- -
- 100%
- +
— Если родители потеряют меня на два часа, фондовый рынок выдержит?
— Проверим, — сказал Глеб.
Когда коробка закрылась, Ветровский раздал семь одинаковых конвертов.
— Внутри у каждого документ. Шесть подлинных. Один подделан мной сегодня утром. У вас сорок минут, чтобы решить, какой.
— По одному документу каждому? — спросила Алиса.
— Да.
— Тогда невозможно сравнивать.
— Можно разговаривать.
— Мы можем показывать друг другу?
— Нет.
Кирилл усмехнулся.
— То есть вы создали эксперимент на доверие.
— Я создал задание.
— Конечно.
Мне досталась записка конца XIX века от управляющего усадьбой. Бумага выглядела старой, чернила выцвели. Текст касался пропавших денег из кассы.
Мы начали задавать друг другу вопросы.
Денис получил газетную заметку.
Тимур — страницу дневника.
Алиса — официальный отчёт.
Лиза — письмо.
Глеб — фотографию с подписью.
Кирилл — телеграмму.
Постепенно стало ясно, что задача почти не о предметах. Чтобы определить подделку, нужно было решить, кто из нас точно описывает свой документ, а кто может сознательно или случайно вводить остальных в заблуждение.
— Моя бумага современная, — сказал Кирилл через двадцать минут.
— Почему? — спросила Алиса.
— Волокна слишком ровные.
— Ты видишь волокна с расстояния десять сантиметров?
— Я работаю в архиве.
— Он просто хочет, чтобы вы поверили человеку с профессиональным авторитетом, — сказал Глеб.
Кирилл показал ему неприличный жест.
— Вот мой профессиональный авторитет.
Лиза сказала:
— У меня странное письмо. Автор просит сестру уничтожить предыдущую записку, но объясняет причину так подробно, что это бессмысленно, если сестра уже знает контекст.
Я вспомнила прошлое занятие.
— Он пишет для будущего читателя.
Ветровский не вмешивался.
— А если письмо поддельное именно потому, что слишком хорошо имитирует тему прошлого семинара? — спросил Тимур.
— Тогда Ветровский ленив, — сказал Денис.
— Это возможно, — ответил профессор.
В итоге мы выбрали фотографию Глеба.
Ошиблись.
Поддельным было письмо Лизы.
— Почему? — спросила она.
Ветровский разрезал конверт и показал внутренний слой бумаги.
— Современная бумага, искусственно состаренная. Текст я написал утром.
— Но содержание…
— Было сконструировано так, чтобы вы доверились логике Морозовой с прошлого занятия.
Я почувствовала себя немного глупо.
— То есть вы использовали наш предыдущий вывод против нас.
— Да.
— Зачем?
Ветровский сел.
— Потому что опыт не только помогает распознавать ложь. Иногда он создаёт шаблон, через который мы начинаем видеть ложь даже там, где её нет.
Глеб посмотрел на меня.
— Слышала, Морозова? Иногда совпадение — просто совпадение.
— Не радуйся.
Когда Ветровский отпустил нас, никто не встал сразу.
Денис вертел в руках фальшивое письмо Лизы.
— Можно забрать?
— Зачем? — спросил Ветровский.
— Когда станете знаменитым преступником, продам.
— Боюсь, рынок моих подделок уже перенасыщен.
Фраза прозвучала так спокойно, что только Кирилл поднял глаза. Я тоже заметила, но тогда решила, что профессор шутит.
Мы перебрались в маленькую кухню рядом с библиотекой. Там стояли чайник, четыре кружки и банка растворимого кофе, на которой кто-то написал маркером «не для людей».
— Это Ветровский? — спросила я.
— Тамара Павловна, — ответил Кирилл. — У профессора почерк красивее.
Лиза нашла пачку чая.
— Чей жасмин?
— Мой, — сказал Тимур.
— Теперь наш.
— Коммунизм пришёл с неожиданной стороны.
Пока закипал чайник, Денис предложил каждому назвать, кому он меньше всего доверял во время задания.
— Тебе, — сказала Алиса.
— Почему сразу мне?
— Ты улыбался до того, как открыл конверт.
— Я всегда улыбаюсь.
— Вот именно.
Тимур не доверял Кириллу, потому что «профессиональная уверенность особенно опасна, когда человек ошибается». Кирилл выбрал Ветровского.
— Он единственный знал ответ.
— Это нарушение правил, — заметила Лиза.
— Я архивист. Я привык подозревать человека, который составлял опись.
Когда очередь дошла до меня, я сказала:
— Глебу.
— Предсказуемо, — отозвался он.
— Ты очень убедительно доказывал, что твоя фотография настоящая.
— Она и была настоящая.
— Именно. Ты звучал так, будто врёшь.
— Это талант.
— Семейный? — спросил Денис.
На секунду стало тихо.
Глеб посмотрел на него, потом усмехнулся.
— Возможно.
Лиза первой перевела тему. Она рассказала, что на первом курсе реставраторов заставляют сделать копию старой страницы так, чтобы преподаватель нашёл все ошибки.
— А если не найдёт?
— Значит, ты либо гений, либо преподаватель устал.
— И что потом с копиями? — спросила я.
— Подписываем огромными буквами «УЧЕБНАЯ». Чтобы через сто лет какой-нибудь самоуверенный исследователь не построил на ней диссертацию.
Кирилл засмеялся.
— Наконец-то этичный человек среди нас.
— Не спеши.
Она бросила в него пакетик сахара. Кирилл поймал одной рукой и сделал вид, что кланяется.
Алиса наблюдала за ними чуть дольше, чем требовалось.
Я заметила это, но не придала значения.
В тот вечер почти всё было именно таким: заметным и неважным.
Потом Денис начал спорить, можно ли считать подделку произведением искусства, если она лучше оригинала. Тимур говорил, что вопрос поставлен некорректно. Алиса доказывала, что эстетическая ценность и подлинность вообще находятся в разных плоскостях. Кирилл открыл банку кофе с предупреждением и после первого глотка признал, что Тамара Павловна была права.
Глеб стоял рядом со мной у окна.
— Ты всё записываешь? — спросил он.
Я посмотрела на тетрадь.
— Привычка.
— Даже наши глупости?
— Особенно ваши глупости.
— Тогда я буду осторожнее.
— Поздно. Материала уже достаточно.
Он наклонился, будто хотел прочитать через плечо. Я захлопнула тетрадь.
— Частная собственность.
— Ты только что украла архивную фотографию.
— Это другое.
— Конечно.
На кухне пахло дешёвым кофе, мокрыми пальто и старой пылью из книг. За стеклом темнел парк. Никто не выглядел участником тайного общества. Мы были просто семеро студентов, которые задержались после занятия и никак не могли разойтись.
Наверное, поэтому потом я так долго возвращалась к этому вечеру.
Не чтобы найти улику.
Чтобы вспомнить время, когда нам ещё нечего было друг другу прощать.
После занятия мы вышли в парк.
Первый снег лежал тонким слоем на скамейках. Денис ушёл звонить матери. Тимур и Кирилл спорили о задании впереди. Алиса шла с Лизой.
Мы с Глебом оказались чуть позади.
— Тебе правда знакома моя фамилия? — спросила я.
— Я думал об этом.
— И?
— Видел её в списке кандидатов фонда. Отец пометил рядом что-то вручную.
— Что?
— Не помню. Это было летом.
— Зачем ты вообще смотрел его бумаги?
— Искал ключи от машины.
— У вас семейный талант к случайному обнаружению компромата.
— Да.
— Спросишь?
— Он не ответит по телефону.
— Почему?
— Потому что всё важное отец обсуждает в комнате, где уверен, что нет записи.
— Параноик.
— Или человек с опытом.
Глеб остановился у развилки.
— Вера, тебе не кажется странным, что тебя выбрал фонд моего отца, потом кто-то подделал приглашение Ветровского, а теперь ты находишь женщину, которая на тебя похожа?
— Кажется.
— И ты всё равно собираешься продолжать.
— Да.
— Почему?
Я подумала.
— Потому что до фотографии мне казалось, что я просто приехала учиться. А теперь кто-то другой знает про меня то, чего не знаю я. Я это ненавижу.
Глеб кивнул.
— Понимаю.
— У тебя тоже так с отцом?
Он помолчал.
— Всю жизнь.
Это был первый разговор, после которого я перестала считать его просто богатым самоуверенным придурком.
Не полностью.
Но процентов на двадцать.
ГЛАВА 9. ДОМ ВОРОНЦОВЫХ
Дом Константина Воронцова оказался не домом, а квартирой в старом особняке на Каменном острове, где даже подъезд выглядел так, будто в нём нельзя громко разговаривать.
В субботу утром я встретила Глеба у ворот Академии. Он приехал на серой машине, которую я видела несколько раз на парковке, и бросил мне с пассажирского сиденья пачку кофе.
— Это взятка?
— Завтрак.
— Тогда очень грустный.
— В бардачке есть батончик.
— Теперь лучше.
Дорога заняла чуть больше часа. Глеб включил музыку и почти не говорил. Я тоже. В машине было тепло, за окнами лежал грязный снег, и временами происходящее казалось настолько нелепым, что хотелось попросить высадить меня у ближайшей станции и вернуться к нормальной жизни — к курсовым, столовой и спору о том, кто занял стиральную машину на три часа.
Но фотографии Анны в телефоне хватало, чтобы это желание прошло.
— Отец точно уехал? — спросила я, когда мы свернули во двор.
— На совете фонда в Москве. Вернётся вечером.
— А если нет?
— Тогда мы будем изображать детей, которые приехали за учебником.
— Ты здесь живёшь.
— Тем убедительнее.
В квартире пахло деревом и кофе. Не музейно, как я ожидала, а довольно обжито: на тумбе валялись ключи, в коридоре стояли две пары мужских кроссовок, на кухонном столе лежала раскрытая газета.
— Разочарована? — спросил Глеб.
— Чем?
— Отсутствием портрета предка верхом на коне.
— Я ещё не всё осмотрела.
Кабинет Константина был заперт.
Глеб достал связку ключей.
— Ты носишь ключ от кабинета отца?
— Это мой старый дом. Я здесь вырос.
— У тебя на всё есть нормальное объяснение. Раздражает.
— Прости.
Ключ не подошёл.
Второй тоже.
— Он сменил замок, — сказал Глеб.
— После того как ты в пятнадцать лет нашёл фотографию?
— Не сразу.
— То есть ты всё-таки регулярно обыскивал кабинет.
— Я предпочитаю слово «исследовал».
Мы стояли перед дверью, когда из кухни донёсся звук кофемашины.
Глеб повернулся ко мне.
— Он дома.
— Очень хорошая разведка.
— Я проверял календарь.
— Видимо, у него есть тайный семинар по субботам.
Шаги приблизились.
Константин Воронцов появился в коридоре в тёмных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Увидев сына, он сначала удивился. Увидев меня — нет.
Это было хуже.
— Глеб.
— Пап.
— Ты не предупредил.
— Решил сохранить семейную традицию.
Константин перевёл взгляд на меня.
— Вера Морозова.
Не вопрос.
— Мы знакомы?
— Нет. Но я знаю список стипендиатов своего фонда.
Ложь была вполне правдоподобной. Наверное, поэтому я ей не поверила.
— Нам нужно поговорить о две тысячи третьем, — сказал Глеб.
Отец медленно поставил чашку на консоль.
— Нет.
— Тогда о семнадцатом ноября.
Константин посмотрел на сына долгим взглядом.
— Кто вам дал эту дату?
— Почему все спрашивают именно это? — не выдержала я. — Никто не говорит «ничего не произошло». Все хотят узнать, откуда мы знаем.
— Потому что вы лезете в историю людей, которых не знаете.
— Тогда познакомьте.
— Вера, — произнёс он уже мягче, — если вы получили место в Академии, у вас есть редкая возможность заниматься своей жизнью. Используйте её.
— Место я получила сама.
— Я не имел в виду обратного.
— А стипендию?
На этот раз пауза была заметной.
Глеб повернулся к отцу.
— Что со стипендией?
— Ничего.
— Ты знал фамилию Веры до поступления?
Константин взял чашку.
— В фонд приходит много заявок.
— Ты знал?
— Да.
У меня внутри что-то холодно опустилось.
— Почему?
— Потому что я знал вашу семью.
— Анну Белову?
Чашка осталась у его губ, но он не отпил.
— Где вы услышали это имя?
Я показала фотографию на телефоне.
Константин сел на край кресла.
— У тебя остался оригинал? — спросил Глеб.
— Нет.
— Врёшь.
— Следи за тоном.
— Потрясающе. Мы обсуждаем женщину, которую вычеркнули из архивов, а тебя беспокоит мой тон.
Константин прикрыл глаза.
— Анна училась со мной.
— И?
— Она ушла из Академии.
— Куда?
— Не знаю.
— Почему её нет в документах?
— Это вопрос не ко мне.
— Ты был здесь ночью семнадцатого ноября.
Лицо Константина стало жёстким.
— Разговор закончен.
— Нет, — сказал Глеб.
— Да.
Он встал.
— И тебе, Глеб, я советую не путать любопытство с принципами. Любопытство проходит. Последствия остаются.
Я тоже поднялась.
— Кирилл Орлов нашёл журнал охраны. Коробка исчезла на следующее утро.
Константин посмотрел на меня резко.
— Кто такой Кирилл Орлов?
— Студент. Работает в архиве.
— Он видел материалы?
— Да.
Страх промелькнул слишком быстро, чтобы его можно было назвать иначе.
— Скажите ему остановиться.
— Почему?
— Просто скажите.
— Это угроза?
— Нет.
Он подошёл к двери кабинета, достал из кармана ключ и открыл её.
— Это совет человека, который однажды уже не остановился вовремя.
Из кабинета он вынес кожаную папку.
Фотография лежала внутри.
Настоящая, не снимок на телефоне.
Он протянул её мне.
На обороте под именем Анны была дописана ещё одна строка.
«Не позволяйте им сделать вид, что меня не было».
Почерк был женским.
— Это написала она? — спросила я.
Константин кивнул.
— Когда?
— За два дня до того, как исчезла.
— Что значит исчезла?
— То и значит.
— Она умерла?
— Тогда мы не знали.
— А потом?
Он посмотрел на меня, и в его лице впервые не было ни власти, ни раздражения.
Только усталость.
— Потом нам сказали, что да.
— Кто?
Константин не ответил.
Но я уже знала, чьё имя он не произносит.
Инна Серебрякова.
ГЛАВА 10. АННА
В понедельник Кирилл пришёл в столовую с красными глазами и двумя папками под мышкой.
— Ты спал?
— Я молод. Мне необязательно.
— Врёшь.
— Конечно.
Он выложил на стол распечатки.
За выходные он нашёл две вещи.
Первая: в старом каталоге приёмной комиссии была запись на имя Анны Викторовны Беловой, 1982 года рождения, Псковская область. Зачислена в 2000 году.
Вторая: электронное личное дело отсутствовало, а бумажное было списано как утраченное при протечке 2010 года.
— Протечка была? — спросила я.
— Была. Только пострадал другой стеллаж.
— Откуда знаешь?
— Я описывал акт.
Он достал копию.
— Личное дело Анны должно было лежать в секторе, который вообще не намок.
Я смотрела на год рождения.
Если Анна была моей родственницей, бабушка могла знать.
— Я поеду домой.
— Сейчас?
— В пятницу. У нас свободная суббота.
Кирилл откинулся на спинку стула.
— Можно проще.
— Позвонить и снова услышать неправду?
— Да, но дешевле.
— Мне надо увидеть бабушку.
— Тогда ладно.
Он сделал глоток кофе и поморщился.
— Есть ещё кое-что.
— Ты специально оставляешь худшее напоследок?
— Учусь у Ветровского.
Он протянул лист.
Ксерокопия страницы из телефонной книги общежития за 2003 год.
Белова Анна — комната 317.
Рядом карандашом было написано: П. Рощин и номер телефона.
— Тот Павел Рощин с фотографии?
— Похоже.
— Нашёл его?
— Пока только старую диссертацию. Он бросил Академию в декабре две тысячи третьего.
— Сразу после исчезновения Анны.
— Угу.
— И никто не счёл это странным?
— Вера, люди уходят из университетов постоянно. Странным всё становится только задним числом.
В этот момент к нашему столу подошла Лиза.
— Вы двое выглядите так, будто продаёте государственную тайну.
Кирилл накрыл бумаги ладонью.
— Мы обсуждаем столовую.
— Тогда выражение лиц оправдано.
Она села рядом.
— Ветровский перенёс семинар на сегодня.
— Почему? — спросила я.
— Не сказал. В восемь.
Вечером Северная библиотека встретила нас без свечей.
Ветровский включил обычный свет. На столе лежали семь одинаковых папок.
— Сегодня поговорим о доверии к источнику, — сказал он.
Он раздал каждому по странице.
На моей было письмо женщины мужу. Она утверждала, что не видела его брата в ночь убийства.
— У вас двадцать минут, — сказал профессор. — Решите, лжёт ли автор.
Мы начали читать.
Через десять минут Алиса подняла руку.
— Этого недостаточно.
— Почему?
— Нет контекста. Мы не знаем отношений, обстоятельств, даже точной даты.
— И всё же историки регулярно делают выводы на худшем материале.
Тимур сказал:
— Автор лжёт.
— Основание?
— Слишком много ненужных подробностей вокруг единственного прямого ответа.
— Воронцов?
— Она говорит правду о том, что не видела брата. Но скрывает другое.
Ветровский посмотрел на меня.
— Морозова?
Я перечитала последнее предложение письма.
— Она не пишет мужу.
Ветровский чуть наклонил голову.
— Продолжайте.
— Она пишет тому, кто потом будет читать это письмо. Здесь слишком много объяснений для близкого человека. Она создаёт документ.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.