Без очереди в рай

– Да… нет, не в этом дело… послушай, мне пора. – К сегодняшним Эдичкиным перескокам (сиречь заскокам) Яна как будто притерпелась, но очередной ее настолько озадачил, насколько, впрочем же, вызвал облегчение. – В другой раз… как-нибудь потом поговорим, когда-нибудь… увидимся еще. – Он криво улыбнулся. – Я пойду. – Эдичка действительно пошел, сделал шаг и на ровном месте оступился. – Что такое не везет! Черт, как по заказу… – Он с осторожностью попробовала наступить на подвернувшуюся ногу. – Вроде ничего, растянул немного… До свадьбы заживет… Ладно, я пошел, потом поговорим, еще увидимся…

Он опять странно улыбнулся – так, словно бы болезненно поморщился, – и теперь действительно пошел. Нелепый Эдичка!

Яна против воли задержалась, провожая Эдичку недоумевающим, встревоженным, удивленным взглядом. Что-то шевельнулась в ней, когда он тяжело, будто против ветра, хромал к своему копеечному «жигуленку» – сутулый, дерганый, изломанный какой-то, словно бы запутавшийся весь, как потертая марионетка в ниточках. Что – жалость, сожаление?

Вряд ли сожаление – во всяком случае, сожалеть о бывшем, следовательно – сбывшемся, Яна не хотела. Хорошо, что было; хорошо, что было хорошо. Эдик спрашивал, помнит ли она, как они когда-то познакомились. Яна помнила – просто познакомились, вместе учились в Медицинском университете. Общаться они начали курсе на втором, может быть – на третьем. Эдик был парнем спокойным и улыбчивым, внешне довольно привлекательным, на деле отзывчивым и доброжелательным. Вообще он Яне нравился, Эдик тоже ей симпатизировал – но тоже так, вообще, и ничуть не больше.

Впрочем, даже и такая неявная симпатия в безалаберные студенческие годы запросто могла бы обернуться мимолетной связью, – почему бы нет? – но как-то не сложилось. Неожиданно Эдик потерял отца (он рос без матери), унаследовал двухкомнатную «хрущевку» (в Купчине, кстати говоря) и столь же неожиданно женился. Брак был заключен скоропалительно, как скоропостижно его избранницей стала однокурсница по имени Наталия, и была она родом из какого-то Урюпинска, Жмеринки, Житомира, непринципиально. Тот очевидный факт, что Наталия выходила замуж за квартиру, Эдичка осознал только лишь тогда, когда вместе с ним в его крошечной «хрущобе» оказалась прописана и теща. Немного погодя тещу наполовину парализовало. Детей они не завели.

Окончив университет, Яна потеряла Эдичку из виду, но год спустя судьба свела их на этой «неотложке». На отделении оба доктора были новичками, это тоже их невольно сблизило. Воскресшая студенческая симпатия окрепла и вполне закономерно и естественно переросла в роман – роман служебный, необременительный, исключительным накалом неотмеченный. Никаких далеко идущих перспектив связь их не имела, по крайней мере Яне перспективы были не нужны. Да и Эдичка не смог бы развестись, не потеряв квартиру, но главное – по сути он один содержал семью, отличаясь в данном отношении упертой, возможно, превратно понимаемой порядочностью. Таким образом роман сошел на нет, правых-виноватых в этом не было; точно так же, как и начались, отношения естественно закончились.

Так что – нет, никак не сожаление. Хорошо, что было; хорошо, что было, но лучше – что прошло. Скорее всё же в ней шевельнулась жалость, причем не та сострадательная бабская жалость к измордованному жизнью мужику, от которой не слишком далеко если и не до любви, то точно до постели, а совсем другая, пожалуй, противоположная, обыкновенно оборачивающаяся безразличием, порой брезгливостью, частенько неприязнью. А жаль, Эдичка такого не заслуживал…

Да, лучше, что прошло.

Он не оглянулся.

Неожиданно для самой себя Яна чуть не хмыкнула: привычка высматривать во всем вторую, а то и третью сторону медали с иронической готовностью подсказала ей, что до сих пор столь своеобычно в нежных чувствах к ней никто еще не каялся – а это кое-что, можно утешаться. (Черт женщин разберет… ежели сумеет.) Отчего-то Яну зазнобило. Спохватившись, она взглянула на часы и с немалым удивлением увидела, что они уже вот-вот покажут шесть. Время пролетело незаметно. По-осеннему быстро вечерело, солнце скатилось за близлежащие блочные девятиэтажки, холодная сумеречная тень, накрывшая площадку перед «неотложкой», на глазах смурнела. Зябко поежившись, Яна вернулась в помещение.

Вечер прошел сравнительно спокойно. Страсти улеглись, все угомонились. Вздорных споров никто не затевал и разборок больше не устраивал. Накопившееся было напряжение, как перед грозой, особенным ничем не разрешилось – ну разве что одним до странности дурацким эпизодом, впрочем, незначительным и в каком-то смысле ожидаемым.

То скорее был не эпизод, а эпизодишко. «Подфартило» Яне, чему она не слишком удивилась. А чему ей было удивляться: давеча сама же чуть ли не накаркала, что после затяжного, почти беспрецедентного затишья с вызовами нужно ждать завала. И что Алиса при первой же оказии постарается ей крепко насолить, тоже можно было догадаться. Ну и невезение, конечно; не везет так не везет, даром что по мелочи, а сложилось именно по мелочи.

Стоило ей, как договорились, в полдвенадцатого ночи отпустить Калугина, начался аврал. Лившиц и Забелин в пять минут уехали, Яне оставалось только ждать, но не тут-то было.

– Машина 13–22, доктор Кейн, на вызов, – объявила Алиса Борисовна Цуцко, для пущего эффекта воспользовавшись громкоговорящей связью. – Повторяю, машина 13–22, «боли в сердце», доктор Кейн, поехали, – на всё отделение монотонно завела она. – Доктор Кейн, прошу вас не задерживать, вызов срочный, больному плохо с сердцем. Повторяю, машина 13–22…

Тот простейший, как амеба, факт, что машина 13–22, пользуясь привычным для Алисы суконным языком, имела быть в отсутствии, старшая сестра игнорировала с явным удовольствием. Вообще-то ситуация и в самом деле могла сложиться скользкая, было бы желание, а желание у Алисы было. Яне пришлось идти в диспетчерскую и пытаться что-то объяснить.

– А это, милочка, не мои проблемы. – Алиса не стала даже слушать. – Кто вам разрешил отпустить машину? Ничего не знаю, не было у вас такого права. Вы сама инструкцию нарушили, вот теперь сама и отвечайте. Мое дело сторона, лично я вызов приняла, больной на вашей совести. А задержку по вине врача я задокументирую, – злорадно добавила она. – Так-то, дорогуша…

От резкостей Яна воздержалась.

– Хорошо, Алиса Борисовна, пусть я виновата, но как же быть с больным? Он ведь ни при чем, как вы полагаете? Если вызов срочный, вы же можете его «скорой» передать. У них есть кардиологи…

– Не могу, – по лицу Алисы ядовитой змейкой юркнула улыбочка, – у них там свой аврал, не взыщите, доктор, – с издевкой отметила она. – Между прочим, этот вызов нам именно со «скорой» передали, обратно не получится. Так что потрудитесь, вам сам Бог велел, а то что ж вы целый день языком чесали!

Цуцко торжествовала. Будучи в своем служебном праве, Алиса Борисовна изнутри едва ли не светилась, чуть не плавилась; мстительное наслаждение от переживаемого ею административного восторга граничило, кажется, с оргазмом. «Ну и стерва! – мелькнуло у Яны в голове, – даже нет, не стерва – да она же вправду психопатка!» – брезгливо подумала она. Яне оставалось только позавидовать собственному самообладанию – или посочувствовать ему.

– Алиса Борисовна, послушайте, раз на то пошло, на базе есть Гайтенко. Я что-то не припомню, чтобы он сегодня вообще куда-то выезжал. Хорошо, допустим, с утра он патронажный, с вечера коммерческий. Пускай, но хоть он и коммерческий, – «козел» Яна опустила, – он же тоже врач! Да хотя бы в виде исключения, – двусмысленности Яна не искала, но сказала правду: врач он тоже в виде исключения, – да хотя бы в виде исключения он бы мог помочь, для разнообразия! Я ведь без машины, что же мне – пешком идти прикажете?! А аппаратура?!

Она едва не сорвалась. Да, теперь самообладанию приходилось разве что сочувствовать – так немного от него осталось. В конце концов, Яна была не психиатром…

Цуцко всё было мало.

– А Семен Семенович вас, Яна, не касается, – с готовностью окрысились Алиса. – В отличие от некоторых, в частности – от вас, он свою работу понимает. На чужой каравай не по чину заритесь. Много вас таких, шустрых, развелось. А раз такие шустрые, можно и пешочком прогуляться, между прочим, здесь недалеко. Вот, полквартала как-нибудь пройдете. – Алиса огласила содержание сигнального талона: – Пражская 11, квартира 69, больной Савенков, возраст 25, повод «плохо с сердцем». Получите, вызов ваш, как хотите, так и разбирайтесь. Прошу, – презрительно пихнув сигналку по столу, она дала понять, что разговор окончен. – Не смею вас задерживать.

Алиса тонко улыбнулась.

Яна вышла вон. Не вылетела, не хлопнула дверьми, не ретировалась – просто молча вышла. И не потому, что было нечего сказать, наоборот – наговорить она могла бы много, очень много, даже слишком много, – но зачем же дальше идиотничать?!

Случай был клинический. Дело не стоило выеденного яйца. Потому и случай был клинический, потому что дело ничего не стоило. По уму, Алису безо всяких комментариев следовало бы вынести за скобки, а вызов придержать и дождаться возвращения Калугина. Возраст пациента на девяность девять и столько же в периоде «сердце» исключал: истерия – да, невралгия – запросто, похмелье – сколько хочешь. Тошно – да, паршиво – разумеется, халява – тоже плиз, но это же не повод!

Но это – по уму, а случай был – клинический, что в полной мере относилось к Яне. Загнанное внутрь, через силу сдержанное бешенство на мгновение ударило ей в голову – только на мгновение, на какой-то миг, однако же для глупости и того хватило. Не к месту всё сошлось, и те две злополучные покойницы совсем некстати вспомнились, и даже неразношенные туфли сыграли свою роль. Раздражение требовало какого-нибудь выхода, и притом немедленно. Не по делу заведенная, что к чему и почему разбирать она не стала, а просто взяла свой чемодан и понеслась на вызов.

Не пешком, конечно, настолько здравый смысл она не растеряла. Выскочив на улицу и сразу же немного подостыв, Яна справедливо рассудила, что дурью маяться лучше комфортабельно. То есть лучше бы вообще ерундой не маяться, но раз уж начала, то резонно было воспользоваться собственной «десяткой». Отсутствие кое-какой аппаратуры больше ее не беспокоило – ничего серьезного от такого вызова ждать не приходилось.

«Десятка» завелась с полуоборота. Двигатель работал еле слышно, ровно, умиротворяюще. Местоположение нужного ей дома Яна представляла. Ехать было действительно недалеко – хоть и не полквартала, но дорога не заняла и пяти минут.

Дом был пятиэтажный, типовой, стоял он не на самой улице, а как бы во дворе, в глубине жилищного массива. Ночной пейзажик был малость мрачноват, на наружном освещении здешние коммунальщики явно экономили. Свежевырытая траншея с трубами центрального отопления, которые, как водится, с началом отопительного сезона приказали долго жить, выглядела даже жутковато. Да еще и ветер с подвывом налетел, как по законам жанра…

Нужная квартира согласно облезлому шильдику у парадной двери находилась на последнем этаже. Без лифта, разумеется, а впридачу ко всему на лестнице тьма была кромешная. Неприятная такая лестница, подарок отморозкам, вздумавшим, к примеру, растрясти врача на предмет наркотиков. Или же еще какое окаянство над доктором, а паче докторицей во мраке учинить. Всякое с коллегами случалось, и пускай лично Яну Бог пока что миловал, всё равно – неприятная ей лестница попалась. Ладно бы водитель в машине страховал…

(Экономьте электроэнергию! Помните, каждая непогашенная лампочка – лишний рубль в карман Чубайсу!)

Яна приготовила фонарик. Прежде чем войти, она внутренне вся подобралась и внутренне же вслушалась (фраза неказистая, но по сути – верно). Пусто, только тишина – ничего, кроме тишины, Яна не услышала. Тать в нощи, затаившись, может замереть и задержать дыхание, но ауру под капюшон не спрячешь, а ее Яна бы учуяла. Развитая способность на уровне ощущения определять наличие опасности стоила в подобной ситуации всех остальных навыков, благоприобретенных за годы занятий карате. Не такая уж и редкая способность, кстати говоря, тут ниндзя быть не надо, достаточно на «неотложке» потренироваться.

Интуиция ее не подвела, в подъезде никого не оказалось. В квартире, как выяснилось, тоже. Глупость разрешилась глупостью – дверь Яне не открыли. Если верить той же интуиции, никто внутри не прятался, чувствовалось – за дверью пустота. Никого и ничего – то есть ничего особо удивительного, опять-таки обычный ложный вызов. Что поделаешь, случается порой много в этой жизни извращенцев. Вон где-то с год назад на соседней «неотложке» какие-то уроды всем машинам просто так порезали колеса – и тоже…

Короче, ничего. Потрезвонив несколько минут, больше для проформы, Яна плюнула и, прихрамывая на обе потертые конечности, потащилась вниз. Не поленилась, немного отошла, убедилась, что окна этой чертовой квартиры не освещены, еще раз смачно плюнула – и с чистой совестью убралась восвояси.

Глупость разрешилась глупостью и в таком же духе завершилась. К отделению она подъехала одновременно с Калугиным. Яна любопытства ради засекла – разминулись они всего на четверть часа. Знала бы – могла бы и не ездить… впрочем, в любом случае она могла не ездить.

– Управился?

– А то! А чего ты без меня катаешься? – ревниво спросил ее Калугин.

– Алиса… – развела руками Яна; объясняться долго не пришлось – характерец старшей медсестры был хорошо известен даже шоферюгам.

– Вот ведь… баба, слово нехорошее! – прочувствованно сказанул Калугин. – Да начхала бы ты, Янка, на нее, а потом сама бы Рудасу рапорт накатала… Вызов-то хоть как? – поинтересовался он.

– А никак: что называется – покойник от осмотра уклонился, – беспечно отмахнулась Яна.

– В том смысле, что ложняк? Ну тогда тем более на… чхи!! – чихнул Калугин. – Много чести с этой сучкой лаяться. Пошла она на… чхи!! – опять чихнул Калугин. – Ладно, дело сделано, а теперь неплохо бы поспать. Чегой-то я, однако, притомился! – И Калугин заразительно зевнул.

– Ты даешь! Неужто днем не выспался? – развеселилась Яна.

– Рожденный делать давать не может, – назидательно сообщил Калугин. – Но вообще-то ни фига не выспался, – пожаловался он. – Приспнул, как с горки съехал, а проснулся в собственном соку. Консервы – и те лучше себя чувствуют. Меня как с лестницы спустили – все суставы ломит. Утром больничный попрошу.

– Лучше пива выпей, как доктор говорю, – улыбнулась Яна.

– А то! Одно другому не мешает. Грешным делом, я-то прямо сейчас хотел бутылочку купить, так ларек, зараза, не работает. Вроде круглосуточный, а времени, – он глянул на часы, – всего без двадцати час. На-кася – ни фига наш сервис не фурычит. Ну, я про этот, ближайший, который на углу; знаешь, нет?

– А то! – передразнила Яна. – Я сама же только что рядом проезжала. Удивительно, как мы разминулись. Правда, я дворами выскребалась, а ты, поди, с проспекта выворачивал… Кстати, а с чего ты за рулем пьянствовать удумал?

– А то сама не знаешь… И потом, – напыжился Калугин, – я за рулем не пью – я, чтоб выпить, из машины выйду. Так – пожалуйста, а за рулем ни-ни. Что же я, по-твоему…

– По-моему, ты пижон, – ворчливо заключила Яна. – Пошли уже, словцо ты неприличное, посмотрим, какие нам с тобой пакости Алиса приготовила. Ох, ужо она напринимала!

Но на этот раз Яна промахнулась. Алиса ничего не приготовила, более того – диспетчерская вообще была пуста. На столе, осипшая от долгого лежания, зудела снятая с телефона трубка. Со значением переглянувшись с Яной, Калугин изобразил на диво препохабную улыбочку. Кто бы спорил, каждый понимает всё в меру своей собственной испорченности, но – что занятно! – понимает правильно. Ларчик открывался очень просто: пользуясь отсутствием коллег, Гайтенко и Цуцко уединились где-то в укромном уголке, пустив работу побоку. По-своему комичная половая связь ярой ревнительницы дисциплины и поборника коммунистической морали была на отделении – не притчей, нет, но сплетней во языцех. Тоже в целом история привычная, а как заметил один не слишком деликатный литератор…

Впрочем, не суть, что он заметил, поелику Калугин всё равно высказался изощреннее (чтобы не сказать, что извращеннее), а в качестве постскриптума душераздирающе зевнул:

– Ну чего – взяли-разбежались: мальчики налево, девочки направо, на фаянс и в люлю?

– Расползлись, за Алису я на телефон не сяду.

Раззевавшись так, что виден стал желудок, Калугин отправился в водительскую, оно же – кучерскую. Яна оставила на диспетчерском столе сигналку с указанием времени визита и пометкой «двери не открыли». Было у нее поползновение положить трубку на рычаг: «занято» – одно, «не подходят» – совсем другое дело. Этакая маленькая месть: попадись какой-нибудь настырный пациент, предъяви претензию – ох потом Алисе бы досталось! Подленькая месть, Яна с какою-то брезгливостью, словно насекомое, смахнула эту мысль и ушла в комнату для отдыха. Там она наконец-то сковырнула туфли, с наслаждением вытянулась на своем топчанчике – и на этом очень длинный день по существу для Яны завершился.

Яна – это я, если кто не помнит.

Яна – это я, а дежурство – оно и в самом деле получилось каким-то очень длинным. Хотя, если беспристрастно разобраться, ничего из ряда вон особенного со мной не приключилось. Дежурство как дежурство, в общем-то обычное вполне. Бывало лучше, бывало хуже, паче чаяния ночью я даже исхитрилась выспаться.

Сдав смену, я заехала домой, быстро привела себя в порядок, переоделась и – о счастье-то какое! – переменила обувь. На предстоящий день – а он снова выдался на удивление погожим – у меня никаких определенных планов не было. Захотелось просто прогуляться, слегка развеяться, может быть, куда-нибудь зайти. Куда – сама не знала, на ходу решила в Эрмитаж. Со мной случается, всё-таки я чуть провинциальна. В который раз потянуло к импрессионистам: Ренуар, Коро, Моне, конечно же Роден, особняком – Матисс… Право, если б не Париж, им бы стоило родиться в Петербурге – городе не черт, а впечатлений, света, а не цвета, настроения, а не – слова не найду – ну да построения хотя бы…

Однако же настаивать не смею, как известно – каждому свое.

Каждому – свое, как для всех – не знаю, а для меня это был еще один обыкновенный день.

А вечером меня арестовали.