Моя кровь – бензин. АВТОбиография менеджера Шумахера

Ты и есть Шумахер?

«Зальцбургринг»

Август 1988 года

Все знают эту старинную народную мудрость. Для себя я ее сформулировал таким образом: покажи мне свою прическу, и я скажу, что с тобой не так.

От вида молокососа, взбежавшего в то утро вверх по ступенькам моего моторхоума[2], я прямо опешил. Так что применение народного мерила просто напрашивалось.

Эта прическа! Эти вихры! Этот косой пробор! Издали – ни дать ни взять принцесса Диана с плохо уложенной шевелюрой.

А эти усики! Могло показаться, что он где-то их срезал и налепил себе над верхней губой – так реденько они торчали у него под носом.

Ни за что бы не подумал, что он – тот самый человек, который ездит с предельной точностью, про которого заранее известно, что он выиграет любую картинговую гонку.

Я представлял его себе героем. Этакой копией принца Вэлианта[3]. Или Роберта Вагнера, сыгравшего эту роль в 1950-х. Помните сцену, в которой Вэлиант побеждает Черного рыцаря[4]? Просто класс.

– ТЫ и есть Шумахер? – вырвалось у меня.

В свое оправдание должен заметить: раньше я видел его только в шлеме. Ему стоило и дальше в нем оставаться, когда мы стали лично общаться.

Этот долговязый раздраженно смотрит на мой палец.

– Ну да. Так и есть…

На секунду воцарилось неловкое молчание. Потом он кивнул и опять:

– Да, да. Это я. Я Михаэль Шумахер.

Ладно.

Что тут скажешь? Стиви Уандер[5] слепой, но попадает в любую ноту. В конце концов, здесь не подиум. Все идеальным быть не может. Главное, чтобы парень и дальше водил машину как Бог.

И уж если по-честному: то, что у Вэлианта было на голове, прической тоже не назовешь. Издевательство, а не прическа…

Я знаю, что чудо однажды случится

Регенсбург[6]

Март 1942 года

Думаю, нужно немного рассказать о себе.

Меня зовут Вильгельм Фридрих Вебер. На свет я появился в одном из роддомов Регенсбурга в разгар войны – была среда, 11 марта 1942 года. И хотя этот торжественный момент по понятным причинам не мог быть заснят на мобильник, я практически уверен, что свое рождение я ознаменовал более громким криком, чем моя мать Анна. В семье Веберов она, скорее, была молчуньей. Молчать мама умела так холодно и так долго, что порой озноб пробирал. Мой отец не дал бы соврать.

Над Акрополем развевалась свастика, Пёрл-Харбор уже разгромлен японцами, немецкие солдаты в Сталинграде вот-вот начнут есть собственные подметки. Однако ни о чем таком я, лежа в колыбели, понятно, не знал. Из коричневого радиоприемника сквозь треск и помехи доносился прекрасный голос Сары Леандер[7]: «Ich weiß, es wird einmal ein Wunder gescheh’n»[8].

У меня все шло отлично. Вопреки – или как раз благодаря – тому факту, что моя жизнь началась с небольшой лжи. Ложь, конечно, слишком сильное слово для такого милахи, как я, только-только открывшего свою книгу жизни.

Однако не будем ходить вокруг да около. Я родился вовсе не 11-го числа – это произошло в пятницу 13-го. Но моя мать спутала астрологам карты, подвергнув мое свидетельство о рождении маленькой пластической операции, как только мы остались вдвоем: она исправила тройку на единицу. С тех пор я по паспорту на два дня старше моего биологического возраста. И знаете что? Мне всю жизнь говорят, что я выгляжу как минимум на два дня старше.

Все вокруг были заняты Второй мировой войной. Дядя Хайни наступил на противопехотную мину. В результате он лишился обеих рук и одного глаза. Я все время пытался залезть к нему на колени, чтобы потрогать деревянные протезы, так сильно они мне нравились.

Когда мне исполнилось 18 месяцев, на Регенсбург обрушился град из тысяч американских фугасных и зажигательных бомб. Вместе с дедушкой Йоханнесом мы переехали в Фурт-им-Вальд[9], в маленький каменный домик. Слишком маленький, чтобы им заинтересовались самолеты союзников.

В дедушке – великолепном мужчине с усами – я обожал все, кроме усов. Из еды у нас в основном были грибы. Грибы с соусом. Соус с грибами. Суп с грибами. Грибы в супе. Десятилетия спустя люди готовы платить большие деньги за то, чтобы питаться так же паршиво, как мы тогда. У них это называется «детокс». Я же зову это голодом. Вероятно, это был единственный положительный момент военного времени: голодный разбоя не боится. Жизнь нужно воспринимать с юмором.

Дедушкин сад был настоящим раем с яблонями, вишнями, айвой и сливами. И самой настоящей, прямо как в Эдеме, ядовитой змеей в смородиновых кустах. Я приручил ее при помощи блюдца с молоком – менеджера во мне было видно с молодых ногтей. Это такой первый опыт работы с персоналом. Кроме того, в мои обязанности входило бегать в курятник за свежими яйцами. Так я волей-неволей познакомился с подвидом живых существ, которые так часто попадались мне на пути в «Формуле-1», – глупыми кудахчущими курами.

Любая война однажды заканчивается. Мы с дедушкой вернулись в Регенсбург и сняли угол в нашей старой квартире. Чудо, что она простояла всю войну в целости и сохранности. За исключением нескольких трещин в стене да картона на окнах, все как прежде. Чего не скажешь о соседях: два человека из четырех семей отправились на тот свет. Мой папа тоже поселился по новому адресу – в советском лагере для военнопленных.

В один прекрасный день я увидел то, что навсегда изменило мою жизнь. Нет, это не обугленные стропила, торчащие, словно гигантский рыбий хребет, навстречу голубому небу Верхнего Пфальца. Не разнесенные в щепу мосты над Дунаем. И даже не солдаты, вернувшиеся с войны на костылях, трясущиеся, несмотря на теплую погоду. Я был слишком мал, чтобы удивляться чему-то. И не из тех детей, которые лишаются сна, узнав, что из любимого кролика изготовили перчатки. Сентиментальность не была мне свойственна. Побольше бы таких, как я, и психиатрам всего мира понадобилась бы помощь после общения с их пациентами.

Нет. Я увидел игрушечную машину. Металл алого цвета, открытая кабина, изящный, как у ракеты, кузов. «Вильгельм!» – услышал я. Потом еще раз, погромче: «Вильгельм!!!» А я влюбился без памяти. Я не мог понять, как такая прекрасная, совершенная, уникальная вещица продается в магазине и ее нельзя потрогать. Я упал на пол перед прилавком. Я орал. Стучал кулаками по полу, как Оскар из «Жестяного барабана»[10]. Три. Два. Один. Будет моим. Нужно только безудержно чего-то захотеть, тогда обязательно обретешь это.

Божье творение или папино слово

Регенсбург

Апрель 1947 года

Неожиданно вернулся отец. Для человека, проведшего два года в советском лагере для военнопленных, было бы в порядке вещей немного прийти в себя, посидеть сложа руки. Заодно порадоваться тому, что они у него есть. Но только не для моего отца. Он снова отправился на войну. Понятно, что «войной» он это не называл. У него это называлось «воспитанием». Таким образом, с мирной безмятежной жизнью было разом покончено.

«Что стоит на столе, то и будем есть!» – отныне у нас было заведено именно так. Помню, как я лет в пять, вечно насупленный, ковыряюсь в тарелке, отчаянно силясь разгадать загадку, почему Господь создал коровье дерьмо, но окрестил его шпинатом. Ни в божьем творении, ни в папином слове лучше было не сомневаться. Я это понял довольно рано. Потому что временами мне прилетала затрещина, а то и пощечина. После чего – домашний арест. Честное слово, будь я шпинатом, я бы сквозь землю провалился от стыда за несчастья, которые причиняю детям всего мира.