Лепестки Ветириоса: Смерть тебя любит
- -
- 100%
- +
Я была голодна. Слишком долго не знала насыщения битвой, где сражаюсь сама. Магия заполнила тело до краёв, наконец дав ощутить себя живее всех живых.
Внезапно зверь издал последний рёв. Его могучее тело дрогнуло – и рухнуло наземь. Бездыханные трупы отлипли от шкуры.
Басморт надел перчатки. Склонился в немом поклоне.
– Сражаться рядом с тобой – словно танцевать на гробах врагов.
Его пальцы коснулись моей ладони сквозь ткань перчатки. Губы скользнули по окровавленному рукаву блузы.
Нежный поцелуй смерти.
– Я благодарна, что не билась в одиночку.
Сколько себя помню – все битвы я прошла одна. Мне не помогала моя семья, не помогал и супруг. Таолорис не был тем, кто вступал в бой. Он избегал всего, что может закончиться чьей-либо кровью. Он добр и находил способ уладить конфликт с помощью диалога или сладкой лжи. Супруг умело общается и с богами, и с людьми. Среди всех, кого я знала, мой возлюбленный был единственным, кто ни с кем не спорил и не ругался.
Мы разные, но именно этим он меня и восхищал.
– Убили моего питомца, – вздохнул появившийся позади нас бог тьмы.
Его синие волосы, зачёсанные назад, сияли в лунном свете. Взмахом руки он растворил останки стража – и из мёртвой плоти возник медвежонок. Крошечная копия поверженного великана. Он едва доставал мне до пояса. Существо побежало к хозяину и легло у его ног.
– Не волнуйся, – проговорил тьма, – скоро ты вновь вырастешь и сможешь перекусить парой путников.
– Как мило! – закатив глаза, я вытерла окровавленный меч о край своих одеяний и шагнула к богу.
– Тише… – его шёпот обвил мою шею серебряной нитью. – Где твои манеры? – Бог подошёл ко мне, внимательно всматриваясь и улыбаясь.
Высокий мужчина; в его иссиня-чёрных глазах отражались звёзды. Он был частью ночного неба. Но изо лба торчали два серебряных рога – знак связи с миром тьмы. Если присмотреться, у края глаза сверкала вечная слеза. Плащ, сотканный из поглощённого света, струился за ним. А родинки на коже сливались в созвездия, мерцая белым сиянием.
На своей территории этот мужчина сменил истинное обличье, которое лишь издали напоминало человеческое. Теперь его огромные, сильные руки вместо родинок покрылись чёрными татуировками. Длинные синие волосы хлынули рекой по плечам. По траве простиралась чёрная шуба, лишь чуть прикрывавшая оголённый торс, но не способная скрыть идеально сложенные мышцы.
– У меня не так много времени на манеры. Хочу поскорее с тобой разобраться.
– Я не люблю быть быстрым с девушками, – покачал головой он, лукаво улыбнувшись.
Вот же чертёнок!
– Обещаю убивать тебя помедленнее.
Тьма засмеялся и повернулся к богу смерти:
– Что за дикарку ты возродил? Она сумасшедшая.
– Сэриия немного импульсивная, – Басморт пожал плечами, но улыбнулся, когда я оглянулась на него.
– Немного… – тьма покачал головой, явно не соглашаясь.
Судя по этому богу, он тот ещё болтун. Возможно, мы задержимся здесь на пару дней, чего бы мне очень не хотелось. Тьма казался самодовольным, наглым и не умеющим размышлять о чём-то серьёзном. Но эта слезинка на его глазу заставляла меня пересмотреть первые впечатления. Возможно, в нём скрыто гораздо больше эмоций, чем кто-либо из нас готов показать миру.
– Мы не будем убивать его, – напомнил Басморт, – с ним лишь нужно сразиться и победить.
–– Ну и хорошо, – ответила я, убирая меч к себе, – мир не должен лишиться столь привлекательной мордашки.
– Тут ты права, – закивал тьма. – Я Дарлорд. – Он протянул мне ладонь, и мы пожали руки.
Басморт внимательно взглянул на наши оголённые ладони, касающиеся друг друга. Сейчас этот жест показался мне слишком интимным.
Чем больше я проводила время рядом с другими богами, тем сильнее скучала по Таолорису. Касаться его ладони – это дом и безопасность.
Дарлорд провёл нас в глубокую, самую дальнюю пещеру, где раскинулся городок, населённый маленькими богами, чьи имена затерялись в прахе веков. Полуголые женщины и мужчины неземной красоты кружились в танце под искристым сводом, усыпанным светящимися кристаллами – будто подземными звёздами. Все дома стояли с распахнутыми дверьми: заходи кто хочет. Такое гостеприимство было мне чуждо, но сама атмосфера – музыка, смех и пряный воздух – опьяняла, кружила голову, унося во времена… когда я ещё дышала.
Ко мне скользнула девушка. Её нос, изогнутый и гордый, словно клюв ворона, контрастировал с водопадом белых волос, закрывающих оголённую грудь. Шея тонула в ожерельях из пёстрых бусин, а юбка из воздушной ткани повторяла каждое движение. Она протянула руку и увела в танцевальный круг. Я отдалась ритму, не замечая, как тяжёлые складки одежды струились, превращаясь в лёгкий коралловый топ; как грубые штаны таяли, сменяясь короткой пышной юбкой, вобравшей цвет под стать богу смерти. Косы расплелись – и на голову надели венок из ночных цветов.
Я кружилась в танце, пригубливая ледяной нектар из сверкающих кубков. Воздух звенел от смеха бессмертных. Среди них мелькали крылатые силуэты – чьи-то руки подхватывали под бедра, вознося в прохладную высь пещерного неба. Мы парили, веселились, пока голова не закружилась окончательно.
Басморт и Дарлорд стояли в стороне – две темные свечи на празднике света. Я ловко ускользнула из объятий новых знакомых, подбежала к богу смерти и, не дав опомниться, вцепилась в его холодную, в перчатке, руку.
– Не прячься в тени! – мой смех прозвенел капелькой дерзости, и я втянула его в цветущий водоворот юбок девушек.
Другие боги вокруг, ощутив напряжение рядом с ним, лёгкую печаль, обернули это в свою пользу. Мелодия из весёлой перетекала в грустную, а потом назад. Смех и слёзы смешивались в прыжках, в движениях ягодиц и грудей женщин.
– Видишь, только ты пытаешься огородиться. Всем всё равно, что ты бог смерти. Здесь ты такой же, как другие боги, – я улыбнулась и показала пару движений бёдрами, прося повторять за мной.
Басморт засмеялся, но сделал, как говорю. Его глаза были слегка пусты на эмоции, но, несмотря на это, он наслаждался происходящим.
Мы танцевали до утра, без остановки. Напитки из нектара текли по нашим губам и коже. В какой-то момент веселье достигло такого пика, что мои слёзы начали капать на одежду. Я громко смеялась, танцевала и плакала, как в последний раз.
– Спасибо, – прошептал Басморт, танцуя рядом со мной.
– Это что? – Я наклонила голову, уловив тень благодарности в его голубых глазах.
– За этот момент. – Его рубашка приоткрылась ещё на одну пуговицу, обнажая мраморную бледность груди, а пряди тёмных волос прилипли ко лбу.
– Надеюсь, что вся твоя жизнь будет похожа на этот момент, – я подмигнула ему и, схватившись за юбку, покружила вокруг него.
– Это было бы… замечательно, – в его голосе сплелись радость и вся тяжесть одиночества. Словно он только что выпустил из рук единственную драгоценность вселенной… и смотрел, как она тает в темноте, не в силах позвать назад.
Когда последние отзвуки музыки растворились в камнях пещеры, мы последовали за богом тьмы в его логово. Ложе было украшено яркими красками. Весь пол был усыпан мягкими одеялами и подушками, приглашая нас отдохнуть где угодно. Свечи, заключённые в причудливые канделябры из чернёного серебра, метались по стенам, как пленённые духи. Мы утонули в низких креслах, обитых выцветшим бархатом, окружённые тяжёлым ароматом цветов: вечерней примулы и ночного флокса.
Стены искрились мозаикой, ловя блики света. Фонтаны шептали мелодии желаний – стоило коснуться или даже просто взглянуть на блестящие воды. Клумбы, утопая в цветах, окутывали гостей пьянящим облаком. А аллеи, усыпанные лепестками, манили в свои лабиринты, где никто не найдет выхода. Здесь всё было прекраснее рассвета и мало чем напоминало о тьме. А рядом, среди цветов, спал медведь.
– Здесь так… – я пыталась подобрать слова, но они никак не шли.
– Красочно? – засмеялся Дарлорд. – А что ты представляла? Вечную тьму?
– Возможно… – но я так и думала, что в тьме сокрыто гораздо больше, чем он показывает при первой встрече.
– Здесь очень даже уютно, – сказал Басморт, разглядывая всё вокруг.
Это место кардинально отличалось от его дома.
– Это пристанище для многих неизвестных богов, которых прогнал Штормволл.
Возможно, Таолорису здесь бы тоже понравилось. Он всегда ощущал себя лишним, когда находился рядом с моей семьёй.
– Ты показал мне свой дом, чтобы я поняла, что борюсь не только за людей, но и за счастье тех, кто неугоден Штормволлу?
– Я показал тебе свой дом, чтобы ты поняла, насколько важна эта битва и победа в ней.
– Я не планирую проигрывать в любом случае.
– Вот и прекрасно.
Дарлорд встал и, взмахнув краем шубы, погрузил комнату в полную темноту. Передо мной был только он, а всё остальное исчезло. От глубины его глаз веяло холодом бездны, способным заморозить души противников. И тут я ощутила его истинную силу. Он покорял миры, одерживая победы с непревзойдённой лёгкостью. В его сражениях не было места сомнениям или страху – только ярость и безжалостность, какой обладала и я.
Если бы он по-настоящему возжелал, то сам бы сидел среди главных богов, ничем не уступая Штормволлу.
Глава 8
Пустота. Та же безликая вечность ночи, где нет НИЧЕГО, что поглотило меня после смерти. Но сквозь эту первородную тьму медленно пришло леденящее осознание: я не умерла. То, куда я попала, больше не про физическое место – эта тьма была плотной, затягивающей остатки души в тысячелетнюю болотную трясину. Эмоциональная пустота – вот что это. Разбитое в дребезги сердце, кости, раздробленные в пыль, глаза – выжженная пустыня, но всё это не настоящее. И самое ужасное – тело моё было целым, невредимым в привычном смысле, но навеки отравленным ядом чужой магии.
Где я? Почему я здесь? Не могу вспомнить, что видела последним…
Стоя на краю бездны, я встретила глаза семьи, отразившие всю ненависть и желание стереть меня, как позорное пятно, из всех молитв о Семи – о всеведущих и всезнающих богах небес. Их удары обрушились градом, разрушающим саму землю. И вот я опускаюсь, испуская последний вздох, навсегда прощаясь с блеском солнца по утру, с журчанием реки, где мы с Таолорисом впервые поцеловались, с пением любимых птиц, чья жизнь так мимолётна, но вдохновляет расправить крылья и мчаться как можно дальше. Но вместо места, где я бы ощутила покой после смерти, открыв глаза, я вновь не только вижу, но и чувствую тьму.
Опять…
Она пожирала каждую робкую попытку мысли, каждое усилие вспомнить причину моего пребывания в этом месте, парализуя волю и сковывая тело, не позволяя шевельнуть и пальцем, словно я была заживо погребена под небесными вратами. Здесь нет надежды. Бессильная ярость рвалась наружу, а когда я пыталась вскрикнуть – горло сжала ледяная хватка.
Стоп, ещё недавно я танцевала с богом смерти и разговаривала с тьмой… Это был сон? Или же я сплю сейчас?
Моё сердце начинает биться – удар за ударом – и я ощущаю, как меня тянет вперёд, словно, подхватив за натянутую нить, вытаскивали с самого дна. Вдалеке, сквозь эту непроглядную пелену, пробился смутный голос, но такой знакомый до дрожи, до боли в воспоминаниях. Я ринулась навстречу, спотыкаясь о собственную тяжесть. Тело было чуждым и отстранённым, казалось, залитым расплавленным золотом, и каждое движение давалось ценой невероятного усилия даже для бессмертного существа. Но сквозь звон в ушах и гул собственной крови я ловила шёпот: такой родной до первых касаний, до первых клятв и мыслей о человеческом и прекрасном чувстве, как любовь.
Я слышу тебя, любимый.
Пустота исчезла и передо мной склонился Таолорис, приникнув к сырой земле моей могилы; его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Горячие слёзы, одна за другой, капали в траву, смешиваясь с землёй и зеленью, медленно пробивая путь вниз – словно река печали, текущая к безмолвным костям, что покоятся где-то в глубине. Нет здесь ни камня, ни памятного знака, лишь ветириосы, опоясавшие место моего упокоения живой оградой из нежных стеблей. Эти цветы повсюду; ступая меж них, я чувствую, как мои ноги погружаются в мягкую нежность тёмных лепестков, словно в перину живой плоти и тёплой крови, а их сладкий, удушающий аромат проникает в мои безжизненные лёгкие, наполняя их навязчивым, тяжёлым дыханием бога смерти.
Горечь, терпкая и неумолимая, оседает на пересохших губах супруга, вытравливая малейшие ростки надежды на моё возвращение. Под слепящим солнцем сверкает его кожа – чёрная, как ночь, а белоснежные волосы, всегда ровно лежащие на плечах, теперь растрёпаны в отчаянии, торча во все стороны. Он прижимался щекой к холодной земле, скрывающей моё тело, и шептал, молил Штормволла и других богов, умолял о невозможном. Возлюбленный так громко просил посмотреть на него ещё хоть раз, что в следующий момент, когда он сжал камень рядом с могилой, тот рассыпался.
Я подошла так близко, что ощутила жар его живого тела, и обняла дрожащие плечи со спины, вложив всю нежность, всю невысказанную тоску, что копилась в долгой разлуке, пока я была в Пустоте. Но Таолорис не вздрогнул, не обернулся, не почувствовал ничего. Лишь ветер шевелил его белые пряди. Я обняла пустоту, а он плакал в эту же пустоту.
Меня нет в его мире.
Я вижу момент после своей смерти?
Белая рубашка супруга была небрежно заправлена в штаны, а ноги его – и вовсе босы и в крови; он бежал сюда изо всех сил, спеша сквозь королевства, но опоздал.
Кто предал мои кости земле? Неужели Штормволл, в мимолётной слабости к своей любимице, проявил подобие жестокой доброты, даровав мне хотя бы этот безымянный клочок земли?
Безымянная могила знаменитой богини…
Из белых глаз Таолориса продолжали течь непрекращающиеся слёзы, но теперь, сквозь пелену скорби, в них вспыхнуло пламя безумия. Убитый горем, но не сломленный, Супруг встал на ноги, выпрямил плечи и совершил прыжок. Он призвал свои силы, чтобы попасть на небеса. Я же, как приклеенная к его плоти, отправилась за ним.
Пред нами раскинулись врата – они вздымались в бескрайнюю высь, теряясь и полностью истребляя понятие конца. Созданные из кости каждого бога, которого погубил Штормволл. Их нельзя было перелезть, обойти или разрушить. Это были врата небес… Место, где сталкивались мир живых и часть бесконечной пустоты. Сюда могли войти лишь избранные некогда Семеро Главенствующих Божеств, ныне же – лишь Шесть… и их безмолвные протеже.
Местность вокруг врат была необыкновенной: белой до призрачной прозрачности, словно высеченной из застывшего лунного света и льда. Всё здесь существовало и не существовало одновременно. Пространство дышало парадоксом: легче пустоты, но тверже скал. Вот проплывающие мимо пушистые облака – на одни ты можешь лечь, а другие растворятся, стоит только коснуться. Проникнуть сюда мог лишь достойный, заслуживший увидеть богов.
Вокруг врат тянулись величественные белые столпы, поддерживающие звёзды. Здесь нет подобия пола – ноги словно парят. А если слишком долго вглядываться по сторонам, то можно обнаружить своё отражение, и в какой-то момент оно перестанет повторять ваши движения, намеренно всматриваясь в душу. Это место сведёт с ума любого неподготовленного. Для живого человека это будет похоже на вечное падение, застывшее в предвкушении удара, который никогда не наступит.
Мы везде и одновременно нигде.
Стражи приблизились. Их тяжёлый взгляд впился в Таолориса. Могучие морды качнулись в молчаливом приговоре: путь закрыт.
Он – супруг предательницы. Этого клейма теперь не смыть.
– Пропустите! – голос его рвался, хриплый от ярости. Губы исказил оскал, обнажив острые клыки.
Таолорис готовится к битве, но тут неожиданно врата вздрогнули и отворились, и супруг, собравшийся в пружину для прыжка, замер на миг, ослеплённый разверзающейся вспышкой света. И тогда грянул смех – низкий, как гул подземных пластов, громовой, сотрясающий сами костяные врата и заставляющий вибрировать призрачный «пол» под ногами.
Штормволл.
Волосы его, вобравшие в себя сияние тысячи молний, струились по груди и плечам грубых мускул. Тёмная кожа, подобная ночному небу в грозу, была испещрена причудливой вязью белых шрамов, открыта всем на обозрение. Лишь лёгкие, мерцающие, словно туман, шёлковые штаны охватывали бёдра. Но спина… Спина его была концом всего, застывшим в страшной плоти. Из позвоночника, подобно обугленным деревьям после лесного пожара, торчали массивные шипы.
Глаза бога молнии сверкали ярким электрическим сиянием. Он возвышался над остальными существами, намеренно давя на них своей энергией. Внешность Штормволла всегда отражала его характер и любовь быть в центре всего. Иногда даже достойным, кто всё же смог пройти на небеса, бог намеренно выжигал глаза, чтобы те вернулись с его меткой и показали, чем пришлось расплатиться за то, чтобы увидеть владыку мироздания.
– Ну что же тебе надобно, маленький мальчик? – голос его прокатился, как отдалённый гром.
Штормволл прекрасно знал, зачем явился супруг Предательницы. И эта дерзость – крошечного, жалкого мелкого бога, пришедшего к трону Громовержца, смешила его до глубины той чёрной души, что скрывалась за напускным сиянием.
Тишина повисла на миг, будто мир затаил дыхание.
– Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ ЗА СЭРИИЮ! – голос Таолориса прорвал её, разорвав давящий мрак на куски.
Ухмылка исказила губы бога молний. Его забавляли слова моего супруга – ведь он знал: стоит лишь шевельнуть рукой, и от того не останется ничего. Но в то же время Штормволл гневался, не принимая того, что мелкий бог осмелился кричать в присутствии господина.
– Имя предательницы запрещено под этими сводами, – прокатился его холодный, скучающий голос. – Забудь её прах.
Таолорис усмехнулся и сделал шаг. Всего один, но навстречу гибели.
– Мне хватит пары секунд, чтобы уничтожить тебя, – улыбнулся Штормволл, всё так же недвижимый на своём троне из сгущённой грозы.
– Я проведу эти пару секунд с мыслями о ней.
Воздух наполнился сладостью – как всегда, когда супруг применял свою магию. Его и без того острые уши вытянулись чуть сильнее, улавливая малейший шёпот ветра, и теперь он слышал каждый звук вокруг. Черты лица, безупречные, словно выточенные из ночного мрамора, обрели сверхъестественную чёткость, окончательно лишая его человеческой оболочки.
Голос Таолориса был притягателен, опасен; он рождал желание слушать и повиноваться. Шёпот, слаще мёда, науськивал стражей перейти на его сторону. Те, кто не умел мыслить самостоятельно, уже шли на зов – словно заворожённые. Они бросились на Штормволла, отвлекая и принимая на себя первые удары.
В руках Таолориса выросли длинные, острые шипы – подобные словам, что ранят в самое сердце. Они дрожали в такт ядовитому шёпоту, отравляя всё вокруг.
Он вплетал в голос древний яд: склонял бога молний к мысли, что все хотят его предать, что он всегда был один. Шёпот тек, как смола, просачивался в трещины могущества Штормволла, заползал в уши, напоминая о древних страхах:
– Все предадут… Всегда предавали… Даже твои молнии однажды обратятся к твоей же гортани… Ты один… Вечно один… Никому не нужен… И лишь потому держишься за власть.
Тогда бог встал. Обозлённый, разочарованный в неповиновении, он направил свою руку в сторону моего супруга. Один удар молний, сопровождаемый мощной красной вспышкой, поразил тело Тао. Она вонзилась в него кинжалом чистого хаоса, и супруг пал, корчась от агонии внутри его плоти.
Я знала эту боль, помнила её.
С громким криком я бросилась к мужу, хватая его за руки, подтягивая к себе. Сжимая его горячее тело в своих заледеневших руках, я чувствовала, как его дорогая жизнь ускользала вслед за моей. Он не ощущал меня, а я никак не могла повлиять на происходящее. Всё, что оставалось, – это качать возлюбленного в колыбели из объятий в надежде, что он не закроет глаза, не оставит меня в этом мире.
– Нет! – кричала я.
И тут – один медленный толчок сердца супруга, и наступает тишина. Всё вокруг теряет краски, мир для меня испаряется. Связь между нами разорвалась, исчезла, будто её никогда и не было.
– Не уходи! Пожалуйста, умоляю, не покидай меня здесь, в этой пустоте! – мой голос рвался, истекая хриплой мольбой; слёзы жгли щеки, смешиваясь с воплем. – Я люблю тебя…
Сознание путалось, спотыкаясь о обрывки мыслей: образы Тао, наше времяпровождение, боль, страх потерять единственное, что у меня когда-то было. Не просто супруга, возлюбленного всей души, но и партнёра, друга, помощника – единственного, кто понимает и никогда не предаст.
Я металась из стороны в сторону в невидимых оковах, чувствуя, как реальность трещит по швам.
Неожиданно голова Штормволла обернулась в мою сторону, а губы его растянулись в улыбке.
Глаза изменились – они напомнили ночь. Но не ту, что ласкает, манит серебром звёзд возлюбленных, желающих возлечь друг с другом. Нет. Это была ночь штормовая. Ночь, вывернутая наизнанку яростью стихий, оставившая себе лишь леденящее, безразличное стремление к всеобщей гибели. В подобной тьме тонут корабли, люди не находят дорогу домой, и души теряются, стремясь к Пустоте. Непроглядная ли она? Хуже. Это была тьма-палач – никто из неё не вернётся.
– Дарлорд… – прошептали мои губы, и имя это, сорвавшееся с языка вопреки воле и разуму, повисло в воздухе тяжелым, звенящим признанием, от которого сжалось мое небьющееся сердце.
Увидев моего павшего супруга – его бездыханное тело, корчащееся в последних судорогах, – я забыла о цели, о себе, обо всём. Я всё ещё на поле битвы, но происходящее кажется нереальным.
Бог тьмы умел оживлять самые страшные кошмары, превращая их в осязаемую реальность. Дарлорд создавал иллюзии, способные заставить человека усомниться в собственном разуме. Он искажает восприятие времени – ускоряет или замедляет его по своей воле. Его магия проникает глубоко, касаясь самых тёмных уголков души, и пробуждает то леденящий страх, то безудержную ярость. Всё в тебе тонет во мраке, если бог пожелает.
– Ты думаешь, что это всего лишь ночной кошмар? – Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться ледяной занозой. – А что, если это воспоминание? Бог смерти обманул тебя и ведёт по ложному следу. Ты никогда не увидишь Таолориса.
– Ложь! Я чувствовала, что он жив!
Дарлорд не дрогнул. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до расстояния одного вздоха. Его холодные пальцы коснулись моего виска, где выбившаяся прядь волос падала на лоб, и убрали её за ухо.
– Он оживил тебя. Думаешь, он не может оживить временно связь с трупом? Ты же видела, как он поднимает тела из земли. Таолорис – такое же тело, лишённое разума. Он просто лежит в своей могиле, а Басморт временно поддерживает в нём подобие жизни.
Не верю… Мысль ударилась о стену черепа, как пойманный в банку, светлячок – об стекло. Басморт не мог… Но холодная струйка сомнения уже бежала по венам, желая доставить информацию повсюду и убедить меня.
– Неужели ты доверяешь первому встречному? – Дарлорд не повышал голос. Он был ласков, как взрослый с ребёнком, попавшим в беду, но осторожен настолько, что это больше напоминало момент, когда ребёнка хотят использовать в своих гнусных целях, продать в рабство, убеждая, что родители того дома не ждут и лучше уйти с незнакомцем, который будет кормить тебя шоколадом до самой смерти.
Да, в его словах есть логика, возможно, он даже прав, только я не стану верить тому, чего не вижу сама, тому, чего не чувствую – если Таолорис мёртв, то я узнаю об этом, найду его и поквитаюсь со всеми, кто причинил ему боль.
Тьма влезла в мой разум, погрузила в скорбь, но не только она способна проникать в мысли – я тоже это умею: не призову кошмар, не смогу погрузить во тьму… я умею находить скрытые трещины в чужой броне, находить в воспоминаниях то, что побуждает бороться, то, чего он боялся и боится до сих пор.
– Слеза, застывшая в твоём глазу, что-то значит, не так ли? – спросила я с грустной улыбкой, касаясь его лица. И в тот же миг тело Таолориса исчезло, растворившись вместе со всем миром, созданным Дарлордом. – Моя очередь, – усмехнулась я, шагнув за грань реальности и перейдя в его мысли.
Глава 9
Снова темнота. Мне нужно впиться пальцами во что угодно: осколок памяти, обрывок эмоций, ощущение – всё, что поможет узнать Дарлорда. Иначе можно потеряться и застрять в чужой голове.
С человеческим разумом работать гораздо проще: картинки мелькают, проносятся, как и их короткие годы. Разум бога – другое дело. Его тысячелетия не уместишь в пару книг и не изобразишь даже на сотнях картин. Если я не хочу провести здесь ближайшую вечность, нужно найти то, что вызывает у него наибольшее количество чувств.
Слишком давно я не лазила в такие дебри.
Я делаю глубокий выдох так, будто мёртвое тело всё ещё способно дышать; эта привычка следует за мной, делая меня живой лишь со стороны. Глаза открыты, а перед ними вспыхивают картинки, осколки прошлого. Я перебираю их, раскладываю в нужном порядке: самые яркие – в начало, в них заключены эмоции, влияющие на жизнь бога; бледные – простые дни, никак не относящиеся к печали в глазах Дарлорда, что скрыта за его обольстительной улыбкой. Но мне важно найти то, что разорвало его суть на куски, заставив проливать слёзы, навсегда застывшие в глазах. Такая боль пахнет по-особенному – пеплом бессмертной души.