Лепестки Ветириоса: Смерть тебя любит

Даже спустя много лет я слышала крики смертных, ощущала дрожь их сердец. Я не была наполнена гневом и яростью. Во мне всегда оставалось слишком много человеческого. И чем больше времени я проводила рядом с людьми, тем отчётливее это чувствовала. Их воля и сила питали меня, а победы всегда возрождали ту мощь, что не снилась другим богам.

– А имя у тебя есть? – спросила я, разглядывая существо, в чьих глазах отражалась та самая пустота, в которой моё тело находилось еще пару минут назад, угасая как ритуальный костер к утру.

Мужчина выглядел так, будто был оттуда. Будто сам – часть той тишины или её создатель.

– Басморт, – отозвался он.

– А я – Сэриия.

Он снова улыбнулся. Медленно и нежно. Это совсем не подходило для его холодного, отчужденного образа.

– Я знаю. Ты же понимаешь, я бы не стал возвращать к жизни кого-то, чьё имя и существование не имеют для меня никакой ценности, милая хига?

Не придавая значения тому, как он назвал меня, я держалась за единственную мысль, которая проникала в сознание острыми медвежьими когтями, заставляя переживать лишь за одно живое существо, важнее меня самой.

– Но… разве не Таолорис просил тебя сделать это? – мой голос дрожал. – Что он отдал тебе, богу смерти, за моё возвращение?

Его не было рядом, но где-то внутри, в венах, в глубине дыхания я всё ещё ощущала сердце супруга. Оно билось… Но не была ли это чья-то жестокая насмешка, заставляющая верить, что возлюбленный где-то на земле?

Мужчина продолжал молчать, позволяя мне сконцентрироваться на своих ощущениях, привыкнуть к реальности и самой разобраться, что небьющееся сердце выдумывает, а что является истиной.

Ко мне приходили самые худшие мысли… А если он… отдал свою жизнь? Если прямо сейчас, где-то вдали он трескается изнутри, как храм, чьи стены навсегда покинули молитвы? Мы поклялись друг другу в любви, той, что сильнее смерти, той, что выжжена в душах. Клятва, произнесённая в день нашей свадьбы, сплела наши сердца, объединила их в одно целое. Было ли ему больно, когда я умерла? Я даже не хочу знать. Не хочу представить тот миг, когда Таолорис остался один. Но если бы он умер… я бы подняла каждый камень, перевернула землю и небо. Я бы заставила само солнце искать его душу в каждом уголке вселенной.

Мы умеем любить так же, как люди, а может, и сильнее. Но боги рождаются не только от света и не от плотской воли, а из разломов человеческой нужды.

Мы возникаем в миг, когда боль достигает предела, когда мольба ревёт сквозь гром. Каждое наше появление – это трещина в истории мира. Иногда вырастаем из тишины, как отблеск давно угасшей звезды. Из шёпота леса, из первобытного страха или острого желания, из самого зова природы. Нас так много, что уже и не сосчитать.

В самом начале мы похожи на детей, диких, потерянных, ослеплённых светом собственного существования. Мы не знаем границ, потому что нас не учили жить, не указали путь. Но со временем, с веками, мы учимся понимать не только мир, но и себя в нём.

Я – одна из таких.

Я родилась тогда, когда человек впервые поднял руку на брата. Из-за гнили, что начала прорастать в голоде, в зависти, в борьбе за плоть и землю, за женщин и детей, за себя самого. Когда их руки окрасились кровью, моё дыхание обрело форму. С тех пор я питаюсь не поклонением, а желанием сражаться, победой в самых сложных войнах. Сама битва кормит меня, делая сильнее.

Люди шепчут моё имя в страхе, просят остановиться. И в отличие от прочих богов, ко мне не забывают дорогу. Даже умирая, они всё ещё смотрят в сторону Богини Войны.

Мир, в котором я пребываю, не поддаётся измерениям. Моё зрение не ограничено формами: я вижу осколки в намерениях, слышу тяжесть выбора, ощущаю вес несправедливости, прежде чем она упадёт на плечи слабых. Стояла за спинами королей, судей и убийц. Была почти в каждой войне на стороне и победивших и проигравших. Исход битвы не всегда предрешала я, позволяя людям делать то, чего они хотят. Но стоило им переборщить, взять больше положенного, как тут же приходилось вернуть чашу весов на свое место. Мой гнев не шумен. Он не требует слов. Он приходит точно и без пощады. Моя сила не в разрушении, а в уравнивании. Я наказываю тех, кто ставит себя выше закона, не написанного людьми.

Я знаю, какими бывают люди. Противоречивыми, непостоянными, часто жестокими. Но именно это и роднит их с богами.

Штормволл был рождён раньше меня. Он возник с первой молнией, со вспышкой света, пронзившей небо. Бог был чистым порождением природы. Так же появился и Буревол – из первой бури, из чистого урагана. Они неотделимы: один призывает другого.

Аривира была иной. Её породили женщины, их одержимость красотой и молодостью. Она стала образом, в который они вкладывали своё желание быть замеченными. Её сила держится на их вере и жертвах. Она не сила природы, а отражение людской потребности быть идеальными. Женщины приносили ей жертвы, чтобы сохранить молодость и красоту.

Дженсания, Рождённая из желания продолжения рода. Её сила растёт с каждым, кто появляется на свет. Пока в людях есть воля жить и плодиться, она существует. Она не требует поклонения, её подпитывает сам факт рождения.

Ещё у нас есть сестра Майодия, богиня, рожденная с желанием, чтобы люди отдохнули и провели хотя бы день в спокойствии, без кровопролитий и спешки куда-либо. Когда раньше смертные решали прекратить свои дела, они молились ей, чтобы отдых прошёл гладко и без лишних бед. Она не участвовала в моём убийстве; я видела её, но свою руку она не занесла, как и брат Корнан, бог дружбы, партнёрства и желание любить друг друга. Ему молились, чтобы он благословил людской брак, создал успешный союз.

Мы не связаны кровью. Семьёй нас сделал только выбор, когда мы объединились, дали себе общее имя. Штормволл назначил нас главными. Он вознёс нас на небо, а всех, кто не вписывался в его замысел, изгнал. Те, кто пытались сопротивляться, были уничтожены мной. Я исполняла приказы, полагая, что он знает, что делает.

Он управлял мной, как куклой. Тянул за каждую нить. Но когда я обрела собственную волю и начала задавать вопросы – он стал отстраняться. Он зашил мне веки отгораживая от небесных дел. Никто и не мог подумать, что я решусь предать своих братьев и сестёр, но Таолорис открыл своей глупой супруге глаза, напомнив, как другие страдают и как страдает он, будучи маленьким богом на посылках моей семьи. Он порождение людских страстей и сплетен, поэтому слышит чужой шёпот и следит за происходящим вокруг. Он докладывает остальным о том, как часто люди вспоминают богов, как часто преподносят им дары и, когда начинают забывать нас.

– На самом деле, я пробудил тебя по собственной воле, – сказал он. – Но ты увидишь его. Я позабочусь об этом.

– Хорошо, – ответила я.

Только это и имело значение. Всё остальное – лишний звук.

Люди любят говорить, будто боги существа высших стремлений, отрекшиеся от желаний и плотских привязанностей. Что мы живём среди звёзд, не ведая страсти. Это ложь. На деле, всё, что мы обычно делаем, это думаем о себе.

– Найдя остатки твоих костей, – продолжал он, – я вплёл в них энергию, ища твою душу в пустоте. Твоё тело росло, словно дерево, ветка за веткой, слой за слоем. На это ушло много лет. А потом ты наконец открыла глаза. Но живой ты до конца не стала. Я поднимал из земли трупы и прежде, но энергию жизни вернул впервые. Обычно это – просто куклы без воли и сознания. Сейчас всё иначе. Только твоё сердце и лёгкие ещё не работают.

Он подвёл ко мне коня, протянул руку в кожаной перчатке до локтя. В его жесте не было ни показной вежливости, ни торопливости. Он знал, чего это возвращение стоило – и мне, и ему.

Он не допустил ни одной ошибки. Иначе я бы осталась по ту сторону. Он собрал меня из праха. И я уверена, это невозможно повторить. То, что я здесь, – не случайность. Бог смерти пошёл на большой риск, а это значит, что ему очень нужна моя помощь.

– Я справлюсь, – сказала я, и в этом ответе не было показной гордости – только искренняя радость вновь чувствовать, как тело подчиняется воле, как работают суставы, как тянутся мышцы.

Вскочив в седло, я провела рукой по густой, чёрной гриве. Конь был живым существом, а не порождением магии, и потому его дыхание казалось особенно приятным.

– Ты спала шестьсот лет, – сказал Басморт.

Голос прозвучал буднично, будто речь шла не о времени, которое способно разрушать империи.

– Ты хотел сказать, что я была мертва, – поправила я. – Боги не спят. Мы или есть, или нас нет.

– Не хотел каждый раз напоминать, что ты была мертва, довольно трагичный опыт.

– А я не из тех, кто забывает, что побывал по ту сторону. Этот опыт только напомнил, почему жизнь стоит того, чтобы за неё держаться.

– Неожиданная философия для богини войны.

– Сказал бог смерти, который предпочёл вернуть жизнь, а не отнять.

Его низкий смех сотряс поляну, усеянную ветириосами* вокруг нас.

– К сожалению, чтобы вернуть тебя, мне всё-таки пришлось убить, – устало выдохнул он, хотя боги редко испытывают усталость, они только теряют свою магическую силу, требуя некоторого времени для восстановления.

– Я убил бога лести. Найти его оказалось сложнее, чем лишить жизни.

Несомненно…

– Меня это не смущает, – взгляд мой скользнул по горизонту. – Всё-таки, я рада, что вновь жива.

– Почти жива, – уточнил Басморт без особого нажима, словно просто фиксируя факт.

– Это можно исправить? Возможно ли… заставить сердце снова биться?

Мы ехали медленно, почти неслышно, и разговор напоминал старую беседу, которую мы будто когда-то уже начинали – не раз. Открытость между нами казалась странной. Не так я представляла себе бога смерти. Совсем не так.

– Чтобы воскресить тебя, мне пришлось убить одного из нас, – повторяясь ответил мужчина. – Даже тогда энергии едва хватило. Твоё тело откликнулось, но сердце осталось в тени.

Он замолчал на миг, будто прислушивался к тому, как копыта его коня касаются земли.

– Но в твоём случае есть шанс. У тебя есть супруг. Связь между вами не была разорвана. Если вы встретитесь, и ваша нить укрепится, если вы оба узнаете друг друга – сердце может пробудиться.

– Это не убьёт его?

– Нет. Связь между богами, вступившими в союз, – нечто иное. Мы не знаем её границ, и потому – мы на неё опираемся.

– Ты знаешь, где Таолорис? – спросила я, и голос мой, пусть едва слышно, но дрогнул.

– Знаю, – ответил он. – Мои люди донесли мне, где он сейчас. Я сам никогда его не видел. Его двор окружён живыми, их слишком много. Моё присутствие… несовместимо с жизнью.

– Даже с животными?

Он кивнул и взгляд его скользнул к лошади.

– Даже животных, – произнёс он без сожаления, как говорит тот, кто давно научился принимать неизбежное. – Вот почему я ношу перчатки. – Басморт поднял руку, и кожа туго натянулась на пальцах. – Это не защита для меня. Это отсрочка для них.

Чёрная рубашка облегает тело, застёгнутая до самого горла, а брюки затянуты в высокие сапоги. Кожа перчаток гладка и темна, они тянутся почти до локтей словно броня, оберегающая от прикосновений. Лишь лицо остаётся открытым – уязвимая деталь в этой броне. Но даже оно, вероятно, обычно скрыто тенью капюшона. Сквозь мрак проступают только голубые глаза.

– А богов?

– Только слабых. Сильные… они чувствуют меня. Рядом со мной им становится пусто, как если бы из мира вычерпали всё тёплое, живое и светлое.

– Странно. Я ничего не чувствую, – произнесла я, отрешённо протягивая руку. Лошадь вскинулась вбок, и мир на миг пошатнулся, будто напоминая, что он ещё подо мной.

– Ты уже была за гранью. На тебя это не действует. Но не испытывай судьбу. Ты теперь… не отсюда.

– Богиня войны вне мира… – усмехнулась я. – Уже звучит, будто начальная строка баллады

– Поверь, твоя история давно вышла за пределы песен. – Его голос стал почти шёпотом, будто слова не предназначались воздуху. – Шесть столетий. Люди произносят твоё имя – с благоговением, со страхом. Они помнят, почему ты ушла и как отчаянно билась за их жизни. Слагают о тебе истории.

Да, это правда.

Но тогда… я не верила, что умру. Даже когда я прыгнула в самую гущу, где воздух звенел, как натянутая тетива, и земля дрожала от ярости богов. Мне казалось, самое страшное, что они могут сделать, – это запереть меня. Залить каменные стены небес энергией, вытравить моё имя из людской памяти и ждать, пока я рассыплюсь в одиночестве. Но я ошиблась. Штормволл всё же решил поквитаться с той, кто ослушалась. Он, в чьём голосе я слышала гром, но не гнев, а защиту. Он мог кричать, бить, крушить всё вокруг, но я думала, что его руки не поднимутся на ту, кого он называл семьёй.

Предательство, пришедшее не от врага, а от того, с кем делила бессмертие. От того, кто знал мою суть – и всё же отверг.

– Что за истории? – наконец прошептала я.

Смерть поднял взгляд.

– Легенды. Шепот на порогах храмов. О богине войны, что ослушалась воли своих, чтобы сразиться с чудовищами, вышедшими из-под контроля. О той, кто не ждала триумфа – лишь мира, пусть и выкупленного собственной плотью. Люди верят, что ты пала с оружием в руке. Что сражалась не за славу, а чтобы никто больше не погиб под именем богов. Они молились за твой покой в мире душ.

– Там пустота, нет никого мира для душ богов.

– Дорогая, я знаю, – ответил бог смерти. – Все души уходят в пустоту, людские тоже, только отдельно. Каждая смерть проходит через меня.

– И как часто?

– Каждую секунду кто-то умирает, поэтому я уже перестал замечать чужие души, ищущие путь в пустоту.

– Если бы они знали куда идут, то вряд ли бы искали вход.

– У них нет выбора, ни у кого из нас нет такого выбора. Даже боги по-своему смертны, ты уж точно знаешь это.

Я печально улыбнулась.

Моя лошадь шагала следом за Богом Смерти. Басморт не оборачивался, и ему не нужно было. Молчание между нами было не тревожным; оно было покоем перед тем, что внутри меня уже начинало шевелиться нечто темное и угнетающее. Мои мысли бродили в том же мире, из которого я вышла: в бесконечной тьме, лишенной направления и голоса. Пространство, где время не умирало, а просто отсутствовало, как и всё прочее. Ни шага, ни дыхания, ни звука. Я была заключена в оболочку, которую не могла ни разрушить, ни ощутить. Это была клетка, где даже страдание было бы утешением, но не было и его. Каждое воспоминание об этой пустоте заставляло меня волноваться. Противные мысли возвращались, как густой, вязкий туман, скользя по коже, проникая под кости.

То место нельзя сравнить с тем, которое представляют люди, думая о покое. В нём не было ни ярости, ни карающего пламени, ни мягких облаков: только вечная, равнодушная пустота. И всё, чего жаждала тогда моя душа – вовсе не света или спасения, а лишь какого-то знака: хоть боли, хоть крика. Хоть искры, которая докажет: я ещё есть и не исчезла где-то в небытие.

Теперь, вернувшись, неважно как, неважно зачем, я держусь за каждое мгновение. Я благодарна за слёзы, за боль в мышцах, за громкий смех. Благодарна за жар солнца, за землю под ногтями.

Потому что здесь я могу быть. Пусть и не той, кем была прежде.

– Приехали, – сказал бог смерти и я подняла голову.

Ветириос – это черный цветок с десятью сердцевидными лепестками, который часто кладут на могилы.