Муравьёв-Амурский, преобразователь Востока
- -
- 100%
- +
Тринадцатую дивизию пехоты, подошедшую на подкрепление морем, направили по берегу за авангардом Муравьёва.
Засады и набеги горцев сопровождали колонну по всему пути, еще и авангард оторвался. Колонна встала, пока не объявился Муравьёв; за пояс заткнуты два пистолета, в руке шашка.
– Почему ушел в отрыв от основных сил?
– У меня шаг скорый, муравьёвский, а не немецкий тихоход.
Движение возобновилось ненадолго. Хаджи-Берзек силами в пять тысяч убыхов напал на два батальона, и разразился такой батальный огонь, какого Кавказу не приходилось видеть и слышать. Обстановка сложная, пересеченная местность, овраги, множество открытых флангов, но убыхи дрогнули, напор ослабел. Разбитый Хаджи-Берзек бросил армию, но силу набирал Шамиль, талантливый военачальник, тридцать лет защищавший имамат во главе армии в двадцать тысяч горцев.
* * *В том же, сороковом, году поручик Тенгинского полка Михаил Лермонтов отличался «пылкой отвагой» в Чечне, на левом фланге Кавказской линии. Сотник Дорохов, получивший ранение, передал ссыльному поэту отряд «летучих охотников», перенявший тактику горцев и действовавший вроде партизанского отряда. В отборной команде собрался видавший виды отпетый народ, признавший в молодом поручике своего вожака. Быстрота, подвижность и натиск приносили летучей сотне в боях максимальный эффект. При сотне действовали и пластуны. По сути, это был первый в русской армии спецназ. После боя на реке Валерик поэту долго дурманил голову воздух, напоенный пролитой кровью. Он вспоминал тот бой по свежим впечатлениям:
Ура – и смолкло. – Вон кинжалы,В приклады! – и пошла резня.И два часа в струях потокаБой длился. Резались жестоко,Как звери, молча, с грудью грудь…Летом сорок первого, когда поручик Лермонтов стрелялся в курортном Пятигорске, Муравьёву выпала передышка на постройке укрепления в изумительном по красоте местечке черноморского побережья с благозвучным названием Гагры. Осенью полковник во главе летучей кавалерии без устали гонялся за абреками по аулам и другим пунктам, их невозможно перечислить, если только Сухум-Кале, реку Сочи, Псху, являя благоразумную распорядительность в маневрах, за что удостоился ордена Святого Станислава. Святых с бантами собралось настолько много, что коллекционер ненароком и сам становился святым. А Михаил Лермонтов на дуэли даже не стрелялся. По команде «К бою!» благородный и бесстрашный поэт-воин двадцати шести лет отроду поднял руку с пистолетом над головой, подавая жест доброй воли, и был убит наповал с расстояния десяти шагов. Следом за Пушкиным Россия потеряла еще одну «прекраснейшую славу Отечества».
Командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал И. Р. Анреп писал в донесении военному министру о геройской защите Навагинской крепости: «Не боюсь оскорбить храбрых защитников укреплений, сказав, что с таким начальником, как генерал Муравьёв, всякое войско сделает то же самое». Гора при Навагинском укреплении была ключевой. Движение Муравьёва было так быстро, что неприятель не успел собраться, гора занята без единого выстрела. Прибывшим русским силам оставалось занять высоты и укрепление. «У него какие-то кошачьи манеры, – подметил генерал Филипсон, служивший при Анрепе, – которые быстро исчезали, когда надо было показать когти».
Муравьёв – начальник отделения Черноморской береговой линии из девяти укреплений и фортов, проходившей от Анапы до границы с Османской империей. Он участник усмирения племен убыхов и джигетов. Убыхи, вражда которых к русским доходила до фанатизма, угрожали расправами джигетам за их миролюбие к царской армии, и Муравьёв лично провел переговоры с ними, добившись покорности убыхов. Где только можно, он применял мирные способы, при которых вхождения в Россию новых территорий оказывались более прочными, и даже привез в Петербург вождей семи местных племен, принявших российское подданство.
С той встречи царь запомнил Муравьёва, умело применявшего не только военные, но и дипломатические приемы, и по заслугам произвел его в генералы. Путь от майора до генерала пройден за три года. Возведенные военные крепости муравьёвской береговой линии со временем положат начало российским городам Новороссийску, Геленджику, Сочи, Пицунде, Гагре и другим. Приобретенный военный опыт Муравьёв успешно перенесет с Кавказа на Дальний Восток.
Глава 3
Элизабет де Ришемон
В понимании Муравьёва честолюбие неразрывно связывалось со славой, облекаемой общественным признанием, а путь к ней лежал через труд, жертву и честность. Три жизненных принципа, три критерия, по которым сверялись все принимаемые решения героя своего времени. Тридцать пять исполненных лет заставляли задуматься над предназначением в мире, полном противоречий, искушений и тайн. Что сделано им в возрасте, в котором Наполеон, Байрон и Пушкин покорили мир? Для чего он был первым в Пажеском корпусе, в боевых походах, для чего за девять лет военной службы получил генеральский чин? Николаю предстояло осмотреться, шире взглянуть на мир, подвести итоги прожитому, а тут еще раны напоминали о себе, понуждая заняться лечением. С тем отставной генерал и выехал в Берлин. После принятых вод и прочих процедур он направился в Париж, столицу культурной Европы, город просвещенных умов и свободомыслия, город, при одном упоминании которого в воображении возникали волшебные грезы, рисовались романтические картины. Они и оправдались. В купе экспресса Берлин – Париж компанию Муравьёву составил, как он представился, господин де Ришемон, высокий, статный старик, отменно одетый. Завязалась дорожная беседа на французском.
– Вы, случаем, не военный? И даже в генеральском звании? – неожиданно спросил попутчик.
– Вы действительно правы. Но отчего вы так решили, ведь для моего возраста генералы в редкость?
– Вас выдает способность быстро схватывать и точно выражать мысли…
Знакомство оказалось настолько приятным для каждой из сторон, что по прибытии в Париж господин де Ришемон в настоятельной форме предложил путешествующему генералу разместиться в своем дворце городка По, что уютно разместился на одноименной речке на юге Франции. Предложение принято, и с благодарностью. От купейного знакомства – к семейному. Мадам де Ришемон превосходно музицировала на рояле. Ее дочь, Элизабет, девица за двадцать лет, говорила на нескольких языках и немного на русском. Она стала лучшим путеводителем Муравьёву по улицам и галереям, музеям, театрам и прочим парижским достопримечательностям. Началось погружение во французскую жизнь, историю и культуру. Для чего? Для самосовершенствования, достижения панорамного представления о мироздании и еще для личностного роста будущего реформатора, которому, пока не ведавшему о том, придется ставить цели и ориентиры развития русских земель, окраин и захолустья со всей их отсталостью, дикостью и патриархальностью.
Увлекательные занятия Николая и Элизабет, ставшие им душевным праздником, не могли не перейти в более нежные чувства, какие возникают между молодыми, красивыми и нравственно одаренными людьми. Муравьёву, с избытком хлебнувшему военные лишения и смертельные опасности, были необходимы психологическая разгрузка, исцеление покоем и лаской. Его израненная душа, взбудораженная огнем и порохом, просила умиротворения и насыщения любовью. Генерал снова почувствовал себя камер-пажом, сгоравшим от щемящего чувства преклонения перед юной княгиней Еленой Павловной, за креслом которой стоял в услужении, вдыхая сладкие ароматы, отслеживая повороты умнейшей головки или плавные взмахи и движения обворожительных рук. Юношеский пыл с неодолимой силой заполонял генеральскую грудь, стеснял дыхание, заставляя учащенно и трепетно биться взволнованное сердце.
Элизабет, очаровательная, умная девица с проникновенными серыми глазами, была достойным объектом пылкой любви. По свидетельству писателя Ивана Барсукова, «чрезвычайно красива, умна и образованна». Она и сама была пленена молодым русским генералом, олицетворявшим мужскую доблесть, достоинство и галантность кадетского воспитания. Ее романтической натуре о подобном рыцаре безупречного образа можно было только мечтать. Не в привычном же кругу вышколенных воздыхателей искать дорогого сердцу и единственного в свете человека, верного защитника и редкого воителя, видящего свое предназначение от символа орлиного полета. Другого такого и в мире не найти.
Расклад их судеб лежал на поверхности, но не все было просто, как казалось на первый взгляд. Элизабет как любящая дочь не могла не думать о родителях, которых ей пришлось бы оставить в случае переезда в далекую Россию. Были и другие причины к размышлениям перед принятием ответственного решения. Они обсуждались в прогулках по саду, разбитому при фамильном дворце де Ришемон, или в романтической беседке с видом на тихую, облагороженную и располагавшую к сердечной доверительности речку По.
– Элизабет, что же нам мешает быть вместе? – спрашивал Николай Николаевич перед отъездом из гостеприимного семейства.
– Возможно, национальные различия, – отвечала наследница дворца.
И действительно, что было известно милой француженке о суровой и дикой стране с бородатыми мужиками и косолапыми медведями? Ей было известно о гибели блистательной армии Наполеона, о сожжении русскими варварами своей столицы при захвате французами… Что еще? Еще в Северной Пальмире взошло светило Пушкина, но с ее знанием русского нельзя было постигнуть его гений.
Муравьёв и сам не был уверен в надобности семейного будущего, с кем бы оно ни слагалось. Связать себя семейными узами, оседая в тихом имении где-нибудь в Стоклишках? Нет, пелена деревенской идиллии уже однажды спала с его глаз, во времена управления отцовским имением. Скука неимоверная… И как быть с предстоящими битвами за высокие цели, за обустроенность крепостной России, которые потребуют от генерала аскетического образа жизни, жертвенности и даже отречения от личного счастья и благополучия? Изысканная и ухоженная Франция раззадорила генерала на новые свершения, направив душевные изыскания к предназначенной миссии на земле.
Как оставаться равнодушным, когда побежденная Франция показывала стране-победительнице пример раскрепощения, благоустроенности и свободолюбия? Не эти ли идеалы вели за собой героев Отечественной войны, триумфально входивших в Париж на плечах побитых французских и прочих войск, а позже возглавивших жертвенное противостояние с крепостнической государственностью на Сенатской площади в декабре 1825 года? С чего бы шестеро выходцев муравьёвского рода, просвещенных и достигших положения в обществе, принесли себя на заклание желанной свободе, сменив офицерские мундиры на арестантские робы? Один из них, Апостол, шагнул на виселичный постамент… Другие страдальцы все еще там, «во глубине сибирских руд», и уже два десятка лет несут свой тяжкий крест, тогда как он, Николай, затевает особицу, чтобы свить уютное семейное гнездышко…
Имелась и другая причина, сдерживавшая порывы генерала и состоявшая в том, что ему нечего было положить к ногам именитой красавицы. Бессребреник, слуга царю, отец солдатам, а слуги не бывают богачами. Сопоставив материальное положение княгини и свои никчемные возможности, гордый генерал обуздал сердечные порывы и отбыл из Парижа в надежде на наступление лучших времен.
* * *По возвращении в Петербург Муравьёв был причислен к Министерству внутренних дел и вскоре по личному поручению министра графа Л. А. Перовского направлен в Новгородскую область для полной ревизии дел. Между тем поручение сделано неспроста. Министр заприметил незаурядные административные способности Муравьёва еще во времена его командования Черноморской береговой линией и имел намерение убедиться в их проявлении на гражданском поприще. Представленный генералом ревизионный отчет вызвал большую похвалу. Какая глубина проникновения в местную обстановку! Какая логика рассуждений и смелость в выводах и предложениях! Да это кладезь таланта для России, обделенной выдающимися государственными деятелями! Но откуда бы ему, военному человеку, черпать хозяйственное и гражданское понимание вещей? Иначе как гениальностью не объяснить. Сам он дал простое объяснение: «Ревизию мою хвалят потому, что делаю по совести и крайнему моему уразумению». Муравьёвское крайнее и есть гениальное.
Лев Алексеевич Перовский, воспитанник графа Разумовского и его же внебрачный сын, активный участник Отечественной войны и участник раннего декабристского движения, был чиновником «самых честных правил», к которому благоволил Государь Николай Первый. Министр признавал весьма желательным уничтожение крепостного права при освобождении крестьян с земельным наделом и придании им прав государственных крестьян. Широкую известность министр приобрел благодаря своей непримиримой борьбе со злоупотреблениями в полицейских кругах Москвы и Петербурга. Но, несмотря на все прилагаемые усилия, подведомственная земская полиция являла собой довольно жалкое образование, при котором законодательство и правосудие оставались фикцией. Предложения Льва Алексеевича по реформированию полицейского управления глохли в волоките и переписках, ему оставалось назначать на места исполнителей по собственному благоусмотрению.
Убедившись в великолепных административных качествах Муравьёва, граф Перовский подал на высочайшее имя ходатайство о назначении перспективного чиновника тульским гражданским и военным губернатором. Представление было утверждено, и самый молодой из генералов стал самым молодым из губернаторов, активно взявшимся за беды и нужды губернии. В его действиях просматривались попытки искоренить причины зла и кардинально решить тот или другой вопрос, чтобы не возвращаться к нему, латая новые и новые прорехи на кафтане. Еще в тот век, вроде как для природы благополучный, губернатор уже предлагал правительству меры по ограничению вырубки лесов и поощрению лесопосадок. Пора бы планете ими воспользоваться.
В особом упадке находилось сельское хозяйство, причины которого вчерашний кадровый офицер видел в крепостническом строе, сковывавшем всякую крестьянскую инициативу. Муравьёв первым из губернаторов поднял вопрос об освобождении крестьян и подготовил развернутое обращение к Государю, подписанное девятью помещиками губернии, среди них и князем Голицыным. Дело не сдвинулось, но Николай Первый вновь обратил внимание на молодого и деятельного губернатора, который смело брался за вопросы, казалось бы, незыблемого общественного устройства.
* * *В разлуке с Элизабет к Николаю пришло, как это часто бывает с влюбленными, понимание ее значимости для души и сердца. Муравьёв внезапно осознал, что утратил не только очаровательную спутницу и интересную собеседницу, но и дельного советчика. Слишком глубоко вошла сероглазая парижанка, образованная, умная и деликатная, в духовный мир генерала. Николай нуждался в самом ее присутствии, как люди нуждаются в свете и воздухе. Даже будучи занятым чем-то, он находился в некоем ублажении, ощущая ее рядом. Опасения того, что семейные обязанности могут отвлекать его от главной идеи и стать помехой на пути служения Отечеству, сменились убеждением обратного свойства. К тому же обретенный сан государственного вельможи привнес Муравьёву озарение, новое ви́дение мира и своего места в нем. Неведомо откуда появилась мудрость. Да и губернаторское звание – хотя и не богатство, зато отличная карьера, солидный вес в кругах сановных. Генерал ощутил моральное право равенства с родовитой француженкой. В Париж полетело письмо с предложением руки и сердца избраннице, которая ожидала его в нетерпении и приняла незамедлительно.
Дальше – как в сказке о влюбленных. Пренебрегая принятыми приличиями, по которым жениху полагалось ехать к невестиным родителям за согласием, Элизабет де Ришемон Вюртенбергская сама примчалась в «дикую северную страну», где ее встретили какие-то люди, но не жених. Оказалось, что Муравьёв, занятый поездками, поручил встретить невесту своим сестре и брату. Они же препроводили гостью издалека в заштатный город Богородицк, что под Тулой, где католичка от Христа приняла православную веру. Здесь же, в Троицком соборе Богородицка, в котором дома по крыши сплошь занесены сугробами, в январе 1847 года сыграна свадьба; запись № 10. После свадьбы молодожен, не теряя времени, выехал на ревизию четырех тульских уездов, оставив молодую жену под сестринским присмотром. Медовый месяц не состоялся, а может быть, был перенесен. Так с первых дней семейной жизни установился баланс личного и государственного интереса в пользу служебных дел. Началась романтика губернаторских будней. По приезде в Тулу Элизабет, нареченная в бракосочетании Екатериной Николаевной, поступила в класс русского языка. Француженка во всем старалась соответствовать статусу русской подданной.
Часть 2
Начальник края
Глава 1. Назначение в Сибирь
Блестящая военная и административная деятельность Муравьёва на Кавказе не осталась незамеченной и для Государя. Еще бы! Кавказ был тогда главным театром военных действий, где Муравьёв умудрялся одерживать победы политикой мирных завоеваний, входить в доверие к влиятельным горским князьям, умело подчиняя русской власти воинственные местные племена. Начальник Черноморской линии дипломатической умелостью склонил к миру в Абхазии три прибрежных племенных образования численностью несколько десятков тысяч душ, а на Западном Кавказе покорил убыхов, совладать с которыми силой оружия не представлялось возможным. В честь новорожденного сына владетеля Абхазии генерал приказал произвести салют из ста одного пушечного выстрела. Более громогласного торжества, сравнимого с небесными грозовыми раскатами, аборигенам нельзя было придумать и предпринять. Одновременно как бы подспудно орудийный грохот означал и демонстрацию силы, вызывавшей к империи уважение, преклонение и страх. По заключению Ивана Платоновича Барсукова, главного биографа Муравьёва-Амурского, «в краю, где все дышало войной, он всецело следовал политике мирных завоеваний».
Именно такой человек, с железной волей и способностью к искусному маневрированию в конкретной запутанной обстановке, требовался царю для наведения порядка и налаживания системы управления в далекой необузданной Сибири. Энергия и честность, смелость и компетентность – вот редкий набор качеств, необходимых единоличному управленцу огромным и неосвоенным азиатским краем. Ими обладал Николай Муравьёв.
В осенние дни 1848 года царский кортеж пронесся через Тулу без остановки, но адъютантом отдан приказ губернатору – догнать и представиться царю. Младшая сестра Катюша, у которой с братом Николаем сохранились глубокие душевные чувства и во взрослой жизни, вспоминала о встрече в деревне Фабрикантской. Вечером раздался топот копыт, и в дом влетел молодой генерал. Муравьёв гнал, исполняя царский наказ, и остановился у родичей на ночевку. Рано поутру он выстроил отряд перед окнами для приветствия, и конная команда помчала «красиво и воинственно». На календаре – шестое сентября.
Отряд догнал Государя на станции Сергиевской, на которой Николай Первый объявил Николаю Муравьёву повеление принять под начало Восточную Сибирь, край необозримых территорий, от Красноярска до Охотского моря, и долго говорил о важности дела. Организаторские и военные способности генерала были известны Императору. Впечатлила его и смелая служебная записка тульского губернатора об отмене крепостнического права. Оценив размах муравьёвской мысли и силу духа, проявленную в трех войнах, Николай Первый принял ответственное решение. Пусть возьмет в генеральское управление не поддающуюся управлению дикую глушь, где царит беззаконие, а в таежных дебрях хозяин медведь. Разговор завершился поручением прибыть в Санкт-Петербург для получения назначения и подробных наставлений.
В письме к брату Валериану Николай Николаевич подводил итоги пройденного жизненного этапа: «…исполнились мои живейшие желания! Я – на поприще огромном!» Муравьёв знал: настал час великих деяний. Там, на крупнейшем материке планеты, где царят дикость, безвластие и раздрай, ему предстоит войти в число великих реформаторов и преобразователей русской земли. А может быть, и не только русской.
Невероятное назначение вызвало скандальное обсуждение в высшем обществе Петербурга. Как можно было назначать царским наместником крупнейшей российской территории столь молодого чиновника, которому еще предстояло окрепнуть духом, набраться управленческого и административного опыта? Да еще оказаться в самоуправстве, в глуши и в отрыве от центральных ведомств и армейских формирований! И все это отдано на откуп мальчишке! Маститые губернаторы, годившиеся ему в отцы, недоумевали. Еще более поражало то, что император приблизил к себе человека из рода, ставшего рассадником государственных преступников, тех, которые в день коронации выступили за его же ниспровержение! О чем он думает?
Знать бы им, российским правителям, какую роль в царском выборе сыграла княгиня Елена Павловна, чей голос обыкновенно бывал решающим. Цепочка судьбоносного назначения состояла в том, что кандидатуру на должность генерал-губернатора всея Восточной Сибири и главнокомандующего сибирскими войсками, которых, правда, еще не было, подобрал граф Л. А. Перовский, который загодя обратился к великой княгине за поддержкой и с просьбой повлиять на сие решение императора. Знал министр внутренних дел точный ход для проведения плана. Тем самым в исполненном назначении значимую роль имела не только объективная доля, выражаемая достоинствами назначенца, но и поддержка, находившаяся в авторитетных руках великой княгини. Елена Павловна и сама следила за продвижениями давнего подопечного в военных баталиях, следила и радовалась успехам Николая, чье юное сердце когда-то безоговорочно принадлежало ей. А может быть, оно было отдано княгине навсегда? Б. В. Струве, сподвижник губернатора, раскрыл мотивы ее участия: «Обладая просвещенным умом и глубоким пониманием современного положения России, она видела в Муравьёве именно такого деятеля, каким он оказался впоследствии».
Удивлениям сановников, чиновников и вельмож не было конца, но царь не ошибся в единственно точном выборе, как при выстреле в десятку с завязанными глазами. Хотя и сам не полагал, какую услугу на века вперед принесет Отечеству его сибирский наместник, который далеко превзойдет все царские ожидания. А генерал-губернатор уже подбирал себе «сибирскую команду». Из тульских чиновников там наиболее ярко проявит себя Андрей Осипович Стадлер, отличавшийся блистательными способностями, замечательной наблюдательностью и знанием дела. Наблюдалось у Стадлера и грибоедовское горе от ума, снискавшее ему острыми насмешками много личных врагов, а также проявление ленивости в отсутствие Муравьёва. С тем он и был переведен в Красноярск.
* * *В сентябре Муравьёв прибыл в Петербург, где принялся за основательное изучение сибирских дел и обстановки вокруг реки Амур. Выход к Великому океану, деятельность Североазиатской компании, кяхтинский торговый путь, золотопромышленность – перечень изучаемых вопросов был обширен и разнообразен.
Надо было знать все. Отдадим должное царю Николаю Первому, твердо отстаивавшему государственные интересы России на восточном направлении. Сознавая тяжесть и жертвенность возлагаемых на полномочного распорядителя Сибири дел и обязанностей, царь пообещал Муравьёву массу почестей и наград за предстоящие труды, на что услышал другую и вовсе неожиданную просьбу:
– Государь, лучшей наградой будет, если Вы разрешите мне направлять некоторые мои обращения на Ваше высочайшее имя.
– Разрешаю, – коротко бросил Государь.
– Прошу также дозволения доводить до Вашего высочества с полной откровенностью о безобразиях, какие потребуют Вашего высочайшего вмешательства.
В ответ утверждающий кивок, означавший, как писал Струве, «тот талисман, которому он обязан всеми успехами в поднятых делах».
– Полагаю, что до Камчатки вам не добраться. Слишком много потребуется времени и весьма затруднительно, – как бы мельком заметил царь.
– Постараюсь и туда добраться, – ответил Муравьёв с такой уверенностью, как отвечают на вопрос решенный. Он уже намечал маршрут экспедиции и ставил «весьма затруднительную поездку» первой из других.
– У тебя возьмут Камчатку, а ты только через полгода узнаешь, – прозвучало царское опасение…
Пояснения об атмосфере придворного общества и закулисных интригах Муравьёву дал генерал Головин, под началом которого губернатор служил на Кавказе. В числе других наставлений было и такое: «Не желаю тебе увлечься раболепным уважением к кумиру, пред которым мнимо просвещенная Европа преклоняет колена». Оно и сказывалось на торможении муравьёвских начинаний Государем, не отошедшим от упоения победой над Наполеоном. Самодержец держал в узде не только рвавшегося к реформам и преобразованиям Муравьёва, но и всю застоявшуюся Россию, пока она не испытает встряску в Крымской военной кампании.