- -
- 100%
- +
– Чего боишься?
– Что проснусь и окажется, что всё это сон. Или что – она замялась, не зная, как сформулировать смутный страх, который гнездился где-то в глубине её сознания.
– Или что? – Маттео приподнял её подбородок, заставляя смотреть на него.
– Или что текстура изменится, – выдохнула Элиза. – Я читала, что это возможно. Что прикосновения могут меняться со временем. Становиться неправильными. Что голоса теряют свой цвет, становятся серыми, тусклыми. Что люди, которые идеально подходили друг другу, внезапно обнаруживают, что больше не могут выносить прикосновений партнёра.
Маттео долго молчал, его пальцы продолжали рисовать узоры на её коже.
– Элиза, – наконец сказал он. – Мне тридцать пять лет. Я был женат. У меня были отношения после развода. И да, текстура менялась. Но не сама по себе.
– А как?
– Она меняется, когда меняются чувства, – Маттео поцеловал её в макушку, и его губы были тёплыми, почти горячими на её волосах. – Моя жена её прикосновения были правильными первые два года. Мягкими, как замша. Потом они стали жёстче. Грубее. К концу брака я не мог выносить её касаний – они ощущались как наждачная бумага. Но это произошло не потому, что что-то сломалось в моём восприятии. Это произошло, потому что мы разлюбили друг друга. Постепенно, незаметно, но необратимо.
– И ты думаешь, что если чувства останутся прежними.
– То и текстура останется правильной, – закончил он. – По крайней мере, я хочу в это верить.
Элиза тоже хотела верить. Хотела верить, что тёплый песок его прикосновений никогда не превратится в осколки стекла. Что малиновый цвет его голоса не потускнеет и не станет грязно-коричневым. Что шёлковая текстура её собственной кожи не покажется ему липкой или колючей.
– А твоя жена была синестетом? – спросила она.
– Нет. Обычный человек. Может, поэтому я так и не смог ей объяснить, что происходит. Она думала, что я выдумываю отговорки, когда отстранялся от её прикосновений. Не понимала, что для меня это физическая боль – быть рядом с человеком, чьи касания стали абразивными.
– Мне жаль.
– Не надо, – Маттео обнял её крепче. – Всё это привело меня сюда. К тебе. К этому моменту.
Они лежали молча, слушая, как город за окном засыпает. Элиза чувствовала, как её собственное дыхание синхронизируется с дыханием Маттео, как их тела подстраиваются друг под друга, находя идеальное положение.
– Знаешь, что самое странное? – прошептала она в темноту.
– Что?
– Я знаю тебя два дня. Сорок восемь часов. И при этом чувствую, будто знаю всю жизнь. Как будто ты всегда был частью моего восприятия мира, просто я этого не осознавала.
– Синестеты узнают друг друга быстрее обычных людей, – сказал Маттео, и в его голосе появилась сонливость, окрашивающая малиновый в более тёмные, почти винные оттенки. – Потому что мы не просто разговариваем. Мы обмениваемся цветами, текстурами, вкусами. Это более глубокий уровень коммуникации.
– Ты устал, – заметила Элиза, слыша, как его слова становятся медленнее, размытее.
– Немного. Но не хочу засыпать. Боюсь проснуться и обнаружить, что всё это сон.
– Я тоже боюсь, – призналась Элиза. – Но давай всё равно поспим. И завтра проверим, была ли это реальность.
– Договорились.
Маттео закрыл глаза, его дыхание стало ровнее, глубже. Элиза лежала, прислушиваясь к ритму его сердца, и думала о том, что произошло за эти два дня. Встреча в галерее. Джазовый клуб. Поцелуй у фонтана. И вот это – интимность, которая открыла ей новые грани её собственной синестезии.
Она всегда знала, что воспринимает мир иначе. Но только сегодня поняла, насколько глубже, насыщеннее может быть это восприятие, когда рядом человек, который чувствует так же.
За окном город окончательно затих. В комнате пахло их смешанными ароматами – базиликом и лавандой, кофе и фиалками, солью и сладостью. Это был запах новорождённой близости, запах двух родственных душ, нашедших друг друга.
Элиза закрыла глаза, позволяя сну забрать её. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в темноту, был тёплый песок прикосновения Маттео, его рука на её талии, якорь в океане ощущений.
И впервые за много лет ей не было одиноко.
Глава 4: Мир на двоих.
Элиза проснулась от запаха кофе. Не обычного кофе – малинового кофе, с золотистыми искорками аромата, который заполнял всю квартиру и просачивался в спальню тёплыми волнами. Она открыла глаза и обнаружила, что Маттео нет рядом, а из кухни доносятся звуки – мягкий звон чашек, шипение кофеварки, его негромкое напевание.
Он пел что-то джазовое, и его голос окрашивал утро в малиново-бордовые оттенки с серебристыми переливами. Элиза лежала, завернувшись в одеяло, и слушала. Просто слушала, наслаждаясь тем, что впервые за годы она проснулась не в пустой квартире.
– Доброе утро, – Маттео появился в дверях с двумя чашками кофе. На нём были вчерашние джинсы и её старый свитер, который она давно хотела выбросить, но он на нём выглядел правильно. – Я надеялся, что аромат тебя разбудит.
– Разбудил, – Элиза села, прислонившись к изголовью. – Ты поёшь по утрам?
– Только когда счастлив, – он протянул ей чашку, и их пальцы соприкоснулись – тёплый песок, такой же, как вчера. Значит, это не сон. Значит, текстура не изменилась за ночь. Элиза почувствовала, как с её плеч спадает напряжение, о котором она и не подозревала.
Кофе был крепким, горьким, с оттенками шоколада и лесного ореха. Маттео сел на край кровати, и они пили в молчании, которое не было неловким – скорее наоборот, уютным, домашним.
– У тебя есть планы на сегодня? – спросил он наконец, и в его голосе Элиза уловила те самые серебристые нити, которые означали волнение или надежду.
– Суббота. Никаких планов, – она улыбнулась. – А у тебя?
– Я хотел показать тебе Флоренцию. Мою Флоренцию, – Маттео поставил чашку на тумбочку и взял её руку. – Не туристическую, а синестетическую. Места, которые имеют правильный вкус, правильную текстуру. Хочешь?
– Очень хочу.
Через час они уже шли по улицам города, взявшись за руки. Было раннее утро субботы, туристов ещё мало, местные жители только начинали открывать лавки и кафе. Воздух был свежим, с привкусом весны и запахом реки.
– Начнём с Понте Санта Тринита, – сказал Маттео, ведя её к мосту. – Это мой любимый мост во Флоренции. Не Понте Веккьо, который все фотографируют, а этот.
Они остановились посередине моста, глядя на Арно. Вода текла медленно, серо-зелёная, с переливами, которые для Элизы выглядели как жидкое серебро. Но Маттео смотрел не на воду.
– Чувствуешь? – спросил он, положив её руку на каменную балюстраду.
Элиза прикрыла глаза, концентрируясь. Камень под её пальцами был прохладным, гладким, отполированным веками и тысячами прикосновений. Но это была не просто гладкость – в ней была глубина, слои истории, память о тех, кто стоял здесь до неё.
– Он тёплый, – сказала она удивлённо. – Внутри. Под прохладой поверхности – тепло.
– Точно! – Маттео обнял её за плечи. – Большинство людей этого не чувствуют. Для них камень – просто камень. Но для нас.
– Для нас он живой, – закончила Элиза. – С текстурой и температурой, которые меняются в зависимости от времени дня, от сезона, от того, сколько людей по нему прошло.
Они стояли на мосту, ощущая под руками древний камень, слушая журчание воды – оно было серебристо-голубым, как и в том фонтане, где они впервые поцеловались. Элиза поняла, что Маттео прав – у города есть своя синестетическая карта, доступная только тем, кто умеет её читать.
– Куда дальше? – спросила она.
– В Сан-Миниато аль Монте. Там нужно подняться высоко, но вид того стоит. А главное – звук.
Они шли через весь город, пересекая площади и переулки. Маттео рассказывал ей о каждом месте, которое они проходили, делясь своей личной картой ощущений.
– Пьяцца делла Синьория на вкус как горький миндаль, – говорил он. – Из-за всей крови, что пролилась здесь за столетия. Казни, бунты, война. История впитывается в камень, знаешь ли. А Пьяцца Санта Кроче – она сладкая, почти медовая. Там всегда играли дети, проводили праздники.
Элиза слушала, добавляя свои наблюдения. Виа Торнабуони для неё пахла дорогими духами и старыми деньгами – золотистый запах с оттенками кожи и бумаги. Борго Сан-Якопо имел текстуру старого дерева, рассохшегося на солнце. Каждая улица, каждая площадь открывались с новой стороны, когда они делились друг с другом своим восприятием.
Подъём к Сан-Миниато был крутым, и к тому времени, как они добрались до церкви на вершине холма, оба тяжело дышали. Но когда Элиза увидела панораму города, расстилающуюся внизу, она поняла, зачем Маттео привёл её сюда.
– Смотри, – он обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо. – И слушай.
Флоренция лежала у их ног – терракотовые крыши, зелёные купола, река, вьющаяся серебристой лентой. Но Элиза не только смотрела – она слушала. Город звучал как оркестр, где каждый район играл свою партию. Старый центр был глубоким контрабасом – тёмно-коричневым, древним, основательным. Квартал вокруг университета звенел высокими нотами – молодыми, серебристыми, беспокойными. Ольтрарно пел виолончелью – тёплой, немного печальной, с оттенками старого золота.
– Невероятно, – выдохнула Элиза. – Я никогда не слышала город так полностью.
– Потому что ты была одна, – Маттео поцеловал её в шею, и его губы оставили след – тёплый, со вкусом кофе и мяты. – Синестезия усиливается, когда рядом тот, кто понимает. Мы резонируем друг с другом, усиливаем восприятие.
Элиза повернулась к нему, и они целовались на вершине холма, над городом, который звучал симфонией цветов и текстур. Его губы были клубникой и шоколадом, его прикосновения – тёплым песком, его присутствие – домом, которого она не знала, что ищет.
– Пойдём внутрь, – предложил Маттео, когда они разомкнули губы. – Там нужно услышать тишину.
Церковь Сан-Миниато была древней, романской, с мраморными инкрустациями и запахом ладана. Внутри было прохладно, полутемно и очень тихо. Но эта тишина не была пустотой – она имела текстуру, плотность, цвет.
– Для меня тишина здесь золотая, – прошептал Маттео. – Тёплая, плотная, почти осязаемая. А для тебя?
Элиза прислушалась. Тишина церкви действительно была не просто отсутствием звука. Она была лавандово-серебристой, с переливами, как шёлк. Мягкая, обволакивающая, успокаивающая.
– Серебристо-лавандовая, – сказала она. – Как как твой голос и мой, смешанные вместе, но приглушённые. Смягчённые временем и молитвами.
Маттео взял её за руку, переплетая пальцы, и они стояли так в центре нефа, окружённые золотой и серебристой тишиной, которая звучала тише любого звука.
– Знаешь, что я подумал сегодня утром? – спросил он тихо.
– Что?
– Что хочу показать тебе всё. Каждое место в этом городе, которое имеет значение для меня. Хочу узнать, как ты его воспринимаешь. Хочу создать общую карту, где твои ощущения переплетаются с моими.
Элиза сжала его руку. В груди что-то сжалось – не от страха, а от осознания, насколько быстро всё меняется. Ещё три дня назад у неё была своя жизнь, упорядоченная и предсказуемая. А теперь этот человек с малиновым голосом и тёплыми прикосновениями предлагает ей создать общий мир.
– Я тоже хочу, – сказала она, и это была правда.
Они вышли из церкви, когда солнце уже клонилось к полудню. Спускались обратно в город медленно, останавливаясь у каждого поворота, где открывался новый вид. Маттео рассказывал истории – о том, как он впервые приехал во Флоренцию студентом, как влюбился в город с первого взгляда, как научился читать его синестетическую карту.
– А ты откуда? – спросила Элиза, понимая, что при всей их близости она почти ничего не знает о его прошлом.
– Из Милана. Родился и вырос. Но Милан для меня всегда был серым, – Маттео поморщился. – Не в обычном смысле слова. Его цвета, звуки, текстуры – все серые. Холодные. Правильные, аккуратные, но бездушные. Флоренция же.
– Живая, – подсказала Элиза.
– Именно. Хаотичная, шумная, иногда грязная. Но живая. С характером. С душой.
Они остановились пообедать в маленькой траттории в Ольтрарно, где хозяйка, пожилая синьора с добрыми глазами, явно знала Маттео и подмигнула ему, увидев Элизу.
– Финально, профессор! Ты нашёл кого-то!
Маттео засмеялся, и его смех окрасил уютное пространство ресторанчика в переливающиеся красные оттенки.
Они ели пасту аматричану и пили Кьянти, разговаривали о книгах и музыке, о том, какие синестетические ассоциации вызывают разные слова. Элиза рассказала ему о своей работе в издательстве, о рукописях, которые редактирует, о том, как текст для неё имеет физические характеристики – хороший текст гладкий, плавный, правильной плотности, а плохой – шершавый, с заусенцами и провалами.
– Я бы хотел прочитать что-то, что ты отредактировала, – сказал Маттео. – Интересно, смогу ли я почувствовать твоё присутствие в тексте. Твой лавандовый оттенок.
– Редактор должен быть невидимым, – возразила Элиза. – Моя задача – убрать шероховатости автора, а не добавить свои.
– Но ты всё равно оставляешь след. Каждое прикосновение оставляет след.
После обеда они бродили по улицам без определённой цели. Зашли в книжный магазин, где Элиза выбирала томик стихов Унгаретти, а Маттео стоял рядом и читал ей вполголоса – его малиновый голос превращал итальянские строки в музыку. Посидели у Арно, наблюдая, как вечернее солнце окрашивает воду в золото и медь. Зашли в старую аптеку, где пахло травами и историей, и каждый запах вызывал свой цвет, свою текстуру.
К вечеру, когда они вернулись к квартире Элизы, она чувствовала приятную усталость и переполненность ощущениями. За один день они создали общую карту города – наложили его восприятие на её, смешали малиновое с лавандовым, тёплый песок с прохладным шёлком.
– Спасибо, – сказала она, стоя у двери. – За сегодня. За за всё.
– Не благодари, – Маттео обнял её. – Это я должен благодарить тебя. За то, что ты есть. За то, что понимаешь.
Они целовались в прихожей, долго и медленно, и Элиза чувствовала, как её квартира – её личное пространство – постепенно становится их общим. Его малиновый голос заполняет углы, его тёплые прикосновения оставляют следы на её коже и в её памяти, его присутствие меняет привычную текстуру её одиночества.
И это было правильно. Пока что это было правильно.
Но где-то в глубине сознания маленький голос шептал: ничто хорошее не длится вечно. Идеальные текстуры меняются. Правильные цвета тускнеют. И чем выше поднимаешься, тем больнее падать.
Глава 5: Первая тень.
Прошло три недели, и Элиза почти забыла, каково это – просыпаться одной. Маттео не переехал к ней официально, но его вещи постепенно заполнили её квартиру: зубная щётка в ванной, запасная рубашка в шкафу, книги на прикроватной тумбочке. Его малиновый голос стал привычным фоном её жизни, его прикосновения – необходимостью, как воздух.
Они проводили вместе почти каждый вечер. Маттео готовил пасту карбонара, она читала ему вслух отрывки из рукописей, над которыми работала. Они слушали джаз и обсуждали, какие цвета создаёт каждый инструмент. Занимались любовью, открывая друг в друге новые грани синестетического восприятия. Засыпали, переплетённые друг с другом, в коконе малинового и лавандового.
Элиза была счастлива. И именно поэтому её пугала вечеринка, на которую Маттео пригласил её в пятницу.
– Это просто небольшой сбор коллег по университету, – объяснял он, застёгивая рубашку. – Конец семестра, традиционная встреча на квартире у Лоренцо. Ничего официального. Вино, закуски, разговоры о студентах и о том, какой декан невыносим.
– Я познакомлюсь с твоими друзьями, – Элиза поправляла макияж перед зеркалом, чувствуя нервозность, которая окрашивала её мысли в тревожно-серый цвет.
– Ты им понравишься, – Маттео подошёл сзади, обнимая её за талию. Его прикосновения были тёплым песком, как всегда, но Элиза заметила лёгкое изменение – что-то почти незаметное, как будто песок стал чуть суше. Или ей показалось?
– А если нет?
– Тогда мне всё равно, – он поцеловал её в шею. – Главное, что ты нравишься мне.
Квартира Лоренцо находилась в старом здании рядом с Санта-Мария-Новелла. Когда они поднялись на четвёртый этаж, из-за двери уже доносились голоса – многоцветный гул, где переплетались десятки оттенков. Элиза напряглась. Она не любила большие скопления людей – слишком много сенсорной информации, слишком много голосов, каждый со своим цветом, своим вкусом, своей текстурой.
– Всё будет хорошо, – прошептал Маттео, словно чувствуя её дискомфорт, и сжал её руку.
Дверь открыл высокий мужчина с седеющими висками и добрыми глазами.
– Маттео! – Его голос был тёплым коричневым, как какао. – Наконец-то! Мы уже начали думать, что ты совсем забыл о старых друзьях.
– Лоренцо, это Элиза, – Маттео обнял её за плечи. – Элиза, мой друг и коллега Лоренцо, заведующий кафедрой истории музыки.
Элиза пожала протянутую руку – прикосновение было сухим, тёплым, слегка грубоватым, как старая кожа. Не неприятное, но чужое.
– Очень приятно. Маттео много о вас рассказывал.
– Неужели? – Лоренцо улыбнулся. – Надеюсь, ничего плохого. Проходите, проходите. Вино на кухне, закуски там же.
В квартире было тесно от людей – человек двадцать, не меньше. Элиза чувствовала, как на неё обрушивается волна голосов, каждый со своим цветом. Зелёные, синие, жёлтые, оранжевые – они переплетались, накладывались друг на друга, создавая какофонию оттенков. Она инстинктивно прижалась ближе к Маттео, ища в его малиновом голосе якорь, знакомую точку в этом хаосе.
– Вино? – предложил он, и они пробрались на кухню.
Следующий час прошёл в знакомствах. Маттео представлял её своим коллегам – профессору теории композиции с резким жёлтым голосом, преподавательнице вокала с мягким голубым, молодому ассистенту с неуверенным зеленовато-серым. Элиза улыбалась, кивала, поддерживала светские разговоры, но чувствовала себя чужой. Эти люди не были синестетами. Они воспринимали мир плоско, одномерно, и хотя были приятны и дружелюбны, между ними и Элизой пролегала пропасть.
– Маттео!
Голос прозвучал из гостиной – медово-золотистый, тёплый, текучий, как жидкий янтарь. Элиза обернулась и увидела женщину, которая пробиралась через толпу к ним. Высокая, стройная, с тёмными волосами и лицом, которое в другое время Элиза назвала бы красивым. Но сейчас она видела не лицо – она видела цвет её голоса, который переливался в воздухе медовыми волнами.
– Бьянка, – Маттео улыбнулся, и Элиза почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она помнила это имя. Коллега. Друг. Синестет с медово-золотистым голосом и неправильной, липкой текстурой прикосновений.
Но сейчас, глядя на то, как Бьянка обнимает Маттео, Элиза думала только об одном: медовый и малиновый – они сочетаются. Даже слишком хорошо сочетаются. Тёплые оттенки, которые дополняют друг друга, создают новый, более насыщенный цвет.
– Маттео, я так скучала! – Бьянка отстранилась, но её руки всё ещё лежали на его плечах. – Ты совсем пропал последние недели. Я уже думала, что ты решил бросить университет и стать отшельником.
– Просто был занят, – Маттео мягко убрал её руки и повернулся к Элизе. – Бьянка, познакомься – это Элиза.
Бьянка посмотрела на неё, и Элиза увидела в её глазах мгновенную оценку – быструю, профессиональную, женскую. И что-то ещё. Узнавание? Понимание?
– Элиза, – медовый голос Бьянки окутал её имя, сделал его почти осязаемым. – Очень приятно. Маттео, ты не говорил, что.
Она не закончила фразу, но Элиза поняла, что она хотела сказать. Маттео не говорил, что встречает кого-то. Не говорил своей коллеге, своему другу-синестету, что в его жизни появилась женщина.
– Приятно познакомиться, – сказала Элиза, протягивая руку.
Бьянка пожала её, и прикосновение было именно таким, как описывал Маттео – липким, как мёд. Не противным, но определённо чужим. Неправильным. Элиза почувствовала облегчение – значит, их текстуры не совпадают. Значит, что бы ни было между Маттео и Бьянкой, физическая несовместимость не давала этому развиться.
Но облегчение длилось недолго.
– Ты тоже синестет? – спросила Бьянка, и в её медовом голосе появились новые оттенки – любопытство, окрашенное в янтарный, и что-то ещё, что Элиза не могла расшифровать.
– Да, – подтвердила Элиза.
– Как интересно, – Бьянка улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – Маттео, ты не говорил, что встречаешь другую синестетку. Это редкость.
– Очень редкая, – согласился Маттео, и его рука на талии Элизы стала чуть крепче. Защитный жест.
Следующие полчаса были пыткой. Бьянка не отходила от них, участвовала во всех разговорах, делилась воспоминаниями с Маттео – о конференциях, которые они посещали вместе, о статьях, которые писали в соавторстве, о том забавном случае на семинаре про Вагнера. И с каждым словом её медовый голос переплетался с малиновым Маттео, создавая новые оттенки – тёплые, гармоничные, правильные.
Элиза стояла рядом, её лавандовый голос казался бледным, размытым на фоне этих двух насыщенных цветов. Она чувствовала себя лишней в разговоре двух синестетов, которые знали друг друга годы, имели общую историю, общие воспоминания.
– Помнишь ту конференцию в Венеции? – смеялась Бьянка. – Когда профессор Росси спел арию из «Тоски» после третьего бокала просекко?
– Как забыть, – Маттео тоже смеялся, и его смех переливался стеклянными бусинами, которые звенели в унисон с медовыми каплями смеха Бьянки. – Его голос был такого ужасного серо-зелёного оттенка.
– С привкусом протухшей рыбы! – закончила Бьянка, и они оба рассмеялись, понимая друг друга без слов.
Элиза чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное и неприятное. Ревность. Она узнала это чувство, хотя давно не испытывала его. Ревность для синестета была не просто эмоцией – она имела цвет (грязно-зелёный с коричневыми разводами), вкус (кислый, с металлическим привкусом), текстуру (колючую, как проволока), запах (едкий, как гарь).
– Извините, – сказала она, когда не смогла больше выносить эту какофонию медового и малинового, которая исключала её лавандовый. – Мне нужно в уборную.
Она заперлась в ванной и стояла, держась за раковину, пытаясь успокоить дыхание. За дверью доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Но она слышала только два голоса – малиновый Маттео и медово-золотистый Бьянки, которые переплетались так естественно, так гармонично.
"Он сказал, что у неё неправильная текстура прикосновений", напомнила себе Элиза. "Липкая. Несовместимая".
Но что, если текстура может измениться? Что, если при достаточно сильных чувствах даже неправильная текстура становится правильной?
Элиза посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, слишком широкие глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Она выглядела испуганной. И была испуганной – впервые за три недели идеального счастья.
Когда она вернулась в гостиную, Маттео стоял у окна с Бьянкой, и они о чём-то тихо говорили. Их головы были наклонены друг к другу, и Элиза видела, как малиновый и медовый сплетаются в воздухе между ними, создавая оттенок, который она не могла назвать, но который заставлял её сердце биться быстрее – от страха.
Маттео увидел её и улыбнулся, протягивая руку.
– Всё в порядке?
– Да, – солгала Элиза, подходя к ним. – Просто немного душно.
– Хочешь уйти?
"Да", хотела сказать она. "Хочу увезти тебя отсюда, от этой женщины с её идеально сочетающимся с твоим голосом, от этих людей, которые знают тебя лучше, чем я".
Но вместо этого она произнесла:
– Нет, всё хорошо. Давайте останемся ещё немного.
Она заставила себя улыбнуться, заставила себя участвовать в разговоре, даже пошутила пару раз, и её шутки прозвучали лавандовыми облачками, лёгкими и невесомыми. Но внутри что-то изменилось. Впервые за три недели она усомнилась. Усомнилась в том, что их сочетание единственно правильное. Усомнилась в том, что текстура останется неизменной. Усомнилась в том, что малиновый и лавандовый сильнее, чем малиновый и медовый.
Когда они наконец ушли с вечеринки, было за полночь. Шли домой пешком, через пустынные улицы, держась за руки. Маттео что-то рассказывал – про Лоренцо, про смешной случай на кафедре – но Элиза слушала вполуха.
– Тебе понравилась Бьянка? – спросил он вдруг, и Элиза почувствовала, как напрягается.
– Она интересная, – осторожно сказала Элиза. – Вы давно знакомы?
– Лет пять. Она пришла на кафедру через год после меня. Мы сразу нашли общий язык – понимаешь, редко встретишь синестета в академической среде.
– Вы близки, – это было не вопросом, а констатацией.
Маттео остановился, повернул её к себе.
– Мы друзья, Элиза. Коллеги. Ничего больше.