Лелег

Тем временем собака-туча, так и не сумев полностью заглотить светило, стала переваривать самоё себя, расслаиваться, иссыхать, в конце концов, рассеялась на мелкую пыль, осевшую к горизонту тонкой сумеречной полоской. Закат воспылал в полную мощь своего красноречивого великолепия, всей палитрой необыкновенных оттенков, их изысканного сочетания, передать истинную красоту которых не в силах даже самый выдающийся, самый талантливый живописный мастер. Спас нерукотворный!

Разомлев, почувствовал, что засыпает. По старой солдатской привычке несколько раз глубоко вдохнул, где-то на полторы-две минуты задерживая воздух и максимально расслабляя мышцы. После чего позволил одной половине мозга отключиться, вторую поставил на дежурство, в караул. Закрыл глаза, сквозь веки продолжая наблюдать меняющиеся световые проекции, которые и успокаивали, и убаюкивали. Через пару часов заступит в караул другая половинка, а первая соответственно отключится. Альгис предполагал таким образом отдыхать до полуночи, после чего, налегке перекусив просяной лепёшкой с овечьей брынзой, продолжить путь.

Рядом, по правую ладонь, лежала редкая на ту пору карабела с рукоятью «орлиная голова» и загнутым книзу набалдашником, не каждый шляхтич подобной похвастается. Клинок особой иранский стали. Поговаривали, таковой на земле нет, с неба падает. Вообще-то кара-белы появились и в Молдавии, и на Балканах, видел у кого-то своих, русичей. Польская всех удобнее. Альгис ею дорожил. Уникальная сабля тоже была подарок, происхождением которого гордился особо.

В своё время служил под командой польного гетмана литовского Христофора Радзивилла по прозвищу Перун. Совсем юный был, только-только оперившийся, к нему шляхтичи относились этак снисходительно свысока. Пока не произошло нечто. Молодой панцерный казак спроворил дерзкий в глазах шляхты и самого Радзивилла подвиг. Ни много ни мало, предотвратил нападение стрельцов на польский стан. Первым бросившись против значительно превосходящего противника, внёс в ряды царского разведывательного отряда сумятицу, изрубил половину, а после, истекая кровью, чудом сумел вывезти тяжело раненого своего непосредственного командира и наставника оршанского старосту, грозного Филона Кмиту, героя громких сражений, живую легенду, красу и гордость Речи Посполитой, славного рубаку. Ко всему личного друга коронного гетмана.

Ту беззастенчивую версию безудержно в себя влюблённый Радзивилл проглотил, как голодный судак смачного карасика. Произошедшее на самом деле имело совсем иной сюжет, в завершение которого удалось избежать пленения Ивана Грозного со всем семейством. Аль-гис нагнал «достоверно» живописным докладом на ясновельможного немало страху. Появление под самым носом боеспособных дружин в кровожадные планы гетмана никак не входило. Кто такие стрельцы, русофоб Радзивилл достоверно ведал, встреча в открытом бою с царскими головорезами не сулила ничего приятного. Пришлось в срочном порядке менять стратегию. В то время, как посланные Альгисом крестьяне, которых спас от лютой смерти, сумели предупредить царскую охрану. И в тот же вечер Иоанн Васильевич покинул городишко, который наутро Радзивилл с Кмитой собирались брать стремительным приступом. Покуражиться над короной Российской империи католическим трансвеститам так и не удалось. Если бы мог пан польный гетман литовский хотя бы догадываться, за какой на самом деле героический гешефт вручил панцерному казаку Альгису Сабаляускасу драгоценное именное оружие.

Король Речи Посполитой Стефан Баторий всё пытался навредить русскому царству, то и дело напутствуя гетманов на кровавые рейды в глубь российских владений. На рубеже веков сия блажь овладела психикой Батория полностью. Он сделался одержим навязчивыми идеями, маниями и вообще иллюзорным восприятием исторической действительности, искренне веря, что все эти истероидные вылазки – панацея от ненавистного русского духа, что основное русское войско будет отвлекаться, оголять участки главной обороны, где можно было бы ударить по-настоящему.

Король предоставил Радзивиллу большие, в том числе и мобилизационные, полномочия, чем не замедлили воспользоваться секретные службы Московии, без особого труда внедряя своих агентов. Планы тайной канцелярии были затейливо проработаны и уже испытаны на практике не только в Польше. В начале семнадцатого столетия агентурная сеть покрывала страны балканского направления, Иран, даже Китай.

Турецкому султану постоянно служили верой-правдой русские, польские, молдавские, литовские бояре, всяких мастей казаки, которым по большому счёту было всё равно, на кого спину гнуть, лишь бы платили хорошо. Султан не скупился. Империя набирала обороты, становилась мощной, являя пример удачно спланированного космополитизма, предполагавшего приоритетное турецкое начало. Османы брали к себе наёмников со всего мира, прикармливали, порой даже возвеличивали до немалых масштабов, добиваясь ответной преданности, за искренностью которой строго следила соответствующая тайная стража. Служба разведки в османской империи была на высоте уже в те поры.

Именно турецкий султан прислал в знак расположения и благосклонности, а также с намёком на искренний союз против московитов, польскому королю необыкновенное новшество, саблю-карабелу с ножнами, отделанными золотом и драгоценными камнями. Польские мастера-оружейники оценили по достоинству и, пытаясь изготовить подобие, усовершенствовали рукоять. Однако, не сумев разгадать состав сплава для клинка, покупали, как и турки, в Иране, куда в те годы боле всего падало метеоритов.

Польская сабля получилась удачнее, чем экземпляр султана. Каким-то образом она попала к Радзивиллу. Может, оружейники хотели обозначиться в его глазах как гении своего дела. Гетман же довольно прохладно отреагировал, поскольку подобная уже была у короля, и его неприятно шпыняло изнутри жало ревности. При первом удобном случае легко от неё избавился, чем доставил, как мы уже знаем, большую радость своему панцерному казаку-герою.

Султан Мехмед Третий, как и его шляхетный партнёр, спал и видел поверженные русские штандарты у своих ног. Но не своими руками, с помощью кого-нибудь из европейских коллег. Речь Посполитая в этом ракурсе была наиболее податливая. Посему переназначил в стан короля в качестве своего резидента молодого литовского боярина Альгиса Сабаляускаса, которого по дарственному договору к нему в свою очередь прислал на верную службу царский думный боярин Григорий Лукьянович Бельский, он же Малюта Скуратов. И, что не лишено сюжетной изящности, командировали Альгиса по рекомендации самого Истамбул-агасы, командующего столичным гарнизоном и личной султановой гвардией.

Всякое случалось за годы ратной жизни боярина Альгиса Сабаляускаса. Русские звали его кто Олегом, кто Соболем, поляки Ольгер-дом, литовцы Альгисом, турки Альгис-пашой. В общем этимологическом контексте имена, если перевести на русский, ратные: копьё, копьеносец, всё видящий, всё понимающий. Особенно к месту прижилось от литовской фамилии прозвище Соболь: хитрый, смелый, безжалостный и породы вельми ценной.

Именно эти качества позволили молодому боярину вступить в ряды регулярной пехоты вооружённых сил Османской империи. Такие подразделения отличались уникальной подготовкой своих солдат, которых называли янычарами. Поучаствовав как новобранец в нескольких боевых эпизодах, Альгис продемонстрировал смекалку, стойкость, храбрость, что не осталось незамеченным. Вскоре командиры стали его привлекать к вылазкам посерьёзнее. В одной из таких случилось нечто, из ряда вон выходящее.

На поле боя ни с того ни с сего, ни с кем не согласовав, явил своё величество сам султан. Скорее всего, с перепоя и бессонной жаркой ночи в гареме. Пехота целиком была задействована на флангах, перемалывая пытавшихся охватить их войско поляков. Кавалерия производила таранный удар по фронту. В самом центре образовалась вакуумная зона, ни ваших, ни наших. Кто мог знать, что именно сюда, именно в тот момент, когда никого рядом, прискачет во всём своём сиянии великий кормчий турецкого народа? С пустяшной охраной из числа дворцового караула.

Альгиса, самого молодого, частенько использовали вестовым. Он как раз выполнял соответствующее поручение, летел, оглашенный, через ухабы и рытвины, пригибаясь к гриве коня, чтоб не нахватать шальных пуль, что свистели вокруг подобно жаворонкам. До вакуумной зоны оставалось метров сто, когда с фланга прорвалась в отчаянии отступающая польская хоругвь. Вернее, что от неё осталось. Янычары хорошенько поработали. Но, получается, не совсем старательно, чем не преминули воспользоваться гусарийцы, те ещё сорвиголовы. Поляки быстро сообразили насчёт султана, тупо таращившегося на их раскрашенные крылья, громко шумевшие по ветру. Дармовая практически пожива.

Однако их разделяли две с лишним сотни метров, тогда как Альгис уже был совсем рядом. Кидаться одному против крылатых гусар, будь ты хоть семи пядей во лбу, смысла не имело. Но у него в запасе хранились казачьи вытрэбеньки. Срубив на скаку сиреневый куст, рванулся к султану, принялся, как чумовой, быстро-быстро мести кустом, словно веником, подняв при этом тучу пыли, в которой вскоре они стали не видны. Бесцеремонно сорвал с весьма пропылившейся его хазретлери[10] головы тюрбан с бриллиантовой брошью, радужно сверкавшей даже в облаке пыли, напялил на себя. Поддав коню в бока шпор, дерзко вырвался из облака навстречу гусарийцам. Затем вздыбил перепуганного скакуна, дёрнул поводья в сторону, добавочно подогрел без того горячий лошадиный живот шпорами.

– Султа-а-а-н!!! – что есть мочи заорали растерянные гусарийцы, прицеливаясь в его сторону пиками, инстинктивно пускаясь галопом вслед. – Ату его, каналью!!!

Закинув за спину щит-калкан от метких польских стрел, Альгис приготовил к стрельбе свой лук. Но пока не стрелял, уводя преследователей за собой, ожидал момента, когда поляки всё же опомнятся и переведут взгляды с султанова тюрбана на его скромное одеяние рядового, даже ещё не янычара. Но те, словно ослеплённые бриллиантовыми радугами, завороженно глазели только на сановную чалму сияющего белого шёлка. Оглянувшись в очередной раз, наконец увидел, что в коварную пустоту Торричелли, где пыль уже почти осела, несутся во весь опор перепуганные вусмерть турецкие кавалеристы, лихорадочно размахивая ужасными ятаганами.

Скакун был добрый. Альгис оторвался от преследователей на полёт стрелы. Потом резко натянул поводья, развернулся. И одну за другой за считанные секунды выпустил пару десятков стрел. Не промахнулся ни разу. Но ни одного шляхтича не убил. Досталось только лошадям, бедняжкам. Но и всадникам лиха пришлось хлебнуть. Альгис начал гонять шляхту по кустам, как зайцев. Искусно орудуя саблей, порубил им крылья с раскрашенными орлиными перьями, каждого нешуточно огрел по спине клинком плашмя. В конце концов загнал в какие-то заросли, где и он и поляки стали не видны. Остановился, дал понять, чтобы убирались как можно быстрее, пока он добрый, и подался восвояси.

Турки к тому времени уцелевших поляков обратили в бегство. Янычары окружили султана плотным заградительным кольцом с такими изуверскими физиономиями, что Альгис, когда подскакал, даже немного оробел. Но у янычар отчего-то округлились глаза.

– На имперский брильянт таращатся, – пробормотал себе под нос. – Надо как-то перед повелителем расшаркаться ухищрённо, чтоб за сановный тюрбан голову не снял. А то вона, шёлк запылился как.

Соскакивая на землю, одновременно снял драгоценный убор, трепетно возложил на ладонь, прижал к груди. Прошёл сквозь янычар, протянул тюрбан, при этом опустил книзу лицо, встал на колени. Пока обдумывал, что бы такого сказать особо уважительного, султан сам сошёл с коня, махнул ближайшему начальнику, чтобы подняли Альгиса и подвели.

– Это тебя прислал московский царь нам в дар? Проси, чего душе угодно, боярин. Мы, султан Мехмед Третий, умеем быть благодарным.

– Прошу тебя, о великий, простить мне вынужденную дерзость недавнишнюю и направить на службу к доблестным твоим пехотинцам. Хочу быть янычаром. Большей чести не ведаю.

Пересекая в этот раз Буджак, практично обрядился панцерным казаком польской конницы. Помимо сабли, имелись карабин-бандолет, обычно висел перекинутым за спину, пара пистолетов в своеобразной кобуре, ещё два за поясом. Простецкий, но прочный щит калкан. Инкрустированный серебром саадак[11]. Недоступные лезвию всякого клинка наручи, отлитые из какого-то секретного сплава. Оружием умел пользоваться не просто мастерски, виртуозно. Особенно карабелой. Он её чувствовал, как продолжение руки, как будто в ней нервы его и жилы. Но и голыми конечностями Рында умел воевать не хуже монахов Шаолиня. К слову, древние боевые искусства казаков, а наш герой достиг в том совершенства, даже в чём-то превосходили буддийские.

Ещё не стемнело, вдруг неспящая половина насторожилась, поскольку чуткое, как у бобра, ухо уловило звук, похожий на бьющие по пустому деревянному корыту градины. Сперва еле уловимо, потом всё громче. Дежуривший в карауле участок мозга подал тревожный сигнал. Альгис увидел прямо над собой аистов, красивых, изящных, вещих. Обычно молчуны, вообще не имеющие голоса, аисты, когда возникала нештатная ситуация, например, настигала их любовь или вдруг опасность, начинали быстро-быстро щёлкать клювами. Удивительная птица. Любимица Валахии, Малороссии, русичей. Люди знают, аисты детей приносят. Поэтому нельзя их обижать или, что совсем уж ни в какие ворота, разорять гнёзда, которые сии необыкновенные птицы вьют на крышах или, к примеру, на столбах с прибитым сверху колесом от телеги. Быть беде.

Альгис и сам с великим, сакральным трепетом относился к аистам. Ослепительно белые, с контрастным чернением задней кромки и кончиков крыльев, длиннющими красными лапами и клювами – невероятно грациозны в полёте. Старики рассказывали, что они не просто птицы, а потомки обращённого за непослушание Лелега, вождя племени, обитавшего в пределах Балкан. В те доисторические времена Бог, отчего-то брезгливо невзлюбивший пресмыкающихся и всяких там земноводных, собрал оных до единого в огромный мешок и велел подвернувшемуся под руку Лелегу утопить гадов. Будучи исполнительным и невероятно преданным, вождь кинулся исполнять, но вдруг на полпути споткнулся, словно стукнувшись непрошибаемым лбом о своё же дубовое любопытство, осыпавшее всего его с ног до головы, словно переспевшими желудями, нестерпимым зудом и на секунду лишившее благоразумия и воли. Дёрнул Лелег за бечёвку, стягивавшую горловину мешка, дабы хоть одним глазком взглянуть. В мешке как будто ждали. Рванулись всем скопом наружу, да и рассеялись по белу свету в мановение ока.

Бог зело разгневался подобным разгильдяйством, хотел было самого Лелега вместе с племенем предать геенне огненной, но, памятуя преданность и проявленные в ратных подвигах чудеса храбрости, героизма, самопожертвования, смиловистился. Будешь моим вечным небесным посыльным, огласил он приговор и обратил неслуха в птицу. Уже покрываясь перьями, Лелег испытал вдруг такой стыд, что ярко весь покраснел. Поскольку тело уже оперилось, красными остались видны лишь клюв и ноги. Как и у всего его племени. И принялись лелеги исполнять великую миссию служения добру, миру, любви, помогать людям плодить детей. С постоянным упорством отлавливать и с хладокровожадностью поедать сбежавших от господней немилости ужей, гадюк, лягушек, ящериц. К созданию же древнегреческой цивилизации Эллады Всевышний привлёк многочисленных славяноарийских лелеговых родичей, среди которых особо выделял пеласгов с их высокоразвитой культурой, искусством, городами. Впрочем, этих пеласгов по старой привычке продолжали называть лелегами. А ещё Господь по доброте своей разрешил Лелегу периодически, хотя бы раз в столетие вновь обращаться в прежний образ – храброго, прекрасного душой и телом юноши, для чего следовало окунуться в заветное озеро где-то в Африке. Собственно, с этой целью аисты и улетают на зиму к тем таинственным полуденным озёрам. Вдруг повезёт и найдётся то, заветное. «Красивая легенда, – тогда ещё подумал наш герой. – Ты сам, наверное, Лелег, боярин Рындин мой Олег».

Аисты представляли интерес и как носители информации. Для человека, выросшего в их приятельском соседстве, поведение птицы могло рассказать о многом. Вот и сейчас пролетевшая парочка словно оповещала о надвигающейся неприятности, словно била тревогу крепкими клювами. Альгис окончательно проснулся. Привстал, осмотрелся. В степи всё ещё было светло. Впрочем, для другого кого-то считалось бы – сумерки. Его зрение привыкло к ночному бдению, он в этих якобы сумерках ориентировался не хуже, чем днём. Много ел морковки, петрушки, шпината, рыбьей печени, обожал простоквашу, брынзу. Лекари уверяли, что в них полно веществ, обостряющих ночное зрение.

Поначалу не было ничего особенного. Пролетела ещё пара черно-гузиков[12]. Также было слышно, как трещат клювами. Потом всё стихло. Начавшие было стрекотать цикады умолкли. Полная тишина. Даже в ушах зазвенело. Где-то что-то происходит, какая-то, видать, беда надвигается на аистовую родину. Ну, так и есть, вон ещё летят, целая стая.

Нешуточно встревожившись, в считанные минуты экипировался, ловко обротал коня, запрыгнул в седло. Что делать, не решил. И пока соображения выстраивались боевой хоругвью для дальнейших согласованных действий, небо от горизонта до горизонта заполонило белыми птицами, которые со стороны запада сияли в поздних закатных лучах, в то время как от востока их обдавало сумеречным пеплом, и они казались чёрными, подобно собратьям, обитающим в чащах леса, на озёрах и реках. Теперь градом обстреливалась и степь, и само небо. И хоть город-крепость Рашков находился совершенно в другой стороне, Альгис пришпорил ахалтекинца вслед за аистами. Туда, в Малую Польшу, территорию на левом берегу Днестра, куда, собственно, он и собирался после посещения тайной резиденции в Рашкове. В городе, где, по всей видимости, случилось что-то непоправимое.

– Живым было никак?

– Коли б у меня служили все такие ловкие казачки, как ты, взял бы и живым. Он, зверюга дикая, уложил троих стрельцов, далеко, как понимаешь, не отроков. Поболе тебя статью. И не сладили. Пикой, словно молнией, орудовал. Ну и пришлось. Палицей. Никита Дуболом – помнишь такого? – думал оглоушить, но слишком осерчал. Полчерепа снёс.

– Жаль. Допросить бы. Кто вообще таков? Велика ли родня? Смогут опознать, коли приведёт встретиться ненароком?

– Мы за ним давний интерес выхаживаем. Из родни никого, сирота. Лжедмитрий, когда через их город войско вёл, дюже лютовал с местными. Его, кстати, там чуть не охолонули, супостата. Так он… Короче, и родители, и вся остальная родня сгинули от сабель казаков, что за подлюкой пошли по глупости или обманом. А его, ребятёнка, с собой забрали. Он с ими и вырос, окаянный злыдень. В набегах да разбоях.

– Как попал к литовцам?

– Дык, обычное дело. Литовцы большим числом окружили тот казачий отряд, перебили всех, отрока живьём захватили. Дюже крепок статью. Понравился ихнему воеводе. При дворе содержал. Кое-чему обучил.

– Воевода не прознал ещё?

– И не прознает. Сгорел со всем семейством. Буквально час назад донесли о пожаре.

– Свидетели?

– Тоже сгорели. Кто где. Почти треть города огонь слизал.

– Так, да?

– А как ты думал, Рыдва?! Нам Русь поднимать нады-ть. Вражина прёт и прёт, прёт и прёт. Личину-то как затейливо меняет. Ты, брат, не сумлевайся. Обликом, статью вылитый он, не отличить. Ты крупнее, правда. Но вполне объяснимо, в трудах бранных окреп. Если и признает какой-нибудь глазастый, так и подумает.

– Да понял я, понял. Сын Рамуальдаса, Сабаляускас Альгис. Язык сломаешь. Литовским слабо владею.

– Он вообще на нём не говорил. Русский знал, польский немного.

– А молдавский?

– Ну, он по Малой Польше-то шастал с казаками тамошними, знавался и с гайдуками. Грабежами промышляли, рыбной ловлей. Места дикие. Степи да холмы, отроги Карпат. Да Нистру, рыбой богатый. Сама на берег выпрыгивает. Там, говорят, её просто собирают в корзины. Надо будет как-нибудь сей факт перепроверить.

– Рыба – очень хорошо, – Олег погрузился в задумчивость, было из-за чего, будущее мозолило воображение шершавым тёмным пятном, за которым предугадывались великие труды, лишения, смертельные опасности. – По всей вероятности, молдавский он должен был знать. «Фарте бине, миу драдже домнуле[13]». Так всё хорошо, что забодать хочется.

– Сие, брат Рыдва, ягнячьи нежности. У нас теперь не то в предмете. Надёжный выход на Балканы потребен, как воздух. Для этого придётся попотеть. Не одну голову сложить. Лучше бы вражью. Кстати, рыба тамошняя, если на самом деле в изобилии, решение проблемы пропитания войска. Как, например, на Дону. Или, скажем, в Сибири. Знаешь, чего тамошние казаки удумали? Реку Тобол плотиной перегораживают, выбирают рыбу, к слову, сотнями пудов, солят, вялят, когда и свежей торгуют. Опять же икру к царскому столу поставляют. Самим хватает на всю зиму.

– Плотину? Это как же?

– Хитро. Надо ехать смотреть. По рассказам не понять. Наука, брат, целая. Тобол широк, течением быстр. Народу участвует столько, что не одну хоругвь можно было б сколотить. Каждому своя задача. От каждого многое, если не всё, зависит. Потом, конечно, плотину разбирают.

– На Днестре такое же затеять хочешь?

– Там своё придумали. Может, проще, может, ещё сложнее. Но как соблазнительно, а? Они пока бесхозные, сами себе хозяева, диковатые, но будут наши. Плацдарм, как учёные германцы говорят. Да со своей рыбой. Рожь-пшеницу начнём сеять, скотину разведём. Домницы поставим, железо будем плавить. Руду, если на месте не найдём, выкупим у старателей за Каменным Поясом[14]. Пушки, ядра отливать станем.

– Послушай, княже, ну не всё же так просто. Равно, что историю переделать под себя.

– Правильно сказал, боярин! Именно, историю. И не на один век. Великая нам с тобой честь. Мы и начнём. Забудь пока имя Рыдва. И Соболя забудь. Вживайся в Сабаляускаса. Завтра поезжай в Рашков. Оттуда с обозом в Вильну. Там встретят, пристроят в услужение оршанскому старосте Филону Кмите. Будешь при нём, постарайся быстрее войти в доверие. Просись во все вылазки, походы. Прояви отвагу.

– Своих тоже убивать? Придётся ведь.

– Бывают моменты, когда высшее ознаменование праведного долга обязывает к поступкам, на первый взгляд, богопротивным. Это тяжёлая ноша. Очень, брат, тяжёлая, не каждому под силу. Но несущим её и честь великая. Не замарать эту святость – тоже одна из тяжелейших задач. Ибо человек, каких бы титанических способностей ни получил от природы, однако сам по себе слаб. Посему всегда и везде рядом будут те, кто проследит, прикроет, поможет, направит советом либо приказом, или…

– Палицей по темечку?

– Грядут тяжкие времена, брат Рыдва, Альгимантас мой Рамуальдас. Поляки имеют волчий аппетит на матушку. У нас ныне, сам знаешь, какое разорение непонятно по чьей воле, скорей, бесовской. Как разума господь лишил этих всех князей. У каждого гонора! Бояре с жиру, жадности бесятся, облик державный теряют. Вот он, враг, которого не победить ни саблей, ни пикой. Дурь отеческая, непрошибаемая. Толстопузая, грязная свиная туша. Не сдвинуть! Разве такой повинна быть Русь? Каждый норовит от казны кусок повесомей отхватить. Каждый царём себя мнит. Дикая неуправляемая стая всеядных вылюдьёв. Господи, помилуй!

– Какой тогда смысл нашей работы? Для кого животы и души надрывать?

– Какой смысл жизни вообще? Я лично под разными поляками, англосаксами, прочими там шведами не был и быть не собираюсь. Жир свинячий с бояр согнать намерен. Матушку нашу лишь красавицей писаной зрю. С непокорной гордой статью, синеглазую, единственную. Для сего ни сил, ни ума не пожалею, ни живота. А ты?

– У меня одна доля. На коня и в бой. Надо будет – зажравшихся бояр и князей этих наших, умом тронутых, в капусту пошинкую. Заодно поляков. И турок, если полезут. Как ты говоришь, и разных прочих шведов.

– Нами досконально и постоянно просчитывается ближайшее, лет на пятьдесят, когда и на целые сто, будущее. Волхвов привлекаем. А как же. Среди них есть, брат, весьма интересные экземпляры. Был один, что в деревне за погоду отвечал. Представляешь? Надобен, к примеру, дождь для урожая, уходит от людей подальше, волхвует, пока и вправду небо не потечёт. А когда колосья силу набрали, жатва подоспела, пожалте вам, вёдро.

– Слыхал. Мне ещё про такого рассказывали, будто самому батюшке Иоану Грозному точную кончину предсказал. Чем сильно разгневал государя. Волхва того на кол посадили. Так, на всякий случай.

– Однако, удивил. Молодец. Не зря тебя приметили молодцы мои.

– Знаешь, княже, а я сам волхв. Много вижу такого, что после сбывается. Порой чувствую, когда стоит в драку ввязываться, а когда лучше в сторону отойти. Знаю, откуда стрела прилетит али где тебя саблей полоснёт. Думаю, волхвов слушать надобно. Крепкие ведуны. В будущее заглядывают за просто так.

– К тому же в один голос вещают, что оно, будущее, за Россией. И ныне, и присно, и во веки веков. Учёная братия тоже старается. Им только волю дай. Исторические, говорят, процессы имеют закономерности, как в любой другой науке. Развитие общества происходит в рамках определённых канонов. Даже явление господарей, вождей, королей, воевод, всяких державных сущностей вполне предсказуемо. Важно иметь правильное представление об истинном положении дел. Постоянно и как только возможно в полном объёме. Ведун от науки, брат Рыдва, надёжнее любого волхва. Ибо совершенными мозгами владеет. Не видениями, что непонятно как снисходят, может, оттого, что мухоморы жрут, как репу. Мозгами! Это самое мощное, что природой придумано. Человеческие мозги. Они даже озарениями других людей могут руководить, если в правильном русле развиты. Историей и подавно.