывали.

– Он, собака, на Михаэлу давно глаз положил. Своих мало. Кобель блудливый. Изрублю гада! – Ольгерд даже зубами заскрежетал, кулаки сжал, глаза сощурил. – Кто же похищал, может, ведаешь?

– Да… без любимой тобою татарвы не обошлось. Не всех, видать, повырезал тогда, – Богдан вдруг умолк на секунду, взгляд сделался отрешённым, как будто раздумье негласное посетило. – Ты уверен, что Хабибрасул подох?

– На колу-то? К голове пук соломы просмолённой привязали да подожгли. Подох, конечно. Почему спросил?

– Напоролись как-то на рассвете мои сорвиголовы на крупный татарский отряд. Произошло всё неожиданно, как для них, так и для моих. Мои оказались шустрее, среагировали мгновенно, дали по татарам традиционный дружный залп из мушкетов. Страшная, скажу тебе, вещь, залповая стрельба. Ну и, как полагается, дёру во все копыта. Татар-то было числом в десятеро больше. Пока то да сё, мои в сумерках растворились. Но потом в один голос твердили, что верховодил у татар не кто иной, как… Хабибрасул.

Призадумался новоиспечённый пан Ольгерд Смигаржевский. Всяких чудес на войне насмотрелся. Был случай, басурманин трое суток на колу просидел да жив остался. Потом как зверя диковинного возили повсюду, людям показывали. Любопытно, что до пленения страдал редкостным для всадника недугом – почечуем. Дык после кола хвороба напрочь ушла. Один из лекарей тогда ещё пошутил, что процедуру сию надо ввести в широкую медицинскую практику.

– Нет, не он это, – Ольгерд, прикрыв глаза, пытался просмотреть эфирный фантом Гиреева родича, эманаций, характерных для живого существа, не почувствовал. – Мёртвый, вне сомнений. Этот – кто-то другой.

– Выясним, – Хмель опять оживился, решив сменить тему. – Когда это он успел разглядеть её, Михаэлу твою?

– Сигизмунд? Успел когда-то, обносок. Наверно, в то время, как Ильяш с посольством приезжал. Михаэла наверняка с ним была. Старый осёл! Для пущего впечатления с собой дочку брал. Такую не показывать, а прятать от людских глаз надобно. Господи, дай сил!

– Не казнись, брат. Вас оберегает сам Архангел Михаил. Икону-то не потерял?

– Бог с тобой, Хмель, скажешь тоже! Мы уже и церквушку в честь него ставить начали, на берегу, подвальный этаж покрыли, там она, с другими образами, со свечами. Как зеницу ока стерегут казаки. Да и батюшка у нас такой, что…

– Отец Александр? Слышал, как же. Очень любопытная личность, по секрету скажу тебе. Не догадываешься, кто послал его сюда?

– Мелькала мысль. Чую, непростой батюшка. Но разговорить не получилось. Удивительно умеет отвести диалог, даже не начавшийся. Скрытен необыкновенно, хотя рот не закрывается ни на минуту. Шутками, прибаутками да побасенками сутки напролёт сыплет направо-налево. И что интересно, везде он. И тут, и там одновременно. Обо всём ведает, все мысли прочёл, выводы сделал. Дьячки у него, кабы не рясы с крестами, точно подумаешь, оборотни. Появляются из ниоткуда, так же незаметно исчезают.

– Ты бы знал, что творил в молодости. Тот ещё живодёр. Турок нарубил столько, что можно было бы целый город заселить. Да и шляхты столько же. Потомственный казак! В нужные руки Архангел тебя отдал. Великолепный организатор. А проповедник, в народе говорят, от Бога. Причём напрямую, из божьих уст да в маковку.

– Да я и сам знаю. Теперь-то уж точно знаю, – Олег горестно усмехнулся, опять вспомнив князя Яноша, свои раздумья вещие о том, что лишь в делах богоугодных да при верных сподвижниках души обоих будут время от времени соединяться. – Буду просить его молиться за солнышко моё. Как я сам ему, Отцу нашему небесному, поклоны бью денно и нощно. Да за близких друзей.

– Кто сейчас в Яссах господарь, дай бог памяти, Штефан Второй Томаш?

– Он, родимый. Вроде неплохой человек.

– Все неплохие. Особенно, когда с народа кровь пьют, – Хмель брезгливо передёрнул плечами. – Но да ладно, человек действительно вроде наш. Новый султан ждёт его в Стамбул скоро. Вручать право на царствование. Но имею сведения, что и Сигизмунд прислал ему требование прибыть на переговоры. Хитрый шишига. Будет агитировать в свою пользу шпионить у османов.

– Так он поедет?

– Куда ж ему деваться-то, несчастному? Постой, не хочешь ли…

– Именно! – блеснул глазами боярин Рыдван, Хмель даже прищурился. – С хоругвью да при полном параде!

Возникла пауза. Громко каркало вороньё, тучей кружившееся поодаль, за холмами. Причём туча была такая, будто гроза на подходе, даже солнце затмила. Богдан поднял голову, приставил к бровям ладонь, чтоб не слепило. Рассмеялся.

– Сейчас бомбы метать начнут. Это они дикие виноградники атакуют. Обожрались наверняка, захмелели. Ягоды нынче сладкие, перебродили уже. Надо бы нам, братик, прятаться. Что же не ведёшь в хоромы царские? Что, али не выстроил?

– Да я со своими гусарами.

– Вот те раз, боярин. Дык какой же правитель, коли дворца своего нет? Молодую жену, что ли, в казарме поселишь? Или вообще в конюшне, там почище будет, казаки ведь за конями ухаживают лучше, чем за собой. Негоже сие, негоже. Пора начинать дистанцию выстраивать. С народом, но на расстоянии. Иначе на голову сядут. Это не в поле против татар. Тут, брат, дипломатии начинаются. Политес, так сказать. Саблей махать поменьше, головой работать почаще. «Ой, чий-то кинь стоить, сывая грывонька».

Хмель пел, и глаза его блуждали за облаками. За тучей вороньей, там, в самой синеве, где виделось что-то своё, Олег того так и не разобрал. Душевно звучал голос будущего гетмана, красиво, образно. Да он талантлив безмерно! Тронуло за душу, да так, что чуть не прослезился, естественно, размышляя о своей ненаглядной Богом данной Михаэле. Но боли в сердце уже не было. Наоборот, чисто так сделалось, ясно.

– Пожалуй, ты прав. Хоругвью, прямо в логово зверя. Я казаков пришлю для сего похода, человечков этак с полтыщи. С татарвой разбираться тебе уж негоже, боярин. Хоть и чешутся, я гляжу, ладони, с сабелькой покуражиться. Ладно, дорогой, пошли, в самом деле, куда-нибудь схоронимся. А то чернилами обляпают с ног до головы. Вона, сюда уже кружат. Кишки после жардели[30] у них необыкновенно слабые.

– Неплохо было бы прямо к дворцу на «чайках», а? – Олег, всё ещё находясь в медитативном делирии, выхватывал из потока информации, что лилась довольно-таки бурно из околоземных кармических источников, самые оптимальные варианты разрешения ситуации. Чернильный вороний бомбомёт в данную минуту волновал его меньше всего.

– Хм… Идея, однако, не лишена изящества, – Богдан, сразу адекватно поймав мысль, посерьёзнел, призадумался, потом вдруг просиял лицом и даже прихлопнул себя по ляжке. – Знаю, как! Правда, ещё нет сведений, куда он Михаэлу отвезёт. Может, в Варшаву, а может, и в Краков, где вырос, где правителем его сделала тётушка, бездетная Анна, вдова короля. Муж-то помер, не оставив наследников. Но там и там дворцовые пристани вельми удобны для швартовки.

– Так и есть. И в Кракове, и в Варшаве прямо к дворцам Висла воды подносит. Михаэла, скорее всего, в Кракове. Иначе Констанция со света сведёт, – Ольгерд лихорадочно засверкал глазами, воспламенившимися от вариативных прозрений, многие из которых имели мрачный негативный окрас. – Соперниц по любовному треугольнику сановные дамочки обыкновенно приговаривают к смерти. Констанция ревнивица ещё та. Красавица из красавиц, конкуренции не потерпит. О, бедняжка моя, Михаэла, зачем не увёз тебя с собой тогда, из Ясс? Не прощу, если что, ни себя, ни всех, кто под руку попадёт!

– Да, – Хмель и сам начал играть желваками, поскольку с характерами дочерей Габсбургов знавался не понаслышке, там было, чего опасаться. – В Кракове Сигизмунда не любят, многие вообще презирают. Он ведь практически предал свой город. Хотя… из соображений государственных правильно сделал. Географически Варшава стоит гораздо выгоднее, в центре политических течений и торговых путей. Но Краков, красавец Краков – это вотчина польских королей, порождение ренессанса, там и замок в Вавеле соответствующий, невиданной роскоши.

– Да знаю, видел я его. Сигизмунд в нём жил как у Христа за пазухой. Уезжать не хотел. Краков ещё славен своим университетом. Центр европейской науки и передовой мысли. Штаб-квартира реформации. Прежний король заботился о престиже. Этот же наоборот.

– Что ты хотел, радикальный католик, иезуитами воспитывался. А иезуиты против любого процветания. Ретрограды и консерваторы. Контрреформация, короче. Бытует словцо такое.

– Он, каналья, в университете чуть ли не иезуитскую резиденцию обустроил. Учёных разогнал. Был там у него астроном, известный на весь мир, Никола Коперник, слыхал, нет?

– Что-то слышал. Он его хотел в инквизицию сдать, на костёр?

– Нет, слава богу. До того не дошло. Палки в колёса вставлял. Инквизиции-то особой в Кракове нет. Так, шайка-лейка, больше языками треплют. Не Испания. Никола всё же славы добился. Он ведь гений. Так вот за вытрэбеньки с университетом и за все антиреформы народ, наверно, и не возлюбил. Так что ты прав, вряд ли кто подумает, что Михаэлу туда, в Вавель заточит. Но, может, на это и расчёт?

– Это мы уточним в ближайшие дни, я ж говорил. Но то, что Висла и там, и в Варшаве, нам на руку. Мне всё же сдаётся, в Варшаву отвезли. Он ведь наглый. Дворец огромный, потайных комнат полно. Спрячет, жена и не прознает. Он к ней очень даже нежен.

– И это не есть хорошо в нашем случае. А если так спрячет, что никому и ведомо не будет? Может, как в Краковском замке, пещера Дракона какая-нибудь?

– На сей счёт не беспокойся, брат. Мои люди и в королевской гвардии имеются. Караульное начальство, не хухры-мухры.

– У меня знакомые среди них тоже есть. Послушай, а «чайки» смогут?

– Тоже обдумаем. У всякой реки найдутся и притоки, и протоки. А у притоков свои притоки. Мои «чайки» и по ручьям проплывут, и по болотам, – Хмель улыбнулся, очевидно, поймав какое-то остросюжетное воспоминание, помолчал с минуту, махнул рукой и, чтобы отвлечься, переменил тему. – Ты помнишь, какой была Варшава до Сигизмунда?

– Помню, конечно. Так, городишко пыльный и невзрачный, большой фольварк[31].

– Вот! А сейчас? Если б своими глазами не видел, не поверил бы. Перекроил по своему вкусу. Именно он Варшаву сделал столицей во всех отношениях. И в этом тоже суть его личности.

– Европеец, как же. Сын Швеции. Хотел и её Польшей сделать, наверно. Мать полька. Но великолепие столицы, я думаю, заслуга больше Констанции. У неё вкус отменный. Натура утончённая. К тому же умеет самодержавно сластолюбивым супругом управлять. Но, к его чести, утончённому сему правлению пан Сигизмунд не противится. Эстет.

– С размахом личность. Беда, слишком ретрограден. Иезуитская начинка. Но мы это используем. Лишь бы Михаэла продержалась. Надо будет королеве продуманную шифровку отправить, чтобы под защиту взяла девоньку. А то ведь эстет этот инстинкты свои контролирует слабо. Да не бледней ты.

Друг и вправду от последних слов Хмеля почувствовал, как земля зашаталась. Зубы скрипнули от боли душевной.

– О-о-о! Да ты, братик, совсем того, по уши. Ну да это же счастье. Правду люди говорят: человек без любви и не человек вовсе, так, пустышка. Дорого бы я отдал, чтобы вот, как ты, влюбиться в какую-нибудь паненку. Так, чтоб без памяти и до конца жизни. Дай обниму тебя, боярин. Ничего, на нашей стороне правда и справедливость. Бог нам поможет. А знаешь что, пойдём до той иконы. Поклонимся Святому Михайле, архангелу воинства небесного. К коему и я, и ты свято принадлежим.