Аралу. Те, кто ответил

Нинурэ спускалась медленнее всех. Её поддерживали двое молодых ану. На тридцатом зале она попросила остановиться. Стояла, положив ладонь на одну из полок. На торце полки — знак. Ариада прочла вслух: «Книга Ишары. Списки с четырнадцатого по сорок второй».

Нинурэ стояла и молчала.

Потом сказала — Вера поняла не сразу, на ану, медленно:

— Я знаю их все наизусть. Все восемьсот. С детства. Нас учили по ним говорить. На Переправе. Через полмиллиона лет после неё.

И пошла дальше.

* * *

Нижний зал.

Дверь. Знак Одана — ножом, неровно. Щель.

Фонари — уже голубые: инженеры за ночь поставили фильтры. Свет стал тусклым, призрачным, и в нём камень казался не красным, а тёмно-фиолетовым, почти чёрным.

Нинурэ осталась у входа. Села на нижнюю ступень. Двое молодых ану — рядом.

Каали подошла к двери. Опустилась на колени. Положила ладонь — без перчатки, голую, тёмную, длинную — на камень рядом со знаком.

Долго держала.

— Холодно, — сказала она. — И — тепло. Внутри. Чуть-чуть.

* * *

Дверь открывали инструментом, который привезла Каали. Тонкие плоские клинья из серого металла ану, которые входили в щель, как нож в масло, и медленно, медленно раздвигались.

Каменная плита весила, по расчётам Даши, полторы тонны. При марсианской тяжести — чуть больше пятисот килограммов. Клинья её двигали.

На миллиметр.

На два.

Пробоотборник Веры вошёл в щель на пятом миллиметре.

* * *

Анализатор думал сорок секунд. Вера смотрела на экран на рукаве скафандра.

Ржави — нет.

Ни одной споры. Ни одного «тандема Вумеры».

Воздух — есть. Немного. Почти чистый азот и углекислый газ, как снаружи, — но с примесью кислорода. Две десятых процента. Снаружи кислорода почти не было.

И — что-то ещё. Анализатор показывал сложную органику. Вера не знала таких соединений. Анализатор — тоже.

— Это — дыхание сна, — сказала Каали, глядя через её плечо на экран. — Так пахнет в Холодной долине, когда засыпают. Я знаю этот запах. Я ни разу его не чувствовала. Но я знаю — из книг.

* * *

Клинья раздвигали плиту ещё сорок минут.

Пять сантиметров. Десять. Двадцать.

Из щели шёл свет. Голубой. Он был теперь не тонкой линией на полу — полосой. Высокой, во всю высоту двери. И в этой полосе — когда Мэй Линь велела погасить фонари, — в этой полосе было видно.

Пол. Тёмный. Покрытый чем-то белым — иней, тонкий, как пушок. И что-то на полу. Ряды. Длинные, низкие, тёмные бугры, уходящие в глубину. Укрытые.

Вера смотрела в щель. Не дышала.

* * *

Сорок сантиметров. Плита отошла достаточно, чтобы протиснуться — человеку в скафандре, боком.

Мэй Линь сказала: Катя, Вера. Потом — я.

Катя пошла первой. Врач. Так договорились.

Вера — за ней.

* * *

Это был не зал. Это была полость в скале — естественная, расширенная когда-то руками, — длинная, уходящая в глубину на сорок, на пятьдесят метров. Низкий неровный свод. Стены — тёмные, гладкие, в инее. Холод — Вера видела цифры на рукаве: минус шестьдесят три — здесь было холоднее, чем у двери.

Справа от входа, на плоском камне, стоял светильник.

Маленький. С ладонь. Круглый, из какого-то тёмного стекла. Внутри — огонь. Голубой. Неподвижный. Тихий. Он не мерцал, не колебался, не дрожал от того, что они вошли. Он просто горел — так, как, наверное, горел, когда его поставили.

Вера остановилась перед ним.

Она знала его. Она читала о нём — в шестидесятой главе отцовской книги, которую дочитала уже на орбите Марса, в каюте, ночью. «Потом поставила у входа в полость — огонь. Голубой. Маленький. На камне».

Эрешкигаль.

Одиннадцать тысяч шестьсот шестьдесят лет.

* * *

— Вера, — сказала Катя.

Тихо. Вера обернулась.

Ряды.

Они уходили в глубину полости — длинные, ровные, тесные. Тёмные бугры под тёмными одеялами. Под инеем. Сотни. Тысячи. Одеяла — из какой-то плотной ткани ану, — лежали плотно, ровно, укрывая каждого с головой. Только у некоторых — у края одеяла — видно было что-то светлое. Прядь волос. Кончики длинных пальцев. Край бледного лица.

Иней лежал на всём. Белый. Тонкий. Нетронутый.

Тишина.

* * *

Катя опустилась на колени у первого ряда. У самого края. Медленно отогнула край одеяла.

Под ним — лицо.

Мальчик. Ану. Совсем маленький — для ану: лет сорок, если по-ихнему. Бледный, почти белый, как лёд. Глаза закрыты. Огромные, даже закрытые. Длинные тонкие пальцы сложены на груди.

Иней — на ресницах.

Катя поднесла к его груди датчик. Плоский, круглый — медицинский датчик ану, который дала ей Каали. Тот, что слышит сердце, бьющееся раз в час.

Держала.

Минуту.

Пять.

Десять.

* * *

Вера стояла рядом. Не дышала. Слышала только, как стучит собственное сердце. Слишком часто. В сто раз чаще, чем нужно.

На пятнадцатой минуте Катя опустила датчик. Посмотрела на экран.

Покачала головой.

Медленно накрыла лицо мальчика одеялом. Так, как было.

* * *

Они шли вдоль рядов.

Катя — с датчиком. Вера — за ней. Сзади — Мэй Линь, Ариада, Каали. Никто не говорил.

Второй — нет. Третий — нет. Четвёртый.

На шестом Катя держала датчик сорок минут. Вера стояла и смотрела на лицо — девочка, лет девяноста, с тёмной прядью у виска, — и думала: подумай, какое у тебя будет лицо.

Нет.

* * *

Они дошли до конца полости через два часа.

Там, у дальней стены, в последнем ряду, лежала одна — отдельно от других. Не под одеялом с головой. Одеяло было опущено до плеч, как будто она укрылась сама, последней, и не успела — или не захотела — укрыться до конца.

Девушка. Старше остальных. Лицо — бледное, тонкое, с высокими скулами. Тёмные волосы, длинные, рассыпаны по камню и белые от инея. Глаза закрыты.

На руках — свёрток.

Маленький. Под тем же одеялом. Она держала его у груди обеими руками. Длинные бледные пальцы — сомкнуты на свёртке. Крепко. Как держат во сне то, что боятся уронить.

* * *

Вера опустилась на колени.

Ариада за её спиной тихо сказала:

— Нинти.

Вера не обернулась. Она смотрела на пальцы. На иней на них.

Катя протянула ей датчик.

— Ты, — сказала Катя.

Вера взяла его. Руки в перчатках скафандра не дрожали — она удивилась этому потом. Поднесла к груди девушки. Над свёртком. Туда, где у ану сердце.

И ждала.

* * *

Десять минут. Двадцать. Сорок.

Мэй Линь за спиной. Ариада. Каали. Катя. Никто не шевелился.

Пятьдесят.

Вера смотрела на лицо Нинти. На ресницы в инее. На тонкие губы. И думала — не о том, жива ли она. О другом. О том, что эта девушка уснула последней. Что она держала на руках младенца и смотрела, как засыпают все остальные. Тысяча восемьсот девяносто восемь. Что она видела, как хранительница положила ладонь на каждого. Что она слышала, как хранительница закрывает дверь.

Пятьдесят пять.

Пятьдесят восемь.

* * *

На шестьдесят первой минуте датчик в её руке дрогнул.

Одна линия на экране. Короткая. Острая. Как всплеск.

Один удар.

* * *

Вера не закричала. Потом удивлялась и этому.

Она стояла на коленях на холодном камне, с датчиком у груди девушки, которая спала одиннадцать тысяч шестьсот шестьдесят лет, — и смотрела на экран, где одна короткая линия медленно гасла, уходила вниз, становилась ровной.

Потом сказала — по-русски, тихо, сама не зная кому:

— Есть.

* * *

За спиной у неё Каали опустилась на колени. Рядом. Протянула свою длинную тёмную руку — без перчатки — и положила её на свёрток. Не на девушку. На свёрток.

Держала.

Долго.

Потом сказала — на ану, и Ариада перевела, и голос у Ариады сорвался на середине:

— И здесь. Тоже. Слабее. Но — есть.