Противостояние сердец

ГЛАВА 6

Степан

Бар в «Ритце» пахнет дорогим табаком и еще более дорогими сожалениями.

Я сижу в углу, в кресле из темной кожи, которое обнимает спину, как старый друг. Перед мной — третий виски за вечер. Macallan, двадцать пять лет. Триста долларов за бутылку.

Но сейчас он на вкус как разочарование.

Я поднимаю бокал к губам. Янтарная жидкость переливается в тусклом свете барной лампы — теплое золото с медным отблеском. Делаю глоток. Виски обволакивает язык — сначала сладость карамели, потом торфяной дым, жесткий и въедливый, как сожаление. Жжет горло, оседает горячим камнем в желудке. Послевкусие — пепел и дуб. Дорогой пепел. Элитный пепел. Но все равно пепел.

Победа на вкус именно так.

В динамиках тихо играет джаз. Контрабас тянет низкую ноту — дрожание струны под пальцами, вибрация, которая проходит сквозь воздух и оседает где-то в груди. Саксофон подхватывает — хриплый выдох между фразами, будто музыкант курит во время игры. Медленно. Грустно. Без надежды на мажор.

В баре почти никого — пара у окна, бизнесмен за стойкой, бармен, который протирает бокалы с видом человека, давно переставшего слушать чужие истории. Свет приглушенный, янтарный — он преломляется в гранях хрустальных бокалов на полках, рассыпается бликами по полированному дереву стойки.

Идеальное место, чтобы напиться и пожалеть о своих решениях.

Я делаю еще глоток. Горечь во рту не проходит. Даже этот виски не может её перебить.

Я идиот.

Полный, законченный идиот.

Сегодня днем я сделал то, чего никогда не делаю — потерял контроль. Я позволил эмоциям взять верх. Я не просто изменил стратегию. Я унизил её. Публично. Перед инвесторами.

Зачем?

Чтобы доказать, что я умнее? Сильнее? Что я прав, а она нет?

Поздравляю, Давыдов. Ты доказал. И теперь у тебя нет ни проекта, ни финансирования, ни репутации.

Браво.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Градовского. Я не перезваниваю. Не хочу слышать, что он скажет. Хотя и так знаю: «Ты разочаровал меня».

Я всегда разочаровываю людей. Рано или поздно.

Бармен подходит. Молодой парень, аккуратная борода, белая рубашка.

— Еще один, сэр?

Я качаю головой.

— Нет. Спасибо.

Он кивает. Уходит.

Я смотрю в окно. За стеклом — ночная Москва. Снег начал падать. Медленный, тяжелый. Город утопает в белом.

Красиво.

Но мне плевать.

Я думаю о Полине. О том, как она стояла на сцене. Как смотрела на меня, когда я перебил её. Удивление. Потом ярость. Потом боль.

Я причинил ей боль.

И мне не должно быть до этого дела. Она конкурент. Враг. Она сама не раз пыталась меня подставить.

Но почему-то дело есть.

Дверь бара открывается. Холодный воздух врывается внутрь. Я поднимаю взгляд.

И замираю.

Полина.

Она стоит в дверях. В черном пальто, волосы распущены — снег на плечах, на волосах.

Я смотрю на неё, и что-то сжимается в груди.

Это не Королева Льда с утренней презентации. Это не женщина в безупречном костюме, которая режет оппонентов взглядом.

Это человек, у которого закончился лед.

Лицо бледное — не аристократическая бледность, а усталость. Под глазами тени, фиолетовые полукружия, которых не скрыть тональным кремом. Тушь чуть размазана у внешнего уголка глаза — она плакала. Или просто терла глаза руками, слишком уставшая, чтобы помнить о макияже.

Волосы распущены — обычно она носит их собранными, строгий узел на затылке. Сейчас они падают на плечи тяжелыми темными волнами. Снежинки оседают на прядях, тают, оставляют влажные следы. Одна прядь выбилась, прилипла к щеке. Она не поправляет.

Губы без помады. Сухие, чуть потрескавшиеся от мороза. Я привык видеть её с идеальным красным — оружие, броня. Сейчас её рот выглядит беззащитным.

Серое платье под пальто — простое, без излишеств. Но оно помято в районе пояса, будто она просидела в нем весь день, не вставая. Обычно на ней всегда жемчужные серьги — семейная реликвия, она как-то упомянула. Сейчас уши пустые.

Она делает шаг внутрь. Плечи напряжены — она пытается держать их прямо, по привычке. Но они предательски опускаются. Весь вес дня давит на них, и она больше не может сопротивляться.

Наши взгляды встречаются.

Секунда. Две.

В её глазах нет льда. Только пустота. И усталость. Такая глубокая, что кажется — если она сядет, то уже не встанет.

Потом она отводит взгляд. Идет к бару. Не ко мне. К бару.

Садится на высокий стул. Движение медленное, осторожное — как у человека, который весь день держался из последних сил, и теперь сил больше нет.

Снимает пальто. Вешает на спинку стула. Пальцы дрожат — совсем чуть-чуть, но я вижу. Холод. Или нервы.

Бармен подходит.

— Negroni, — говорит она.

Голос тихий, хриплый. Сорванный. Она кричала. Или плакала. Или и то, и другое.

Бармен кивает. Начинает готовить.

Я смотрю на неё. Она смотрит в стену. Не на меня. Просто в стену. Взгляд пустой, отсутствующий.

Я должен уйти. Сейчас. Пока она меня не заметила. Это будет правильно.

Но я не ухожу.

Я встаю. Беру свой бокал. Подхожу к бару. Сажусь на стул рядом с ней.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. Без удивления. Без злости. Просто смотрит.

— Давыдов, — говорит она.

— Абрамова.

Молчание.

Бармен ставит перед ней коктейль. Красный, с апельсиновой коркой. Она берет бокал. Делает глоток. Морщится — горько.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Пью. А ты?

— То же самое.

Я усмехаюсь. Без радости.

— Плохой день?

Она поворачивается. Смотрит мне в глаза.

— Ты серьезно?

Я выдыхаю.

— Нет. Извини. Тупой вопрос.

Она отворачивается. Делает еще глоток.

— Ты облажался сегодня, — говорит она тихо.

— Знаю.

— Сильно облажался.

— Знаю, — повторяю я.

— Ты выставил меня идиоткой перед инвесторами. Ты украл мою презентацию. Ты...

— Я все испортил, — перебиваю я. — Я знаю, Полина. Не нужно перечислять. Я помню каждую секунду.

Она замолкает. Смотрит в свой бокал.

— Почему ты это сделал? — спрашивает она наконец.

Я не отвечаю сразу. Думаю. Ищу слова.

— Потому что я испугался, — говорю я честно.

Она поднимает голову. Смотрит на меня.

— Чего?

— Что ты права. Что твоя стратегия лучше. Что я снова облажаюсь, как с Cartier. И тогда все узнают, что Степан Давыдов — не гений бизнеса, а просто везучий придурок, который умеет хорошо говорить.

Тишина.

Полина смотрит на меня. Долго. Изучающе.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает она тихо.

— Иногда, — признаю я. — Когда просыпаюсь в три ночи и не могу уснуть. Когда смотрю на цифры и понимаю, что один неверный шаг — и все рухнет.

Она кивает. Медленно.

— Я тоже, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

— Я тоже так думаю, — повторяет она. — Что я обманщица. Что все, что я построила, — случайность. Что рано или поздно кто-то это заметит. И тогда все закончится.

Я смотрю на неё. На её лицо. На усталость в глазах. На напряжение в плечах.

Впервые я вижу её настоящую.

— Ты не обманщица, — говорю я.

Она усмехается.

— Ты тоже нет.

Мы замолкаем. Пьем. Джаз играет в динамиках. Контрабас тянет низкую ноту, долго, почти болезненно.

— Мы идиоты, — говорит Полина наконец.

— Согласен.

— Мы сегодня устроили цирк. Перед инвесторами. Перед Градовским. Мы сами себя похоронили.

— Угу.

— И знаешь, кто этому рад? — она поворачивается ко мне. — Барышников. Мы делаем его работу за него. Мы уничтожаем друг друга, а он просто смотрит и ждет, кто упадет первым.

Я киваю.

— Ты права.

Она делает глоток. Допивает коктейль. Ставит бокал на стойку.

— Я устала, Степан, — говорит она тихо. — Я устала воевать. С тобой. С миром. С собой. Я просто хочу... — она замолкает. Ищет слова. — Я не знаю, чего я хочу.

Я смотрю на неё. На её профиль. На изгиб шеи. На тонкую кожу на висках, где виден пульс.

Она красивая. Всегда была. Но сейчас — по-другому. Не холодная красота статуи. Живая красота усталого человека.

— Знаешь, чего я хочу? — говорю я.

Она поворачивается.

— Чего?

— Попробовать еще раз. Но по-другому. Не как враги. Как партнеры. Настоящие.

Она смотрит на меня. Долго. Молча.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Мы оба умные. Оба талантливые. Оба упертые до невозможности. Если мы объединим силы — не на бумаге, а по-настоящему — мы сможем не просто выжить. Мы сможем выиграть.

Полина молчит. Думает. Я вижу, как в её голове крутятся мысли. Сомнения. Страхи.

— А если не получится? — спрашивает она наконец.

— Тогда хотя бы мы попытались честно. А не как сегодня.

Она выдыхает. Медленно. Потом кивает.

— Хорошо. Давай попробуем. Но есть условия.

— Слушаю.

— Никаких секретов. Все решения — вместе. Все данные — открыты. Если ты что-то планируешь — говоришь мне. Если я что-то планирую — говорю тебе. Договорились?

Я протягиваю руку.

— Договорились.

Она смотрит на мою руку. Потом пожимает её.

Ладонь теплая. Пальцы тонкие, но хватка крепкая. Я сжимаю её руку. Она сжимает мою.

Рукопожатие длится дольше, чем нужно.

Я чувствую тепло её кожи. Ощущаю пульс в запястье — быстрый, живой. Мне не хочется отпускать. Это странно. Иррационально. Но факт.

Я отпускаю. Она тоже.

Мы смотрим друг на друга. Что-то меняется. Воздух становится тяжелее. Напряжение другого рода — не агрессия, а что-то иное.

Полина первая отводит взгляд.

— Мне пора, — говорит она. Голос чуть напряженный. — Поздно.

— Я провожу, — предлагаю я.

Она качает головой.

— Не нужно. Я сама.

Она встает. Надевает пальто. Застегивает пуговицы. Поправляет воротник.

— Степан, — говорит она, не глядя на меня.

— Да?

— Спасибо. За честность.

Она уходит.

Я смотрю, как она выходит из бара. Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Бармен подходит.

— Еще что-нибудь, сэр?

Я качаю головой.

— Нет. Счет.

Он приносит терминал. Я плачу. Щедрые чаевые. Встаю. Надеваю пальто.

Выхожу на улицу.

Холод бьет в лицо. Снег падает гуще. Москва белая, тихая, нереальная.

Полина стоит у края тротуара. Ловит такси. Машин нет. Она ждет, обхватив себя руками. Замерзла.

Я подхожу.

— Полина.

Она оборачивается. Удивленно.

— Ты еще здесь?

— Я позвоню своему водителю. Он отвезет тебя.

— Не нужно, я...

— Не спорь, — говорю я. — На улице минус десять. Ты замерзнешь.

Она смотрит на меня. Потом кивает.

— Хорошо. Спасибо.

Я достаю телефон. Звоню Михалычу. Он обещает подъехать через пять минут.

Мы стоим рядом. Молча. Снег падает медленно, большими хлопьями — они зависают в воздухе на секунду, прежде чем коснуться земли. Один падает Полине на ресницы. Она моргает. Снежинка тает, превращается в капельку воды, скатывается по щеке.

Полина дрожит — совсем чуть-чуть, но я вижу. Плечи вздрагивают под тонким пальто.

Я снимаю свой шарф. Протягиваю ей.

— На.

Она смотрит на шарф. Потом на меня.

— Я не замерзла.

— Врешь. Ты дрожишь.

Она хочет возразить. Но потом тянется к шарфу.

Наши пальцы соприкасаются.

И время замедляется.

Её рука холодная — ледяная кожа, пальцы как у снежной королевы. Моя теплая. Контраст резкий, почти болезненный. Я чувствую, как её холод перетекает в мои ладони, а моё тепло — в её.

Она берет шарф. Но не отпускает мою руку.

Я смотрю вниз. На наши руки. Её пальцы тонкие, изящные. Но не безупречные. Кожа не такая гладкая, как я ожидал. Есть шершавость на подушечках — она работает руками. Печатает. Листает бумаги. Живет.

Снежинка падает. Приземляется на наши сомкнутые ладони — её и мою. Белая звездочка на фоне кожи. Секунда — и она тает. Превращается в капельку. Стекает.

Полина поднимает взгляд. Смотрит на меня.

Я смотрю на неё.

Между нами — десять сантиметров. Может, меньше. Я чувствую её дыхание — пар в морозном воздухе. Вижу, как снег оседает на её волосах, на ресницах, на губах.

Её пальцы дрожат в моей руке. Не от холода. От чего-то другого.

Я сжимаю её руку чуть сильнее. Она не отстраняется.

Мы стоим так — слишком близко, слишком долго. Рука в руке. Снег падает вокруг, окутывает нас белой тишиной. Мир исчезает. Остаемся только мы двое.

Где-то вдали гудит машина.

Полина вздрагивает. Отпускает мою руку.

Пальцы скользят — медленно, неохотно. Сначала ладонь, потом пальцы, потом только кончики касаются. Потом — ничего. Пустота.

Холод врывается в пространство между нами.

Она оборачивает шарф вокруг шеи. Кашемир, темно-серый, дорогой. Ей идет.

— Спасибо, — говорит она тихо.

Голос хриплый. Напряженный.

— Не за что.

Подъезжает машина. Михалыч выходит. Открывает дверь.

Полина смотрит на меня. Последний раз. Глаза темные, бездонные. В них что-то есть — вопрос, который она не задает вслух.

— До встречи, Давыдов.

— До встречи, Абрамова.

Она садится в машину. Дверь закрывается. Я вижу её силуэт за стеклом — она поправляет шарф, касается его пальцами, будто проверяет, что он настоящий.

Машина уезжает. Красные огни растворяются в снегу.

Я стою на тротуаре. Без шарфа. Холод добирается до горла, обжигает кожу. Но мне плевать.

Я смотрю на свою ладонь. Она еще хранит тепло её руки. Ощущение её пальцев — тонких, дрожащих, живых.

Я думаю о том, как она посмотрела на меня, когда я сказал, что испугался.

Я думаю о том, что Полина Абрамова — не просто враг.

Она — человек. Сложный. Сломанный. Сильный. Одинокий.

Как и я.

И это меня пугает.

Потому что я не могу позволить себе слабость. Не могу позволить себе привязаться.

Но, кажется, уже поздно.

Я поднимаю голову. Смотрю на небо. Снег падает медленно, бесконечно. Белые звезды на черном полотне ночи.

— Черт, — шепчу я в пустоту.

Я попал.

ГЛАВА 7

Полина

Пентхаус Степана — это совсем не то, что я ожидала.

Поднимаясь в скоростном лифте на сорок второй этаж, я готовилась увидеть типичную берлогу московского мажора. Пафос. Золото. Лепнину. Хрустальные люстры размером с малолитражку. Мебель от итальянских дизайнеров, на которой невозможно сидеть, потому что она создана для фотосессий, а не для жизни. Я уже приготовила дежурную вежливую улыбку и пару саркастичных комментариев про «дворцовый стиль».

Вместо этого двери лифта открываются прямо в пространство.

Много пространства. Воздух. Высокие потолки, уходящие в темноту. Огромные окна во всю стену, за которыми расстилается панорама ночной Москвы — мириады огней, башни Сити, бесконечные ленты дорог. Мебель простая, темная, удобная — кожаные диваны, на которые хочется упасть, массивные столы из натурального дерева. Никакого золота. Никакой позолоты. Ничего лишнего.

Как будто он здесь живет, а не хвастается.

Это странно. Это не вяжется с тем образом циничного дельца, который я рисовала себе месяцами.

— Располагайся, — бросает он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Кофе? Чай? Виски?

— Воды, — отвечаю я, проходя вглубь комнаты.

Мы работаем.

Мы сидим прямо на полу в гостиной, игнорируя удобные кресла. Вокруг нас — хаос творческого процесса: раскиданные бумаги, графики продаж, открытые ноутбуки, два iPad, чертежи новой упаковки. На низком журнальном столике из стекла и металла громоздятся коробки с китайской едой. Лапша, утка по-пекински, что-то острое в красном соусе, от чего идет умопомрачительный запах. Я не ела со вчерашнего утра — просто забыла за подготовкой к этой встрече, — и теперь мой желудок напоминает об этом громким, неприличным урчанием.

Степан усмехается, услышав это. Он не смотрит на меня, продолжая печатать что-то на планшете, но я вижу, как дрогнули уголки его губ.

— Ешь, — говорит он просто. — Ты не можешь думать на голодный желудок. Мозгу нужна глюкоза.

— Могу, — отвечаю я автоматически. Привычка возражать ему стала второй натурой. — Я работаю на адреналине.

Он поднимает голову и смотрит на меня поверх экрана. Взгляд спокойный, но твердый.

— Полина. Ешь.

Это не просьба. Это констатация факта. Приказ, который почему-то не вызывает желания спорить. И я слушаюсь. Беру деревянные палочки, открываю коробочку с лапшой. Она горячая, острая, обжигающе вкусная. Я закрываю глаза на секунду, позволяя вкусу заполнить рот. Наслаждение. Чистое, простое, физическое наслаждение.

Когда я открываю глаза — Степан смотрит на меня. Он отложил планшет и наблюдает. Усмешка стала мягче.

— Что? — спрашиваю я, прожевав. — Я ем неаккуратно?

— Нет. Ничего. Просто ты выглядишь... по-человечески.

Я хмурюсь, отставляя коробочку.

— Что это значит?

— Обычно ты похожа на робота, — говорит он честно. — Идеальная осанка, идеальный макияж, идеальный костюм. Ни одной лишней эмоции, ни одного лишнего движения. А сейчас ты сидишь на полу, скрестив ноги, ешь лапшу из картонки и выглядишь... нормально. Живой.

Я опускаю взгляд на себя. Босые ноги (я сняла туфли, когда зашла, потому что ноги гудели после дня на шпильках). Растрепанные волосы (я сто раз запускала в них руки за вечер, пытаясь сформулировать мысль). Мятая шелковая блузка. Никакой помады — она стерлась часа три назад.

Боже. Я выгляжу ужасно. Непрофессионально.

— Не ужасно, — говорит Степан, будто прочитав мои мысли. — Хорошо.