Основы женского шарма

Глава 3

Ясно показывающая, насколько все мужики козлы

Оглядываясь назад, я вдруг подмечаю, что в тот момент со стороны я была похожа на железобетонного робота, запрограммированного на выживание. Наверное, это мороз так заморозил мою душу, потому что, конечно, мне совсем не было безразлично все, что со мной стряслось. Не во всякий день вас бросает единственный и вполне любимый муж. Разве можно оказаться к этому готовой? Мы можем хорохориться, демонстрируя наработанную годами защиту, но… Как-то ко мне подошла моя младшенькая, Анютка, озорной ангелочек с похожими на блюдечки глазками и живым нравом. Она серьезно на меня посмотрела, потом погладила по голове маленькой ладошкой и сказала:

– Мамуля, хочешь, я буду тебе вместо папы? Я тоже буду просить ужин и давать тебе денежки.

Я разрыдалась. Как же точно она просекла суть наших отношений с мужем! А кто бы на моем месте не рыдал? И, к своему стыду, признаюсь: если бы Серый обнаружил в этот момент свое местонахождение, я бы умоляла его вернуться. Мне было одиноко по ночам. Я утыкалась в его подушку и нюхала остаточный аромат мужика, понимая, что оригинал понюхать получится вряд ли. Тоска разбавлялась работой, холод сковывал сердце изнутри и нос с конечностями – снаружи. Мама начала пилить меня по-новому:

– Олечка, ты стала пить! Как ты можешь, ты же женщина?!

– Легко, мама. Я могу пить легко и с удовольствием, – эпатировала я.

– Но не так же много. И потом, почему не вино, почему коньяк?

– А что ты торгуешься? Я за день так намерзнусь, что только коньяк мне и может помочь. Вино – это полумеры.

– А вот если бы ты нас с отцом слушалась, то не оказалась бы сейчас в таком немыслимом положении, – завершала она.

Мотька, по-моему, была похожего мнения, хотя и не лепила его мне в такой прямой форме. Но чуть ли не ежедневно она звонила мне, чтобы рассказать очередную историю из своей психологической практики. По ее мнению, они могли быть мне полезны. Ха-ха! Вот эта, например:

– Короче, пришла баба, лет сорока. Живет с ним уже пятнадцать лет. Вместе выпивают, вместе дерутся, ну и спят. И вот он ее избил, отобрал ее получку и ушел в неизвестном направлении. Я ей говорю – плюнь ты на него. А она уперлась – верни и все. Ну зачем он ей? Бросила бы пить, приоделась, нашла бы другого. Нестарая же еще. А? Каково?

Я молчала, наливая себе свою законную стопку, и думала, что понимаю эту бабу. Если бы он только захотел вернуться…

– Я совсем не рада этой возможности меняться. Я хочу, чтобы было как раньше.

– Ты дуреха. У тебя все еще впереди, – заверяла Мотька и была права.

Все еще было только впереди. За цветочками неожиданно появились ягодки. ЭТО началось в первых числах февраля. Точнее, я могу назвать даже дату. Второе февраля, среда. Я вернулась с работы усталая, как собака Павлова. В смысле, я бросалась на еду, так как не ела весь день. За окном пурга, дома скучающие и дерущиеся дети, на которых пришлось наорать. Конечно, моя совесть бордовеет, когда с моих уст слетает громогласное:

– Быстро разбрелись по углам, гадюки! Ты, Шурка, к себе, и если через пять минут не приступишь к… уборке, например, то я тебе отшибу все рога.

– Мама, у меня нет рогов! – возмущается та.

– Тогда буду бить прямо по твоей безрогой голове! – несусь я дальше.

Анюта с восторгом смотрит, как изничтожают вражескую сестру. Я это вижу и свирепею уже в другую сторону.

– А ты что вылупилась?! Марш мыть посуду!

– Я же еще крошечная! Я же твоя бедненькая! – припоминает мне смышленый ребенок все эпитеты, которыми я награждала ее, оплакивая соломенное сиротство.

– Если немедленно не заткнетесь обе, то месяц без мультиков, год без шоколада. Маме надо отдохнуть, – подвожу я окончательный итог, показывая безусловную власть силы.

Но тут из своего логова выползает мамуля:

– Как ты можешь на них так кричать?! Если ты упустила мужика, не срывайся на детях. Ах вы мои бедненькие, – бежит она их жалеть.

Но мои детки – не дурочки и от бабули, даже от доброй, кидаются мыть посуду и производить уборку. Они явно предпочитают злую меня. И вот в этот момент маман выдала мне письмо.

– Сегодня почтальон принес, прямо на дом. Заставил меня расписаться.

– Ты говоришь об этом так, словно тебе пришлось картошку ведрами таскать. А что за письмо? – Я читала обратный адрес: Москва, Аптекарский переулок, дом 3, ОАО АКБ «Национальный стандарт».

– От АКБ. Что за такое АКБ – я не знаю, – пояснила она. Ей явно было интересно, о чем мне пишут.

– Адресовано мне. Ладно, чего гадать, тащи ножницы, – велела я.

Я достала из конверта официальный бланк, оценила бумагу и отличное качество печати и принялась читать:

– «Уважаемая Петрова О.Н., просим погасить задолженность по выплате кредита за декабрь и январь, включая штрафные санкции за просрочку платежа, в размере 300 (трехсот) долларов США. Просим впредь не пропускать согласованные сроки ежемесячных платежей. С уважением, администратор ОАО АКБ „Национальный стандарт“ Потапова А.Н.».

– Это что же за такое? – запричитала мать раньше, чем я успела понять. – Это кому ты там что должна?

– Я не знаю, мама, я ничего не платила. А тут написано о просрочке! Как можно просрочить то, чего не было?

– Не иначе это дела твоего муженька. Он же все время темнил. Он же у тебя бандит, – трепыхалась маменька.

– Прекрати. Сережка просто управлял пиццерией. Это мелкий бизнес, ничего особенного.

– Да? А что это? – тыкнула она в письмо.

– А это я узнаю, когда туда позвоню, – уверенно сказала я, но у самой, что называется, тряслись поджилки. Неужели мне, как Скарлетт О'Хара, надо будет отдаться кому-нибудь, чтобы выплатить долг? Моего горе-заработка еле хватает на еду. И вообще, я только-только стала брошенной, я не привыкла еще даже ходить на работу. Я не готова к каким-то новым треволнениям. Завтра найду эту АКБ и разнесу в пух и прах!

На следующий день я с самого утра приготовилась биться за свои права. Сначала я, как боевой петух, клевала кнопки телефона, пока не поняла, что дозвониться невозможно. Никак. Прямо Смольный в период октябрьского переворота, а не АКБ. Тогда я решила нанести им решительный и бескомпромиссный удар. То есть конкретно: я оделась в самый дорогой из имеющихся нарядов, потратила на макияж в два раза больше времени (то есть на круг вышло часа так три в общей сложности) и перед выходом перечитала статью в «Космо» о том, что каждая современная женщина должна уметь постоять за себя. Они, правда, почти ничего не написали о том, как именно я должна постоять, но настроение навеяли боевое. Я отправилась на Бауманскую.

Я не люблю этот район, хотя от меня до него всего несколько троллейбусных остановок, если ехать через Старую Басманную улицу. На Бауманской шумно, грязно и некрасиво. Мне, привыкшей с детства смотреть в мое окно на шестом этаже большого сталинского дома и видеть ковер из крыш, деревьев, огней и людей, промзоны и рабочие районы давили на мозг. Я не сноб и понимаю, что моя Москва строилась урывками, каждый район планировался разными людьми. Новая Москва, типа Медведкова, вообще безлика и призвана служить только одной цели – размещать невообразимые массы людей. Но я люблю старую запутанную и бугристую Москву, очерченную Бульварным кольцом.

Я вышла у Елоховской церкви, протопала по снегу через какой-то мелкий переулочек и свернула в Аптекарский. Вокруг меня примерно c такой же скоростью плелись машины. Мне стало смешно: у всех водителей, измученных дорожной пробкой, одинаково озверевшие лица. Странно, сколько развелось нынче машин! Ну право, только ленивый сейчас ходит пешком. Как же так получается: я живу в Москве там, где деньги чуть ли не лежат под ногами, а работаю у сексуально невостребованного кавказца Вано, который, очевидно, в скором времени перейдет от взглядов и случайных касаний к более активным действиям. Хорошо, что сейчас ему мешают хватать меня за соответствующие места все эти свитера-пальто-шарфы-пледы. Но даже мой заиндевевший нос, по-моему, его возбуждает.

– Вы к кому? – оглушил меня серьезный дядечка, когда я подошла к третьему дому и замерла в поисках вывески.

Вывески не было.

– А вы кто? – ответила я ему в том же тоне.

– Я – секьюрити.

– Круто. А мне нужен АКБ «Национальный стандарт».

– А это он и есть. Вы к кому?

Я достала бумажку и прочла фамилию.

– Подождите у турникета. К вам спустится ваш персональный менеджер.

– Мой личный? – удивилась я.

– А как же? А раньше у вас кто был?

– Никого, – пролепетала я и растерялась. Что это? Меня тут принимают как родную, как старую знакомую. А почему я ничего не знаю о них? Это что-то паранормальное. Охранник ушел внутрь и вышел через несколько минут с девочкой лет двадцати.

– Кто Петрова? – спросила она.

– Я, – крикнула я, радуясь, что хотя бы в лицо здесь меня не узнают.

– Пойдемте.

– Куда?

– К операционистам, – сухо бросила мне худая девочка в джинсах и черной водолазке и навострила лыжи внутрь.

Я уперлась.

– Зачем?

Она обернулась и непонимающе произнесла:

– Но вы же письмо получили?

– Ну и что?

– Вы задолженность хотите погасить?

– Нет. – Ведь я же действительно не хотела.

Она, похоже, растерялась.

– Почему?

– А я не понимаю, почему я вам должна гасить какую-то задолженность?

– Так вы же по кредиту.

– Да по какому кредиту?! – начала я горячиться. – Вы меня с кем-то путаете.

– Хорошо. Пойдемте в переговорную и разберемся. Я вызову администратора.

Не могу сказать, чтобы я была в восторге. Идти внутрь мне совсем не хотелось. Но что делать? И вообще, я замерзла, а тут красота, чистота, все блестит и переливается. Хоть побуду часок в приятном месте. Меня проводили в просторную холеную комнату для избранных. Во всяком случае, она была так хороша, что можно было так подумать. Усадили за овальный стол из красного дерева. Ну, может быть, и не красное дерево, но очень похоже. И предложили кофе. Сняв пальто, я развалилась в кресле и, глядя в окно, потягивала из малюсенькой чашечки отличный эспрессо. Давно мне не было так хорошо. Наконец в зал вошел администратор, сухопарый маленький клеркообразный мужик лет пятидесяти.

– Простите, вы Ольга Николаевна Петрова? – спросил он, не высовывая носа из пачки бумаг.

– Да. Но имя у меня довольно распространенное, наверное, письмо отправили неправильно.

– Боюсь, что это невозможно, но на всякий случай дайте ваш паспорт.

Я достала мой новенький паспорт гражданина теперь уже России (как раз недавно поменяла) и величественно протянула ему.

– Да, все верно. И что же вы хотите мне сообщить? – Он скользнул взглядом поверх меня.

Тут уже я растерялась.

– Что верно?

– Верно, что именно вы, Ольга Николаевна, взяли у нашего банка кредит на сто тысяч долларов.

– Когда?! – прошептала я.

– В 1994 году. Секундочку… В ноябре. Что вас еще интересует? – Клерк был так вежлив, что хотелось его треснуть по лоснящейся благополучной лысине.

– Сколько? – выдавила я из себя.

– Сто тысяч. Но вы выплатили уже половину. Так что осталось пятьдесят. Слушайте, мне не нравится, что вы на меня смотрите так, словно впервые все это слышите. Смотрите. Это ваша подпись? – он извлек из недр красивой массивной папки-скоросшивателя какую-то бумагу.

Подпись была моя. Кошмар. Я начала вспоминать. Я была уверена, что Сережа все давно выплатил.

– Но это же бумаги, которые я подписывала черт знает когда!

– Не черт знает когда, а в 1994 году. Кредит на бизнес.

– Ну да. На пиццерию. Но Сережа ничего не говорил, он же давно все выплатил. Это вообще его дела. При чем тут я?

– Как же вы можете так говорить? Кредит брали вы, а не ваш муж. Да, вы его брали с целью открытия пиццерии. Но пиццерии больше нет, мы это выяснили, когда не пришел очередной платеж.

– И что же теперь? Что же, теперь он не платит? Ну и напишите ему!

– О господи! Я же вам объясняю, кредит брали вы, а не он. Да он и не мог его взять, он же не имеет собственности в Москве. А все кредиты выдаются под залог чего-либо.

– Но у меня-то тем более ничего нет.

– А квартира? Вы же единственный собственник большой квартиры на улице Покровка, дом 35.

– Что? Я вам что, должна отдать квартиру? – заорала я.

– Зачем? Выплачивайте кредит и все. Залог взыскивается только в судебном порядке, когда станет ясно, что никак иначе вы не собираетесь возмещать задолженность.

– То есть либо я выплачиваю пятьдесят штук, либо вы отберете у меня квартиру?

– Грубо, но верно. Вы меня простите, но зачем же вы подписали кредитный договор, если не понимали, что делаете?

– Он же был моим мужем. И ведь он исправно выплачивал все эти пять лет.

– А что же изменилось? – сочувственно и в первый раз как-то по-человечески спросил он.

– Он от меня ушел. И, видимо, решил, что дальше я разберусь сама, – горько выдавила я из себя и разрыдалась.

Господи, я не могу лишиться моей любимой квартиры! Я не хочу жить с девочками на вокзалах и подрабатывать проституткой! Да и не гожусь я в жрицы любви. Толстая и старая. Тридцать лет!

– Успокойтесь, ради бога. Выпейте водички.

– У меня нет денег. Он все, что можно было продать, забрал. Я не смогу платить, – скулила я. Неуклюже и нелепо я размазывала сопли по щекам и хлюпала носом. Ни одной конструктивной мысли, сплошной бабий мандраж.

– Прекратите истерику. Она вам все равно не поможет, – раздался у меня за спиной чей-то незнакомый голос.

Я обернулась. Передо мной стоял Мужчина с большой буквы. Я таких отродясь не видала, если честно. Высокий, сильный, про таких говорят – косая сажень в плечах. Правильные черты лица, черные с проседью волосы, хотя лет ему не больше сорока. Эта проседь придавала ему возвышенно-благородный вид. Синие глаза, чувственный рот, высокий лоб. Горделивая уверенная походка человека, который всю жизнь был как минимум на голову выше окружающих его людей. Прекрасный костюм, явно специально сшитый для него и под его нестандартные размеры. Все это я вспоминала и муссировала по дороге домой, думая, что таких мужиков, наверное, выводят в специальных лабораториях по борьбе с женским феминизмом. Против его слова и его взгляда не устоит ни одна. И вот этот самый великолепный полубогообразный экземпляр презрительно стряхнул с рукава соринку, причем сделал это так, что мне показалось, что он стряхнул с рукава меня, и сказал:

– Мадам, не надо так горько плакать. Мы не бандиты, а коммерческий банк. На улицу вас выставлять никто не хочет, но и вытаскивать себя из проблем, в которые вы сами себя вовлекли, вы будете сами. Я понятно излагаю?

– Да, – проглотила я всю свою истерику и заткнулась. Плечи, конечно, еще дрожали.

– Очень хорошо. Я так понял, что муж вас бросил, не объяснив, что вы должны нам денег. Так?

– Так, – кивнула я.

– Но деньги нашего банка вам в лице мужа были выданы полностью согласно договору. Все сто штук наличными. Не наша проблема, что он не умеет раскручивать бизнес. Это ваша проблема. Деньги придется вернуть. Единственное, чем могу помочь, это дать вам немного больше времени. Сейчас напишите заявление с объяснением ваших обстоятельств, и мы дадим вам, ну, скажем, три месяца отсрочки платежа. И снимем пени за декабрь и январь. Так вам будет полегче?

– Наверное. – Я смотрела на него, как кролик на великолепного сильного удава. – Правда, я не понимаю, где я через три месяца возьму пятьдесят штук.

– Во-первых, не пятьдесят. Это всего вы должны пятьдесят. А в месяц, – он заглянул через плечо пожилого клерка на бумаги, – в месяц восемьсот десять долларов. Это вместе с процентами. При необходимости мы можем растянуть немного сроки платежей, с тем чтобы в месяц вы платили меньше. Но не более чем на семь лет. А то за такое время у нас правящий режим уже может смениться. Надо вам пересчитать?

– Какая разница – восемьсот или семьсот. Все равно деньги запредельные.

– Ну и правильно. Чего там растягивать.

– Вы что – смеетесь? Я понятия не имею, где брать эти деньги.

– А вот на то, чтобы понять, где в ближайшие пять лет каждый месяц вы будете брать восемьсот десять долларов, у вас есть три месяца. Три. Вам понятно? Не думайте об этом прямо здесь. Поезжайте домой, выпейте, развейтесь. А потом и подумаете. – Он смотрел на меня, излучая в окружающее пространство мужскую силу и уверенность, заражая ею все вокруг, словно радиацией.

Я не смогла сопротивляться. Я отдала себя в его власть. Я была как кукла из любовного романа. «Космополитяне» меня убили бы за такой позор. Написала все нужные заявления, заполнила какие-то бланки и выкатилась на улицу, чтобы вспоминать о Нем весь оставшийся вечер. Думаю, что он не отвечал мне взаимностью. Думаю, что он провел вечер с какой-нибудь сногсшибательной стройной красоткой, только что первый раз в жизни получившей паспорт. Потому что перед ТАКИМ открыты все двери.

Глава 4

О том, хорошо ли быть лягушкой в банке со сливками

Сказать, что я и все мои родичи были в шоке – это сильно погрешить против истины. Шок – это всего лишь состояние, из которого можно вывести человека, дав ему звонкую пощечину. Но даже если бы мне и маменьке набили физиономии, наставив синяков под каждым глазом, а потом еще отходили бы батогами – и это не вывело бы нас из того состояния ступора, в котором мы пребывали.

– Подлец твой Серега! – возмущалась маменька. Только заявление звучало банально. – Этот сраный лимитчик недостоин даже, чтобы в него бомж плюнул. Мариупольский ублюдок. – Тоже так себе высказывание, если не брать в расчет, что слова «сраный» и «ублюдок» в устах мамы – целое событие.

– Я жалею, что родилась! Лучше бы ты сделала аборт. – А этот хит вечера выдала уже я. Выдала и напилась в дым, вспоминая такого великолепного, но такого презрительно-недоступного банковского сердце-еда. Интересно, он там самый главный? Если нет, то как же должен выглядеть Самый?

Наутро стало ясно, что даже если я все три месяца проведу в тяжелейшем запое, мне это не поможет. Надо было делать выбор. Либо спиться уже окончательно, бросить семью и собирать по подворотням бутылки до конца жизни, либо искать бабки.

Не имея сил решить дилемму, я ушла из дому погулять, проветрить похмельные мозги.

Я гуляла весь день и, наверное, прогуляла бы и всю ночь, если бы любезный сотрудник милиции не предложил мне скоротать время в «обезьяннике» их отделения. И его можно было понять: бледная, расхристанная, с всклокоченными волосами, торчащими из-под ошибочно напяленной мною старой маманиной шапки. В глазах безумие, на губах оскал, в кармане ни копейки. Как только я вспоминала, что скоро меня попрут из родного дома, что муж меня бросил, что есть и одеваться нам не на что, так слезы новыми потоками лились из глаз. Иногда я садилась на лавочку и ревела в голос. Ко мне подлетали прохожие, спрашивали, что случилось? Но я только продолжала реветь или огрызалась, и они уходили. Я вставала и шла дальше, чтобы согреться. Я ходила и ходила, пока окончательно не запуталась в темноте незнакомых районов. Там-то меня и сцапал патрульный. Ночь, проведенная в «обезьяннике», меня окончательно отвратила от варианта «спиться». Похабная матерщина ментов, адресованная то мне, то соседям по временному приюту, и вонь такая, что выворачивает наизнанку и тянет блевать. Между прочим, многие и не сдержали порыва. Это я вам точно говорю. Следов плохой работы желудка был полный «обезьянник». В общем, наутро приехала мама и подтвердила, что я Ольга Петрова, и меня отпустили. Вот тут-то я и поняла, что буду любой ценой искать деньги. Где и как – непонятно, но уж, конечно, не у кавказца Вано. Я отмылась, отоспалась и поехала к Мотьке.

– Привет, что-то срочное? – спросила она, будто не понимала, за чем я. Видит бог, я не хотела это произносить, но пришлось.

– Скажи, Мотька, ты одолжишь мне денег?

– Сколько?

– Сколько сможешь. Все пятьдесят ты ведь не сможешь?

– Дурацкий вопрос. Понимаешь, Олечка. Я тебя очень люблю и все такое, но это! Одно дело – помочь тебе продержаться, чтобы ты с голоду не подохла. А совсем другое, выкупать из заклада твою квартиру. Я не потяну.

– Я, собственно, и не сомневалась. Но спросить я должна была.

– Я понимаю.

После этой эпохальной «встречи на Эльбе» я получила еще около десяти отказов. Потом я заметила, что на мои звонки не отвечают мобильники знакомых, причем на звонки из автомата они отвечали прекрасно. И, наконец, большинство моих знакомых сообщили мне, что собираются в командировку.

– Я уезжаю, сейчас ничего не могу сказать. Позвони через два месяца.

Я усмехалась. Моя проблема не исчезнет и через два месяца.

Общий итог дружеских чувств, обращенных ко мне, в денежном эквиваленте выглядел так: четыреста долларов плюс пара обещаний. Плюс один, но очень дельный совет, который дал мне знакомый Паша Васьков, художник-неудачник, промышляющий на Арбате продажей пародий на Ренуара. Денег он мне не дал, прямо объяснив, что они ему нужны и самому. Зато напоследок изрек: