Приведи меня к истине

Король вновь кивнул. С меня резко содрали и без того рваную футболку, так что мой верх остался голым. Я не чувствовала себя смущённой от того, что сейчас я до омерзения обнажена и не могу прикрыться; я знала, что сейчас будет…

– Где лагерь? – снова спрашивал он.

Неужели Кристофер ничего не рассказал им? Или, если и рассказал, зачем тогда это повторяющееся представление, которое я слышу каждый раз, когда прихожу в себя?

– Катись в пропасть, – прохрипела я.

Что-то было не так; иногда создавалось впечатление, что дело вовсе не в лагере, мятежниках или чём-то подобном. Нет, дело во мне. Каждый раз они давят на меня всё сильнее. Рассказывают о том, как убьют мою семью, как уже убили единственную подругу и друга.

Фрагменты смерти Лираши стоят перед глазами, а иногда картины того, что я увидела, проецируют мне в голову, чтобы сделать хуже. Они уничтожают эту девочку, и я даже видела смерть её родителей, но это не моё воспоминание. Нет, они показывают мне мир, обречённый на погибель, мир, где все, кого я могла бы защитить, умирают в мучениях, потому что на меня возложили ответственность, и я с этим не справилась.

Это попытки сломать мой разум, и я убеждаюсь в этом всё больше.

Главная ошибка короля – вера в то, что я считаю себя ответственной за всех остальных. Я принцесса, наследница, но не была воспитана таковой, и у меня нет полной уверенности в том, что я должна спасти королевство Элтрейс. Мне жаль людей, я хочу помочь, но чувствую ли я, что это моя вина, что кто-то сейчас умирает? Нет. Семья моего отца проиграла, он тоже так и не смог вернуть трон. Так чья же это вина? Вина правителей, которые не смогли сдержать дедушку Кристофера и позволили ему взойти на трон, а затем внедрить эксперимент повсеместно? Они позволили делать это всем людям, даже зная, как работает магия и что существует специальный ген. Они могли бы попытаться рассказать правду народу, но не пытались. Все нынешние попытки мятежников устроить переворот глупы и медленны. А мой отец не был обучен правлению и ведению войны; он лишь управляет нами, как солдатиками, в надежде, что кто-то из нас нанесёт точный удар. Он даже отправил меня сюда, несмотря на то что считал мою силу важной.

– Двадцать ударов плетью! Так, чтобы ещё месяц она не могла дышать без боли, – приказал король. Спускаясь с трона, он направился к выходу, но замедлил шаг, чтобы услышать первый удар.

– Не волнуйтесь, ваше величество, – бросила я, позволив себе последнюю язвительную каплю яда. – Я уже и не помню, как это – дышать без боли.

Я была готова принять новую порцию своей самой верной спутницы – плети.

Шрамы предательски зачесались. Чувствую, что скоро их станет больше, хотя на моей спине нет уже места для их появления.

Я услышала замах, и через секунду удар обрушился на мою спину, и из моих глаз брызнули обжигающие слёзы. Я не закричала лишь потому, что уже начинала терять сознание от прошлых ран, которые не успели зажить и вновь стали открытыми.

Вот бы скорее уснуть…

– Когда-нибудь ты сломаешься. Все ломаются рано или поздно, нужно лишь подождать, – улыбка короля была сравнима с пощёчиной.

Он развернулся на каблуках и хлопнул дверью.

Последовал второй удар. Горячая кровь потекла по моей спине, а я всё ещё прикусывала губы до изнеможения. Третий удар. Четвёртый. Пятый. Удар за ударом, и мир кружился всё сильнее, а боль становилась невыносимой. Двенадцатый удар, и я не выдержала. Мир со всех сторон начала накрывать тьма. У меня возникло ощущение, что даже стены оплакивали меня цветом своих серых красок.

Одарённые сильны телом, но не бессмертны. Я знала, что наши тела способны вынести подобную боль, но, к сожалению, не перестают её чувствовать.

Мир был тёмным. Я ничего не видела, лишь знала, что меня тянут по полу за руки. Снова открылась клетка, и моё тело выбросили прямо в грязь, в остатки вчерашней рвоты, которую так и не убрали.

Клетку не спешили закрывать. Послышался лёгкий свист, и в меня резкой струёй полилась чуть тёплая вода с травами локодорола*, которые обжигают, ослабляют, но действуют на раны обезболивающе. Она смывала грязь и кровь с тела и пола. Вода била так, что я хотела умереть прямо сейчас.

Шрамы давали о себе знать: я не могла перевернуться, поэтому жидкость попадала только на раны, и я плакала, изнывая от ощущения, будто под кожу засыпали соль.

Всё закончилось. В клетку зашёл охранник, вытер тело полотенцем, намазал мои шрамы мазью, от которой пахло так, что невозможно было разлепить глаза. Мне дали чистую серую футболку и штаны свободного покроя, но я не смогу переодеться. Ни сегодня, ни завтра… Я ещё долго не смогу встать.

Дышать больно, двигаться невозможно. Я лежу пластом и царапаю ногтем пол. Я не думала, что будет так тяжело, не предполагала, что со мной сделают такое.

А чего я ожидала? Я ждала, что принц придёт, чтобы воспользоваться моим даром, но ни разу не видела его всё это время. Я ждала, что меня кинут в клетку и будут морить голодом, как и всех остальных, но нет. Кормят меня нечасто, но достаточно нормально, меня моют, дают чистую одежду, но и бьют с такой силой, что жизнь уходит из-под ног.

Я не видела себя в зеркале уже очень давно. Интересно, на кого я стала похожа. Что с моим телом? Я не помню, когда в последний раз могла сама стоять на ногах без поддержки. Моя плоть умирает быстрее, чем мозг.

Иногда мне кажется, что никто не придёт за мной, никто не попытается меня спасти. Я умру здесь одна – избитая и никому не нужная. Здесь я начинаю мечтать о смерти каждую секунду, боюсь наступления дня, забиваюсь в угол от любого звука.

В груди комом горчила беспомощность. Тянуло сдаться, раскрыть все карты, сломаться, как тот ребёнок, который боится и не знает, что делать дальше.

– Но ведь я не хочу умирать, – прошептав эти слова, от страха из моих глаз потекли слёзы.

Чьи-то горячие руки погладили меня по голове. Запах. Такой знакомый: свежая выпечка, утреннее солнце и костёр. Совсем не похожие на ароматы тюрьмы.

– Всё хорошо, слышишь? Я рядом, – голос Кайла звучал почти у самого уха, так тихо, что я решила, будто это галлюцинация.

Я слегка вздрогнула, но не посмотрела в его сторону. На моей клетке было несколько камер. Я знала, что сейчас он невидим, но лучше не рисковать.

– Ничего не говори, не произноси моё имя, – попросил он, и я знала, что любой неправильный звук выдаст нас. – Прости, что так долго не приходил, прости, что оставил тебя одну.

Из последних сил я опустилась лицом в пол, чтобы не было видно, как шевелятся мои губы, и чтобы они не решили проверить, говорю ли я сама с собой или с кем-то другим. Я делала вид, что уснула.

Прослушки не было, и я знала это точно. Что ещё раз доказывало, что им не так важны мои знания, как желание разрушить моё тело.

Однажды ночью, я прошептала в темноту, что готова всё рассказать, всех сдать… Но никто не пришёл. Наутро было так же тихо. Это дало мне шанс тысячу раз всё переосмыслить и мысленно влепить себе пощёчину за ту минуту слабости.

– Я не в порядке, но тебе здесь оставаться нельзя, – прошептала я, надеясь, что он слышит.

Его тёплая ладонь коснулась моих волос. Раздался всхлип. Такой чувствительный и ранимый Кайл вызывал тепло в груди, потому что давно никто не беспокоился обо мне, не проявлял ни грамма доброты.

– Мэлгарб поможет, он ищет способ спасти тебя и убить Кристофера. Обещаю, что мы убьём его, – нервно выдохнул Кайл. – Он слишком о многом солгал.

– Чертежи?

У меня была хоть какая-то надежда, что гениальное оружие, которое мы должны были выкрасть, уже создано.

– Они фальшивка, никакого оружия не существует.

Я громко втянула воздух и сдержала попытку истерически рассмеяться, потому что знала, что так будет лишь больнее.

Мы так старались, шли сюда, а в итоге проиграли: потеряли участницу команды, подругу… Чертежи оказались ложью… Принц обманул нас во всём, и я уверена, что он просто заманил меня сюда таким способом.

Но зачем столько сложностей? Когда я ещё была слаба, он мог просто закинуть моё тело на плечо и притащить к отцу. Видя силу принца в лесу, я не сомневаюсь, что он в любом случае победил бы меня. К чему было позволять было идти в лагерь, обретать семью и друзей? Влюблять в себя? Зачем такие повороты?

Видя меня такой, Кайл прошептал:

– Я хочу попытаться вытащить тебя.

Мы оба понимали, что это невозможно, и играли в игру: «Убеди меня, что у нас есть хоть один шанс».

– Ты не можешь, – моё сердце почти остановилось от того, что я сама это сказала.

Я не могла бежать – обессиленная до дрожи. И если он попытается поднять меня, я закричу. К тому же на моём пальце было что-то вроде обручального кольца, издающего лёгкий, предательский писк всякий раз, когда я приближаюсь к решётке.

– Мне плевать, ты не должна отдуваться за всех нас. Я не хочу, чтобы ты терпела эту боль.

– Нас обоих убьют.

– Умереть за тебя – неплохая идея.

Кайл сел рядом и крепко сжал мою руку. Когда мы стали такими близкими друзьями? Когда появилась эта глубокая связь, будто мы всегда были одной семьёй?

– Я убью их всех, обещаю, – прошептал он.

Это было не просто обещание, но и клятва. Среди крови и грязи он обогревал меня своим телом, лёжа рядом, не обращая внимания на обстановку. Я упивалась этой близостью, его запахом, пытаясь перенести свои мысли за пределы дворца, спрятаться в лесу у обрыва с людьми, которых люблю.

– Оставь мне Кристофера.

Я представляла, как беру принца за голову и бью его об этот кафельный пол в комнате пыток. Как ломаю ему палец за пальцем, ломаю ноги и руки, и всё это время он кричит, умоляет прекратить.

Тюрьма делает меня жестокой.

– Я всё равно хочу попытаться спасти тебя.

– Не давай мне надежду. Я не могу шевелиться, не могу убежать. Тебе бы теперь самому выбраться отсюда.

Дальше мы сидели с Кайлом в тишине, прощались, не зная, что сказать. Например: «Надеюсь, увидимся, если тебя не убьют!» – Как глупо.

– Скажи маме, что я люблю её, и не говори никому, в каком я состоянии, – попросила я. – Скажи, что они пытались узнать о местонахождении лагеря, но не пытались причинить мне боль, лишь просили перейти на их сторону.

Что я такое говорю? Разве я не всегда защищала лишь себя? Брось всех, чтобы спастись самой… Где та девушка?

– Зачем мне врать? Да и никто не поверит…

– Сделай так, чтобы поверили, потому что в противном случае Дарен ворвётся сюда один и погубит себя, а мама не выдержит, узнав о моём состоянии.

Семья друга в безопасности, и теперь ему нечего терять; не нужно его провоцировать.

– Как ты можешь просить меня о таком? Тогда скажи им, где лагерь. Лагерь перенесли сразу же, ведь о нём знал принц, так что назови им старое место.

– Не думаю, что это решит проблему… Они желают, чтобы я сдалась, а если я сдамся, то они сломают меня.

Губы Кайла коснулись моей щеки, по которой текли слёзы. Я слышала, как он осторожно встал. Теперь ему пришлось стремительно бежать, ведь он едва заметил, как охранник открыл клетку и вошёл внутрь, иначе ему пришлось бы ждать, когда решётку сдвинут снова. Кайл успел уйти, и его присутствие здесь больше не ощущалось. Дверь оставалась открытой, а охранник продолжал стоять на месте.

Чего мы ждём?

Сюда направлялся король.

– Как ты? – спросил правитель. – Времени прошло немного, но мы решили: если ты не расскажешь нам всё, что нужно, – тебя казнят. Маленькое, бесполезное создание. Если не хочешь подчиниться, тебя проще уничтожить. Чтобы не досталась другим.

– Почему ваш сын не скажет об этом? – съязвила я, за что получила звонкую пощёчину от охранника.

– Какая самоотверженность! – смех короля наполнил тюрьму. – Несите её в комнату! – приказал он охране.

* * *

Меня так и не казнили, и каждый новый день в тёмной камере казался мне неизменным продолжением предыдущего. Дни сливались в одну бесформенную массу отвратительных моментов жизни, где каждое мгновение было пронизано мучениями, а дыхание напоминало о том, что между мной и полной бездной отчаяния лишь тонкая грань, и она безумна. Все счастливые моменты прошлого вытекли через кровь, через шрамы. Я окончательно забыла, сколько времени прошло с тех пор, как меня вырвали из привычной жизни, лишили свободы, семьи, друзей, а теперь забрали последнее – желание сопротивляться. Мне казалось, что сменились и годы, а я оставалась здесь – в этом холодном, убогом месте, где стены напоминали, что живым отсюда никто давно не выходил.

Мои дни начинались и заканчивались одинаково: глухие шаги стражей за дверью, скрип клетки, запах гнили. В каждый такой момент меня переполнял страх. Я знала, что впереди вновь будут пытки.

Плеть. Плеть. Плеть. Удар. Удар. Удар.

Я не могла отвлечься от реальности, которая ставила меня на колени и унижала. Воля уже была сломлена, как стеклянная ваза для маминых любимых розовых пионов, разбившаяся о твёрдый пол.

Я долго настаивала на своем и не выдавала лагерь, людей отца. Сначала мой протест был силён. Мне не хотелось утрачивать себя, свои мысли, потому что знала: прежней мне уже не стать.

Каждый раз, когда они пытались вырвать из меня признание или информацию, я закусывала губу до крови и смотрела им в глаза с презрением. Я клялась себе, что молчание – моя единственная защита. Но чем дольше длились страдания, тем слабее становилось моё сопротивление, угасало и презрение. Оно превращалось в запуганного маленького зверька, запертого в клетке с хищником.

Всё, что осталось от моего тела, – это тень, крупица той девочки-подростка, что думала, будто мир сошёл с ума, но тогда я ещё не знала, что такое безумие. Я понимала, что борьба больше не имеет значения, и каждое новое утро встречала с всё меньшим энтузиазмом.

Я помнила, что когда-то солнце светило алым, и я желала увидеть его истинный свет; но теперь мне хотелось вернуться в прошлое, когда я боялась экспериментов, ссорилась с отцом и матерью и бегала по лесу с Дареном. Это воспоминание давало мне силы.

Но и эти силы иссякли. Моя плоть больше не могла выдержать ни боли, ни страха, и я поняла, что сдалась. Всё. Я больше не хотела, больше не могла. В тот миг, когда я это осознала, меня окутал холодный покой, словно одеяло. Я больше не чувствовала себя одарённой, избранной; не ощущала себя жертвой. Нет, я признала, что всегда ею была. Когда всё внутри меня оборвалось, я приняла своё поражение как истинное освобождение. Я сдалась не потому, что не могла больше сражаться, а потому, что больше не хотела этого делать, и сделав шаг в тень, сама тьма приняла меня в свои объятия.

– Назови имена каждого из своей команды, скажи, где лагерь и какие секреты таит твой отец.

– Я скажу вам всё, – вымученно произнесла я, ослабленная и отрекшаяся от себя.

– Хорошо, видишь, ты можешь быть хорошей девочкой.

Он больше ничего не спросил, молчал, и это доказало, что им не была нужна информация. Охранник в очередной раз вынес меня из клетки. Сначала я решила, что он понесёт меня обратно на пытки. Но я не оказывала сопротивления, позволяя судьбе унести меня, куда она пожелает.

– Никто и не собирается тебя бить, – убедил король, и его ладонь коснулась холодной кожи моего лица.

Я даже не вздрогнула, будто всё вокруг уже не ощущалось так, как раньше.

Меня усадили на кресло. Это было то же самое кресло, что и во время эксперимента. Мои руки и ноги приковали, спина болела, но я просто хотела уснуть.

В комнату вошёл учёный. Он подошёл ко мне, достал шприц из своего халата и, прежде чем сделать укол, протёр мою шею спиртом. Затем ввёл иглу, инъецируя фиолетовую жидкость.

Мне было всё равно, что это и зачем. Комната погрузилась в странный танец. Я видела яркие огни, кружащиеся стены, а затем всё начало постепенно темнеть. Мир вокруг ускользал, и это приносило удовольствие. Я ощущала, как тело становится тяжёлым, а разум расплывается в бесконечности. Каждое движение и слово стало далёким и незначительным.

Наконец пора спать.

Локодорол – синяя трава, растущая в королевстве Элтрейс ближе к северу. Ученые сделали из неё лекарственный препарат, который убирает микробы и способствует заживлению повреждений. (Из могилы не поднимет, но небольшие порезы от меча или пули, задевшей кожу, уберет).