- -
- 100%
- +
Эккерты добродушны, щедры и открыты к знакомствам, просто не пытайтесь стать нашими родственниками. Денис быстренько женился на хорошей девушке, тем самым купив подписку на все наши вечеринки.
Сестры зависают в детской, и я отправляюсь туда. У Зары двое сыновей, Веста пока не замужем, в процессе поиска себя.
– Тимур! С ума сойти! Ты пришел! – восклицает Зара. Ее объятия всегда теплые и искренние. – Как давно я не видела тебя на семейных ужинах.
– Я и сегодня ненадолго. Привет, Бельчоныш. Бельчоныш-два, тебе тоже привет.
– Приветствую! – Веста, не отрываясь от мобильника, поднимает два пальца. – Будь осторожен: Анжелика напилась и пытается всех переженить. Я еле отбилась.
– Я уже в курсе. Мама отвела ее проветриться.
– Бедняжка, – вздыхает Зара. – Этот старый мудак ее доконает. – Она добавляет, проследив за моим взглядом: – Твои племянники заняты приставкой, лучше их пока не отвлекать.
– Я понял. Отец в кабинете?
– Да. Он не в духе, – морщится сестра. – Это не из-за тебя, случайно?
– Возможно. Пойду поздороваюсь и проверю заодно.
– Можешь отсидеться тут. Мы скоро будем пересматривать с детьми «Нэчжу».
– Заманчиво, но я и правда ненадолго. Очень много работы.
– Ты совсем потерялся с этими своими клиниками.
– А какие варианты?
– Ты можешь, как все, попросить у папы денег, – вклинивается Веста. – Это ведь так просто.
– Тогда Тимуру придется признать, что он любит папулю, – смеется Зара. – А он скорее удавится.
* * *Просторный кабинет, который можно использовать как конференц-зал, массивная мебель, запах дерева и коньяка. Именно здесь акулы старой школы и Роман тянут сигары и крепкий алкоголь в ожидании ужина. Обычно они обсуждают бабки или шлюх.
Когда-то мне казалось, что стать частью тусовки – предел мечтаний. Но либо друзья отца так быстро постарели, либо я всегда был другим – уже давно их разговоры навевают лишь скуку, а отсутствие азарта и узкий кругозор вызывают жалость.
Современный бизнес ведется иначе, но родители имеют право жить той жизнью, к которой привыкли. Моя задача – раз в три месяца приезжать на семейные ужины, потому что мать действительно старается.
– Добрый вечер, – говорю, заходя в кабинет. – Людмила просила передать, что через пять минут можно идти к столу.
– Тимур! Боженька наш пожаловал! Спаситель!
У меня сильнейшая урологическая команда в России и одна из ведущих в Европе, и этим уважаемым господам больше нет нужды летать за границу для решения проблем. Однажды кто-то из них признался: на меня здесь действительно молятся.
– А ты все у мамки на побегушках, – хмыкает отец.
Итак, первый вброс. Уже жалею, что приехал.
– Сигару?
– Спасибо, но я все еще не курю, – отвечаю, присаживаясь.
– Ну еще бы.
С меня достаточно. Если уйду в течение часа, успею заскочить в качалку. В это время суток там почти никого нет – заманчиво.
– Как бизнес?
– Расширяется.
– Ромыч сказал, ты продолжаешь ошибаться в кадрах.
Роман – приемный, к нему требования ниже, и его это, судя по всему, задевает. Сейчас он, сидя в кресле напротив, отводит глаза.
– В моем бизнесе, отец, значение имеют три вещи: интеллектуальный ресурс, команда и готовность принять на себя риски.
– Ничего себе риски. Семьдесят процентов здравоохранения в руках государства, а частная медицина давным-давно сама себя дискредитировала. Это не просто риски, это близость провала.
– Ты не видишь общей картины.
– А ты пожил в Америке и теперь хочешь натянуть сову на глобус. Но у нас так никогда не получится.
– Мне не нравится американская страховая система, – чуть повышаю я голос, потому что уже говорил об этом. И снова беру себя в руки: – Я не считаю, что перенять чей-то успешный опыт – это плохо, и что-то мы непременно возьмем у них, но далеко не все. Мы с Романом хотим создать сеть клиник, которым люди смогут доверять.
– Даже звучит смешно.
А что не смешно? Строить по всей стране безвкусные панельки с неудобной планировкой?
– В тех редких случаях, когда государство ошибается или не поспевает, мы будем гибче. Этого достаточно.
– Алена Евсеева, – произносит отец.
– Да, например, – соглашаюсь я спокойно. – Государство вбухало десятки миллионов, чтобы вырастить специалиста ее уровня, а в итоге мы получили ее бесплатно. Лучше не придумаешь.
– Она не оперирует.
– Пока не оперирует. Зато на примере Евсеевой другие врачи поймут, что «Эккерт-про» не бросает спецов в кризисные моменты. Сколько после этого блестящих, вскормленных государственной сиськой хирургов придет к нам?
– Ты уверен в ней? – виновато вклинивается Роман.
– Мы вместе учились, я ее знаю.
– Иногда такое ощущение, Тимур… – Ромыч встает, – что у тебя гештальт незакрытый.
Раздаются смешки.
– Она смазливая, Тим, вот в чем дело, – поясняет отец. – Смазливые девчонки идут в мужскую профессию с одной целью. И ты ведешься.
– Ну а что? Попутное закрытие гештальта еще ни один бизнес не испортило, – встревает Олег Иванович, один из друзей отца и частый клиент «Эккерт-про». Он тоже поднимается. – Отстаньте от парня, он большой молодец. Идемте уже к столу, не терпится посмотреть, что для нас приготовила Люсенька.
Народ поспешно осушает стаканы, тушит сигары и тянется к выходу.
– Только ты когда гештальты закрывать будешь, одна просьба, – не унимается отец, – предохраняйся. Чтобы потом не отстегивать алименты.
Ну конечно.
– Ты Эккерт. У всех девиц вокруг – единственная цель.
– Родить от меня. Ты повторяешь это с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. И как видишь, никто от меня еще не родился.
– Ирония – это хорошо. Но не дай бог тебе узнать, каково это, когда умом понимаешь, на что идут твои деньги, а сделать ничего не можешь. Ребенку много ли нужно? В год-два он и не ест толком. Зато его мать и ее ухажеры – ни в чем себе не отказывают. И будешь, как лох, всю жизнь кормить паразитов из-за одной-единственной осечки. Я столько раз говорил Максу: вы там в Думе поставьте верхнюю планку на алименты. Минимум поднимите, черт с ним, пусть этот чмошник вторую работу найдет, но прожиточный минимум выплатит. А просто так платить миллионы, потому что какая-то Дуся-колхозница вовремя подсуетилась, нечестно.
– Батя верно говорит, Тимур. Я как сумму, определенную судом, увидел, у меня три года вообще не стояло. Можешь записать, кстати, если вы ведете списки уникальных случаев.
И так далее и тому подобное. В общем, добро пожаловать в семью. И да пребудет с нами бог (безопасного секса – остальные, полагаю, от нас давно отвернулись).
Глава 16
Алена
– Тимур Михайлович! – я вламываюсь в кабинет Эккерта, потому что у нас вопиющая ситуация. Тут же закрываю глаза рукой и отворачиваюсь.
Он стоит у окна без рубашки, крепкий и идеальный, словно оживший силуэт из анатомического атласа.
– Простите, я не смотрю.
Он тяжело вздыхает и произносит лишь:
– Алена.
Я качаю головой, внезапно сильно затосковав по прошлой работе. Там я тоже пару раз врывалась в мужскую раздевалку, но наши врачи никогда не производили на меня особого впечатления. Их тела были точно такими же, как тела пациентов. Тело и тело. У всех есть кожа, мышечная и жировая ткани…
– У нас пациенты подрались.
– Что?
Через секунду мы вылетаем из кабинета, ТээМ на ходу натягивает верх хирургички.
– В послеоперационной. Кажется, мы совершенно случайно поместили в одну палату бывшего мужа и любовника. Муж очнулся и полез в драку.
– Кошкин, что ли?
– Да.
Эккерт беззвучно ругается.
– Как он с дренажем-то дополз?
– Ну любовь, – пожимаю я плечами. – Ей и дренажи не помеха.
– Смешно.
Я уже поняла, что Тимур не умеет смеяться, и когда шутка заходит – сообщает об этом вслух.
– По крайней мере, так во всех фильмах, которые я смотрела.
Лифт ждать долго, и мы летим к лестнице.
– Почему послали вас сообщить?
– Потому что я ничего не делаю. И мы не знали, где вас искать. Арина побежала в ординаторскую, а Анна Никитична кинулась растаскивать.
– Господи. Охрана что? Вы сами-то не ранены?
– Они оба едва живые, бросьте, какая охрана. Я переживаю, как бы они не прикончили друг друга. Извините, что так вломилась. Нужно было постучать, но я была уверена, что кабинет пустой. Мы разделились в поисках.
Сестра вручает антисептик, и мы по очереди сбрызгиваем руки. Эккерт заходит в палату первым.
– День добрый, господа! Вы серьезно решили подраться в больнице? – его тон холоден и отрывист. – Ани, перчатки. Каталку! УЗИ! Здесь массивное кровотечение.
Кошкин корчится на полу, на повязке растекается пятно, и она становится алой за считаные секунды. Видимо, шов разошелся. Санитарки в панике отступают. Его оппонент, бледный как простыня, жмется в угол, прикрываясь подушкой.
– Я его убил? Убил?!
Не успеваю понять, это радость победы или горечь раскаяния, потому что на прикроватном мониторе тревожно скачут цифры давления и сатурации.
– Давление падает, сатурация проседает, – вырывается у меня. И прежде чем осознаю, я прижимаю к ране ладонь, пытаясь остановить кровотечение.
– УЗИ! – вновь командует Тимур, а заполучив переносной аппарат, быстро скользит взглядом по экрану. – Свободная жидкость в брюшной полости, объем большой. Кровит сосуд. – Его голос становится стальным: – Готовьтесь к экстренной лапаротомии!
Господи.
Сестра влетает с каталкой, и мы всей бригадой перекладываем Кошкина. Повязка моментально темнеет. Черт. Черт. Времени нет. Я чуть сильнее прижимаю ладонь, чувствуя жар и липкость.
* * *Каталка с грохотом выкатывается из палаты, медсестры буквально бегут, расчищая дорогу. Кошкин бледнеет на глазах, его губы становятся синюшными. Я продолжаю прижимать повязку, не отрывая взгляда от монитора переносного УЗИ.
Тимур констатирует:
– Давление продолжает падать.
В ушах звенит, сердце колотится. На секунду ловлю встревоженный взгляд Елены у поста.
Эккерт отдает приказы:
– Зал номер два! Экстренная лапаротомия! Две дозы крови первой группы на переливание.
Его спокойствие контрастирует с нашим бегом, и это держит в тонусе.
– Мы не успеем найти Орлова.
– Сама в операционную. Поможешь? Я возьму на себя.
Если он умрет. Морозец по коже.
* * *Спустя два с лишним часа мы заканчиваем операцию и протокол. Вываливаемся в коридор, пропахшие антисептиком и прижженной тканью. Кошкин уже на каталке для перевода в реанимацию: показатели стабилизированы, но он все еще бледен.
– В одиночную палату его! И посадите рядом охранника! Только убедитесь, что охранник с ним не в контрах! Черт его дери! – последнюю фразу Эккерт буквально рычит.
Я впервые вижу, чтобы он ругался в стенах больницы.
У меня все еще ступор от переизбытка адреналина. Вот вам и клиника по увеличению писюнов. Легкая работенка. Не обремененная лишней ответственностью. Еле с того света вытащили!
– Все отдам за брусничный морс. Два стакана, – выдыхаю я.
– Возьмите и на меня тоже.
Молча пройдя по коридору, мы расходимся по раздевалкам.
Спустя десять минут пьем морс в ординаторской. По-прежнему молча. Эккерт, как обычно, занимает подоконник, откуда лучший обзор, я украдкой бросаю на него нежные взгляды.
– Что вы хотите мне сказать? – вздыхает он.
– Это была прекрасная работа.
– Спасибо. Надо же. Я польщен.
– Вам спасибо. Мало того что вы прекрасно сложены, вы еще и ответственный, талантливый хирург.
– Прекрасно сложен? – переспрашивает Тимур, явно заинтересовавшись.
– Вы ведь не просто так продемонстрировали мне свою форму.
– Вообще-то на меня срыгнул грудничок на плановом осмотре, я поднялся переодеться.
– Да бросьте. Что вчера, что сегодня – вы пытаетесь показать мне себя во всей красе.
Он буквально каменеет, резко поворачивает голову и впивается в меня взглядом, как удав в жертву.
– Я пошутила, – примирительно улыбаюсь.
ТээМ забавно, практически по-человечески закатывает глаза. Немного расслабляется и снова отворачивается к окну.
– Вчера в зале вышло не очень красиво. Мы неправильно друг друга поняли.
– Я не хотела вас обидеть. Разумеется, я не думаю, что вы пытались меня… соблазнить. Это было бы смешно.
– Почему смешно?
– Потому что слишком банально. Тогда некоторые мои друзья оказались бы правы: вы взяли меня на работу не из-за моих умений, а чтобы поиграть.
– Они вам точно друзья?
– Они за меня волнуются. Господи. – Тру лицо. – Тимур… – Наверное, впервые за всю свою жизнь я называю его по имени. – Простите, я всегда считала, что вы бездарны настолько же, насколько богаты. А богаты вы неприлично для честного человека. Даже сомнений нет, что вы умеете фехтовать, играть на скрипке и еще что-нибудь в этом роде! Вы же… оказывается, вы просто замечательный хирург. Простите, ради бога. Я чувствую себя поверхностной дурой.
Эккерт некоторое время молчит. Подняв глаза, я обнаруживаю, что он внимательно на меня смотрит.
– Спасибо, Алена, – в его голосе проскальзывает нотка непривычной мягкости, она шокирует и одновременно укутывает в теплый плед.
– Это от души.
– Я ненавижу скрипку и фехтование. И ненавидел все годы, что мне приходилось ими заниматься. – Легкая улыбка касается его губ.
Я усмехаюсь:
– Вот это признание.
– Вам ваше тоже далось непросто.
Тимур снова смотрит в окно, а я ловлю себя на том, что любуюсь его профилем. Пытаюсь вспомнить, что особенно мудаческого он мне делал. И… в общем-то, не могу. Другим – да. Каких только сплетен о нем и его семье не ходило по универу. Что его отец якобы замешан в каких-то криминальных делах, а еще, что они относятся к простым людям как к мусору. Но мне Эккерт даже не грубил особо. Так, без злой изощренности.
– Иногда я забываю, что кому-то может быть по-человечески неприятно со мной общаться, когда я в потной майке. – Он ставит пустую чашку на стол.
Тимур, конечно, слишком избалован женским вниманием, вот только правда в том, что он не был мне противен. Даже вчера в спортзале. И хотя я до сих пор не представляю, что между нами может быть хоть что-то общее, признаюсь честно:
– Дело не в этом.
– Я часто прихожу в зал в девять вечера, поэтому, если не хотите меня лицезреть, выбирайте другое время, – будто не слышит он.
– Вы не выглядели неприятно! – восклицаю я, быстро поднимаясь.
Делаю шаг в его сторону, а он как раз оборачивается, и так выходит, что мы смотрим друг на друга на расстоянии меньше метра.
Если бы Тимур протянул руку, то мог бы меня коснуться.
– Я просто испугалась. У меня сложный период. Я каждый день жду, что вы меня выставите за дверь, как щенка. Еще и повесив сверху что-то ужасное. – В экстренный момент, например такой как сегодня. Я ведь поверила Эккерту на слово. – Точно так же, как это сделали в моей больнице. Они отказались давать мне характеристику.
Тимур молчит, и я не решаюсь поднять глаза. Разглядываю кармашек на свежей хирургичке.
После операции мы оба приняли душ, и сейчас я улавливаю исходящий от Эккерта легкий аромат лавандового мыла. В груди ноет.
– Вы успели поработать со всеми медкартами? – произносит он.
– Да.
– Завтра я уезжаю в командировку, вернусь через неделю. Подготовьте мне к тому времени список замечаний и рекомендаций. Не бойтесь кого-то обидеть, хорошо? После этого обсудим условия вашей дальнейшей работы в «Эккерт-про».
– Я поняла.
– И вообще никого не бойтесь. Я же вижу, какая вы на самом деле.
Тимур идет к выходу, но, чтобы не задеть столик, проходит так близко ко мне, что небрежно касается своей ладонью моей. Я снова замираю и так и стою со сжавшимся в комок сердцем, пока за ним не закрывается дверь.
Какая я на самом деле?
Обычная. Зацикленная на работе. С небольшим семейным проклятием, которое, несмотря на годы учебы и работы, развеять, увы, не получилось.
В ординаторскую заглядывает Елена и приглашает на обед.
А вечером, когда я уже собираюсь домой, Рита, администратор, окликает:
– Аленочка Андреевна! Тимур Михайлович уехал в командировку, просил вам передать, что на эту неделю его парковочное место ваше.
– Спасибо. Большое.
– Отдел кадров в курсе!
– А за это – отдельное.
Глава 17
С отъездом Эккерта атмосфера в клинике меняется. А может, дело в моем пульсе, который становится ровнее.
Сердце не замирает, не несется вскачь, когда обращаются ко мне лично. Знакомая предсказуемость упорядочивает мысли. Эмоции стихают, и мои чувства, словно воды моря, перестают волноваться, ложась ровной гладью.
Даже оставшийся за главного Роман Михайлович не может выбить из колеи, хотя открыто недолюбливает. Причина его резкости и косых взглядов ясна. Это не страшно. Я ожидала чего-то подобного и спокойно реагирую на любую колкость.
Намного больше пугает буквально осязаемая недосказанность между мной и его младшим братом.
Залог отличной учебы и погружения в профессию – отказ от личной жизни. Вряд ли в мире найдется столь понимающий мужчина, готовый ждать жену со смен и терпеть стрессы. Поступая в мед, я понимала, на что иду, и, в общем-то, смирилась с одиночеством. Оно тяготит лишь иногда. Бывают дни или даже недели, когда я ощущаю такую сильную нехватку человеческого тепла, что размышляю, не ошиблась ли. Снова и снова пересматриваю «Отпуск по обмену» и «Бриджит Джонс», стараясь чуть-чуть согреться.
Обычно это случается зимой, когда холод проникает под одежду, щиплет щеки и пальцы. При этом с тех пор как Денис женился, я ни разу не страдала по кому-то конкретному. Комиссаров не знает, но, когда он появился в университете с кольцом на пальце, мне показалось, что молния ударила под ноги. Я ни разу не дала ему понять, что несколько месяцев страдала из-за него. Чужое счастье – табу, а у меня была медицина.
Спустя пару лет я смирилась с тем, что, по-видимому, асексуальна. У каждого свой путь. Мой – помогать ментально здоровым женщинам стать здоровыми физически. И, наверное, строй я собственное счастье, не смогла бы в полной пере сосредоточиться на проблемах пациенток.
Может быть, позже.
Может, однажды.
Или же никогда.
Но мне определенно стоит меньше думать о голубоглазом боссе и его чуть с хрипотцой мягком голосе, когда тот произносит мое имя.
Эккерты неприкосновенны. Из-за Тимура и его брата слишком часто плакали девчонки на факультете, чтобы хотя бы позволить себе задуматься.
Закрыть глаза перед сном и представить надменный профиль.
Странную улыбку.
Внимательный взгляд. И пальцы – такие быстрые и умелые во время операции.
Где он так научился? Неужели играя на скрипке?!
* * *Иногда в своих мыслях я сравниваю больницу с живым организмом. Пусть в столовой или «гостиной» нередко слышится смех и разного пошиба шутки, работаем мы четко и слаженно.
Каждый отвечает за свою сферу, покрывает важные задачи. Иногда мы заменяем друг друга, помогаем, подсказываем. Никто не отказывается от работы. Любовь к профессии, неспособность без нее жить – стержень, на котором все держится.
Клиентоориентированность – важный принцип работы «Эккерт-про», и я уже пятнадцать минут терпеливо объясняю пациенту по телефону, почему ближайшее окно у Тимура Михайловича лишь в апреле. Совсем не раздражаюсь по этому поводу. Даже когда собеседник называет меня «доча» и просит «включить мозг».
Воскресенье, шесть вечера. В клинике относительно пусто.
– Да, я и говорю, что окошко на семнадцатое апреля… Раньше все занято… Все анализы можно сдать у нас… Да, если Тимур Михайлович вас возьмет, то на операцию вы попадаете автоматически… Конечно, звоните. До свидания. – Кладу трубку и вздыхаю.
К стойке регистрации, за которой я вкалываю весь день, с улыбкой подходит Денис.
– Я уже десять минут жду, когда ты договоришь. Привет. – Он облокачивается на гладкую поверхность.
– Привет. Все хотят к ТээМ, и желательно завтра.
– Он сейчас мало работает. Тимура затягивает бизнес, а мы теряем хорошего хирурга. Караул! – забавно морщится Дэн.
– Тебе нужен уролог, Денис? – усмехаюсь я. – Есть окошко на семнадцатое…
– Пока нет, – улыбается он, заглядывая в лицо. Глаза у него тоже голубые, однако совсем не такие, как у Эккерта. – Но кто ж знает, что будет через двадцать лет. Мужское здоровье начинает сыпаться незаметно. – Помолчав, Денис хмыкает: – Забавно.
– Что именно?
– Ты тоже зовешь его ТээМ.
– Так за глаза же, – пожимаю я плечами и тоже улыбаюсь.
Телефон вновь звонит. Сегодня я заменяю администратора, поэтому тут же принимаю вызов:
– Клиника «Эккерт-про», здравствуйте, оператор Алена…
Закончив, опять смотрю на Дениса. Развод оставил у его глаз много маленьких морщинок, которые ему идут. Развод, с ума сойти!
– Тимур раньше работал больше? – спрашиваю я. – Ты считаешь, что бизнес поглощает его.
– Да, намного. Поначалу, когда только открывал клинику, он буквально жил здесь.
– И оперировал чаще?
– Пять дней в неделю оперировал.
– Серьезно?
– Ага. Помню, как он боялся уехать в свою первую командировку… Впрочем, ты до скольки сегодня?
– До восьми, а что?
– Предлагаю поужинать. Я расскажу про времена открытия «Эккерт-про», о первом скандале с соучредителями, о своей жизни. Отвечу на вопросы.
– Любые?
– М-м-м, – прищуривается Денис, – смотря сколько выпить. Ладно, шучу. Постараюсь на любые.
Не верится, что он снова свободен. Интересно, почему у него нет детей?
– Так что, Ален?
Безумно хочется согласиться и поболтать с Денисом обо всем на свете. Но я отчетливо помню, как блеснула чернота в глазах Эккерта, когда Комиссаров упомянул о совместном веселье.
И, наверное, это к лучшему. Ни плечи Тимура, ни его редкие улыбки не должны меня волновать.
Важно то, что наше свидание с Денисом, скорее всего, станет достоянием общественности. И если, по мнению коллег, я встречаюсь с Эккертом, не стоит ставить пятно на его репутации.
С огромным сожалением произношу:
– Спасибо, Дэн, не могу. У меня свидание.
– Серьезно? – уголки его губ опускаются.
Скажи я любую другую причину – он бы настаивал.
– Мне жаль. В другой раз пообедаем, хорошо?
* * *Перед сном, лежа в кровати, я откладываю медицинский журнал и беру телефон. Зачем-то открываю контакт Эккерта в мессенджере. Это порыв.
У нас короткая переписка. Обычно от Тимура приходил номер кабинета, где мне нужно появиться в течение минуты. В первый день работы он был настолько вежлив, что добавлял номер этажа, но со второго, видимо, решил, что пора бы и выучить.
Я захожу в его сторис и смотрю несколько фотографий с медконференции.
На одной вижу Александра Игоревича, моего куратора в универе, и немедленно ставлю сердечко! Широчайшей души человек. Увидеть его и лайкнуть – такой же условный рефлекс, как в автомобиле включить поворотник перед поворотом. Следом понимаю, что это сердечко увидит только Тимур. И что свои рефлексы стоило бы при нем попридержать.
Я лихорадочно ищу, как убрать это красное сердце с фотографии… И вдруг прямо под именем «Эккерт» появляется пишущий карандаш.
О нет.
Это что еще значит? Он пишет мне?
Я зажмуриваюсь так, словно это может помочь отмотать время назад.
ТээМ что-то пишет мне в двенадцатом часу ночи.
Долго пишет – я подглядываю одним глазом.
Возможно, он попросит больше никогда не лайкать его сторис.
Как-то неудобно получилось.
Встав с постели, я осторожно откладываю мобильник на стол, забираюсь с ногами в кресло и, затаившись, жду.
Глава 18
Эккерт Т.М.: «Алена, доброй ночи. И.И. Бессонов – первый пациент клиники, а также ее важный спонсор. Каждый год на свой день рождения он присылает подарок. Завтра утром вам нужно будет получить этот подарок, расписавшись за меня. Отнести в мой кабинет. Вскрыть. Сделать для меня фотографию и вообще рассказать, что там. Приоритет – максимальный».
Я дважды пробегаю сообщение глазами, ощущая раздражение с нотками горечи. Последняя – усиливается. Изо всех сил терплю, но эмоции берут верх. Я просто не могу их больше сдерживать! Поэтому пишу как есть:
«Доброй ночи! Возможно, с этим (безусловно, важным) заданием лучше справится кто-то из администраторов или пиара?»
Эккерт Т.М.: «Вы».
Гордость трескается и кровоточит. Эккерт не ведет себя как мудак? Ха! Ведет, и еще как. Пусть он не переходит на личности и не оскорбляет. Но унижать ведь можно по-разному?
Пишу: «Чем работа в кофейне хуже той, что я делаю для вас? Почему вы считаете нормой писать мне в половине двенадцатого ночи и требовать сделать какие-то дурацкие фотографии? Решили напомнить мне о моем месте? Так я не забыла. Весь день сегодня просидела на телефоне, расхваливая вас пациентам».