Невидимые чернила

Глава 1. Столкновение.

Прага умела быть жестокой в ноябре. Дождь здесь не просто шёл – он атаковал, превращая брусчатку Малой Страны в предательски скользкий каток, а туристов – в жалких мокрых существ, спасающихся под арками средневековых домов. Элизабет Томас давно перестала быть туристкой. Семь лет в этом городе научили её ходить по камням уверенно, всегда носить с собой складной зонт и никогда, ни при каких обстоятельствах не доверять пражской погоде в межсезонье.

Но сегодня она забыла зонт дома.

Разумеется.

Элизабет прижимала к груди портфель с рукописями, пытаясь защитить их от потоков воды, стекающих с неба. Встреча с Мартином Кржижем, владельцем небольшого, но влиятельного издательства «Černá věž», прошла не так, как она планировала. Он отказался продлевать контракт с её клиентом – молодым британским автором детективов, чьи продажи в Чехии были, мягко говоря, скромными. Элизабет провела два часа, убеждая, уговаривая, приводя цифры из других европейских рынков. Безрезультатно.

«Ваш мистер Харрисон хорош для Лондона, Элизабет, – сказал Кржиж, аккуратно складывая очки. – Но чехи любят других героев. Более тёмных. Более настоящих».

Настоящих. Это слово засело занозой где-то под рёбрами и саднило всю дорогу обратно.

Книжный магазин «Шекспир и сыновья» показался островком спасения. Элизабет знала это место – крошечную лавку на углу Томашской улицы, набитую книгами на всех языках мира до потолка и пахнущую старой бумагой, кофе и чем-то неуловимо уютным. Она часто заходила сюда, когда нужно было привести мысли в порядок или просто согреться.

Толкнув тяжёлую дверь, Элизабет шагнула внутрь, отряхивая капли с волос. Тепло окутало её, вместе с тишиной, нарушаемой только тиканьем старых часов на стене и тихим джазом из динамиков. За прилавком дремал Йозеф, восьмидесятилетний владелец, его очки съехали на кончик носа.

Элизабет двинулась к стеллажам с современной прозой, думая уже не о Кржиже и не о провале с контрактом, а о том, что сегодня вечером можно просто налить себе вина, залезть в ванну и.

Дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик отчаянно зазвенел. В магазин ворвался мужчина, явно не видящий ничего, кроме собственных мыслей. Он двигался быстро, почти бежал к выходу, на ходу запихивая в карман плаща какую-то книгу.

Элизабет не успела даже вскрикнуть.

Столкновение было неизбежным – физика, геометрия, чистая случайность. Или судьба, если верить в такие вещи.

Его плечо врезалось в её руку с такой силой, что портфель выскользнул из пальцев. Застёжка, которую она забыла закрыть после встречи, предательски распахнулась, и рукописи – десятки страниц, аккуратно подшитых, с пометками красной ручкой – взметнулись в воздух и посыпались на пол, как бумажный снег.

– Чёрт возьми! – вырвалось у Элизабет по-английски, прежде чем она успела переключиться. – Вы что, ослепли?!

– Promiňte! Já прошу прощения, я не смотрел, – мужчина застыл, глядя на бумажный хаос у их ног. Говорил он по-чешски с едва заметным акцентом, но тут же перешёл на английский, видимо уловив её интонацию. – Это моя вина. Полностью.

Он уже опускался на колени, начиная собирать листы. Элизабет присела рядом, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью в опасный коктейль. Рукопись Сары Миллер, её самой перспективной клиентки, теперь валялась на пыльном полу пражской книжной лавки. Прекрасно. Просто чудесный день.

– Оставьте, я сама, – бросила она, выхватывая у него из рук страницы.

– Нет, позвольте – он продолжал собирать бумаги, складывая их в неровную стопку.

Их пальцы коснулись одновременно, потянувшись к одному и тому же листу. Элизабет замерла на долю секунды, против воли подняв взгляд.

Перед ней был мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы, мокрые от дождя, с предательскими серебристыми нитями на висках. Серые глаза – цвета пражского неба перед грозой – смотрели прямо на неё с выражением искреннего сожаления. Тонкое лицо с резкими чертами, небритость двух дней, мятый плащ и шарф, повязанный кое-как. Из нагрудного кармана торчала ручка, оставившая чернильное пятно на ткани.

Он выглядел как человек, который не спал всю ночь. Или несколько ночей подряд.

– Рукописи, – он вгляделся в текст на одной из страниц, и что-то в его взгляде изменилось. – Вы редактор? Или писатель?

– Агент, – коротко ответила Элизабет, забирая у него остальные листы. Она встала, отряхивая колени джинсов. – Литературный агент.

– А, понятно, – что-то промелькнуло в его глазах. Насмешка? Разочарование? Элизабет не успела разобрать. – Тогда понятно, почему вы так целеустремлённо держите их.

В его тоне прозвучала лёгкая ирония, которая заставила Элизабет нахмуриться. Она открыла было рот для резкого ответа, но он уже протягивал ей последнюю стопку листов.

– Ещё раз прошу прощения, – сказал он, и на этот раз в голосе звучала только усталость. – Я был не в себе. День выдался сложным.

– У кого не выдался, – буркнула Элизабет, запихивая рукописи обратно в портфель и на этот раз тщательно застёгивая его.

Она уже собиралась уйти, когда он вдруг спросил:

– Вы случайно не работаете с «Riverside Literary»?

Элизабет остановилась. Медленно обернулась.

– Работаю. А что?

Тень улыбки скользнула по его губам, но не коснулась глаз.

– Тогда мы, можно сказать, старые знакомые. Давид Кованда, – он протянул руку. – Писатель. Хотя для вас, вероятно, просто один из тех, чьи рукописи отправляются в корзину.

Время на мгновение остановилось.

Давид Кованда.

Это имя. Это чёртово имя.

Элизабет смотрела на его протянутую руку, не в силах пошевелиться. В голове пронеслись обрывки воспоминаний – серая папка с рукописью, поздний вечер в офисе три года назад, её записка на обложке: «Слишком мрачно. Непродаваемо. Отказ».

Давид Кованда. Автор «Молчания под водой» – романа, который год назад взорвал европейский книжный рынок, получил три литературные премии и до сих пор не спускался из первой десятки бестселлеров. Книги, права на которую она отвергла, потому что тогда, три года назад, ей показалось, что она недостаточно коммерческая.

– Вы, – выдохнула она. – Вы.

– Да, я, – его улыбка стала чуть шире, но в ней не было злорадства. Только что-то похожее на грустное понимание. – Не узнали, верно? Мы никогда не встречались лично. Вы прислали отказ по электронной почте. Очень вежливый, надо отдать должное.

Элизабет чувствовала, как краснеют щёки. Профессиональная репутация, выстроенная годами, вдруг показалась хрупкой, как эти листы, разлетевшиеся по полу минуту назад.

– Я слушайте, я не.

– Не извиняйтесь, – он убрал руку, которую она так и не пожала. – Тогда вы были правы. Рукопись действительно была сырой. Мне понадобилось ещё полтора года, чтобы переписать её полностью.

– Но вы – Элизабет с трудом подбирала слова, что с ней случалось редко. – Вы же теперь.

– Успешен? – он пожал плечами. – Возможно. Хотя успех – странная штука. Он не делает прошлое менее болезненным. Просто даёт другую перспективу.

Пауза повисла между ними, наполненная незвучащими словами. Где-то на заднем плане Йозеф проснулся и застучал костяшками пальцев по прилавку, считая что-то в старомодной бухгалтерской книге.

– Я действительно сожалею, – наконец сказала Элизабет, и это было правдой. – Что отказала вам тогда. Это была ошибка.

– Профессиональная? Или человеческая?

Вопрос застал её врасплох. Она посмотрела на него внимательнее. В его глазах было что-то ещё, кроме усталости и иронии. Любопытство. Интерес. И ещё что-то, что она не могла определить.

– И то, и другое, наверное, – честно ответила она.

– Тогда, – Давид достал из кармана визитку и протянул ей, – у вас есть шанс это исправить.

Элизабет взяла визитку. Простой белый картон, имя, телефон, электронная почта. Ничего лишнего.

– У меня есть предложение, – сказал он. – Но не здесь. И не сейчас. Если интересно – позвоните. Или не звоните. Выбор за вами.

Он развернулся и направился к выходу, но у двери остановился.

– Кстати, – обернулся он, – ваша клиентка, Сара Миллер. Я читал её первый роман. Талантливо, но ей нужен редактор пожёстче. Слишком много лирических отступлений. Убивают темп.

И прежде чем Элизабет успела возразить или хотя бы спросить, откуда он знает о Саре, Давид Кованда исчез в сером пражском дожде, оставив за собой только звон колокольчика над дверью и лёгкий запах табака с корицей.

Элизабет стояла посреди книжного магазина, сжимая его визитку, и впервые за много лет не знала, что делать дальше.

Глава 2. Старые раны.

Элизабет не позвонила сразу. Она вообще не собиралась звонить. Визитка Давида Кованды пролежала на её рабочем столе три дня, придавленная стеклянным пресс-папье – подарком от первого клиента, который сделал её карьеру. Она старалась не смотреть на неё, но взгляд предательски возвращался к белому картону каждый раз, когда она поднимала голову от компьютера.

«У меня есть предложение».

Что за предложение может быть у писателя, которого она когда-то отвергла? Месть? Публичное унижение? Статья в литературном журнале о том, как агенты губят таланты?

Хотя нет. Давид Кованда не выглядел мстительным. Скорее уставшим. Потерянным. И это было странно для человека, чьё имя сейчас гремело на всю Европу.

Четвёртым вечером, когда Элизабет наливала себе третий бокал совиньона и в сотый раз прокручивала их встречу в голове, телефон зазвонил сам.

– Мисс Томас? – голос был незнакомый, мужской, с сильным чешским акцентом. – Говорит Якуб Шваб из издательства «Práh». Мы хотели бы обсудить с вами возможное сотрудничество по новому проекту господина Кованды.

Элизабет едва не поперхнулась вином.

– Простите Кованды?

– Да. Давид Кованда упомянул ваше имя как возможного агента для международных прав на его следующую книгу. Мы были бы рады встретиться и.

– Подождите, – Элизабет поставила бокал на стол, пытаясь собрать мысли. – Вы же знаете, что у него уже есть агент? Карла Мюллер из «Hoffmann Agency». Одна из лучших в Германии.

Пауза на том конце провода.

– Господин Кованда разорвал контракт с фрау Мюллер на прошлой неделе. Мы думали, вы в курсе.

Элизабет не была в курсе. Новость о разрыве Кованды с Карлой Мюллер – женщиной, которая вывела его в мировую литературную элиту – должна была разлететься по профессиональным кругам мгновенно. Но она ничего не слышала.

– Я мне нужно подумать, – сказала она, хотя сердце уже колотилось в предвкушении. – Позвоните через пару дней.

Положив трубку, Элизабет схватила телефон и набрала номер с визитки, даже не задумавшись.

Давид ответил после второго гудка.

– Я ждал вашего звонка раньше, – сказал он вместо приветствия.

– Что за игры, Кованда? – Элизабет не стала тратить время на любезности. – Ваш издатель звонит мне, говорит о сотрудничестве, но не объясняет условий. При этом вы говорите о каком-то загадочном предложении. Что происходит?

– Встретимся, – просто ответил он. – Завтра. Есть кафе на Újezd, называется «U Zlatého Kohouta». В три часа дня. Я объясню всё.

– Давид.

– Вы придёте, – это не было вопросом. – Потому что любопытство сильнее вашей обиды. И потому что вам нужен автор моего уровня в портфолио. Не так ли, мисс Томас?

Он положил трубку прежде, чем она успела возразить.

Три года назад. Октябрь.

Элизабет тогда только год как работала в пражском офисе «Riverside Literary», переведённая из лондонского отделения после скандального развода. Прага была спасением – новый город, новая жизнь, никто не знал о её провале в личной жизни. Можно было начать сначала.

Она сидела в офисе допоздна, разбирая электронную почту, завалённую рукописями. Большинство были безнадёжны – пресные романы о вампирах, плохо написанные мемуары, фэнтези без капли оригинальности. Элизабет уже собиралась закрыть ноутбук, когда наткнулась на письмо от некоего Давида Кованды.

«Уважаемая мисс Томас, прилагаю рукопись романа "Молчание под водой". Это история о человеке, который не может простить себе то, чего не совершал, и о городе, который помнит всё. Буду благодарен за любой отклик. С уважением, Д.К.».

Краткое письмо. Без пафоса, без самовосхваления. Элизабет открыла файл скорее из вежливости, чем из интереса.

Первые страницы зацепили её моментально.

Кованда писал о Праге – не туристической, открыточной, а настоящей, тёмной, изломанной историей. О городе, где каждый камень помнил предательство, каждая река унесла чью-то тайну. Его главный герой, бывший следователь полиции, искал убийцу собственного брата и постепенно понимал, что сам брат был чудовищем.

Текст был жёстким. Беспощадным. Там не было утешения, не было надежды на светлый финал. Только правда, голая и пугающая.

Элизабет читала до трёх ночи. Закончив, она откинулась на спинку кресла, чувствуя одновременно восхищение и страх.

Это был талант. Настоящий, пугающий своей силой талант.

Но это было непродаваемо.

Слишком мрачно для массового читателя. Слишком честно для тех, кто покупает книги ради развлечения. Слишком рискованно для издателей, которые хотели гарантированной прибыли.

Элизабет тогда боялась рисковать. После развода, после переезда, после всех потерь ей нужна была стабильность. Безопасность. Её карьера в Праге только начиналась, и она не могла позволить себе ставить на тёмную лошадку.

Она написала отказ в четыре утра, выверяя каждое слово.

«Уважаемый господин Кованда, благодарю за присланную рукопись. "Молчание под водой" демонстрирует несомненный литературный дар и глубокое понимание человеческой психологии. Однако я вынуждена отказаться от сотрудничества, так как не вижу коммерческого потенциала для этого проекта в текущем виде. Желаю вам найти агента, который разделит ваше видение. С уважением, Элизабет Томас».

Она нажала «отправить» и постаралась забыть об этом.

Через полтора года рукопись Кованды купило немецкое издательство. Ещё через полгода книга получила премию Европейского союза за литературу. Потом – французскую Goncourt. Потом права продали в двадцать три страны.

Элизабет наблюдала за взлётом Давида Кованды со стороны, и каждая новость о его успехе была как соль на рану. Рану, которую она сама себе нанесла, выбрав безопасность вместо таланта.

Кафе «U Zlatého Kohouta» было крошечным заведением с низкими потолками, деревянными балками и запахом свежей выпечки. Элизабет пришла ровно в три. Давид уже сидел за угловым столиком у окна, перед ним стояла чашка эспрессо и была открыта записная книжка, исписанная мелким почерком.

Он поднял взгляд, когда она вошла, и кивнул на свободный стул напротив.

– Спасибо, что пришли, – сказал он, закрывая блокнот.

– Спасибо за приглашение, – ответила Элизабет, садясь. – Хотя оно больше похоже на вызов.

Лёгкая улыбка тронула его губы.

– Возможно. Что будете пить?

– Американо. Двойной.

Пока официантка принимала заказ, они молчали, изучая друг друга. Элизабет заметила, что он выглядел чуть лучше, чем в книжном магазине – по крайней мере, побрился. Но тёмные круги под глазами никуда не делись.

– Вы разорвали контракт с Карлой Мюллер, – начала она, когда официантка ушла. – Это была ваша идея или её?

– Моя, – коротко ответил Давид. – Карла – профессионал высшего класса. Но она хочет делать из меня бренд. Я не хочу быть брендом.

– Большинство писателей мечтают стать брендом.

– Я не большинство.

Элизабет отпила кофе, который принесли удивительно быстро. Он был крепким и горьким, как и положено пражскому кофе.

– И зачем я вам нужна? – спросила она прямо. – У вас может быть любой агент в Европе. Почему женщина, которая когда-то отвергла вас?

Давид взял свою чашку, покрутил её в руках, глядя на тёмную жидкость.

– Потому что вы были правы, – сказал он наконец. – Тогда, три года назад. Рукопись действительно была сырой. Непродаваемой. Вы увидели это сразу. Карла увидела только потенциал прибыли. Мне нужен тот, кто видит правду. Даже когда она неудобна.

– Лестно, – сухо заметила Элизабет. – Но это не объясняет ваше «предложение».

Он достал из внутреннего кармана пиджака старую, потрёпанную тетрадь. Положил её на стол между ними.

– Я нашёл эту рукопись два месяца назад, – сказал Давид. – В доме, который купил на Кампе. Дом постройки восемнадцатого века, много раз переходил из рук в руки. Тетрадь была замурована в стене. Кто-то специально её спрятал.

Элизабет посмотрела на исписанные страницы. Почерк был старомодным, аккуратным, с характерными завитушками.

– Это художественный текст, – продолжал Давид. – Роман. Написан от руки, на чешском. Датирован 1968 годом. История любви во время Пражской весны. Но – он сделал паузу, – текст обрывается на самом напряжённом моменте. Нет концовки.

– И вы хотите её найти? – догадалась Элизабет.

– Не только. Я хочу найти автора. Понять, почему рукопись была спрятана. Что случилось с писателем. – Его серые глаза пронзительно смотрели на неё. – А потом написать об этом книгу. Документальную прозу. Литературное расследование.

– Зачем вам я для этого?

– Потому что рукопись написана женщиной. Я почти уверен. И мне нужен взгляд со стороны. Чужой, непредвзятый. – Он замолчал, потом добавил тише: – И потому что это требует времени. А я не хочу делать это в одиночку.

В его словах было что-то ещё, невысказанное. Элизабет чувствовала это, но не могла понять, что именно.

– Вы предлагаете мне стать вашим агентом в обмен на детективные услуги? – уточнила она.

– Я предлагаю партнёрство, – поправил Давид. – Вы помогаете мне с расследованием. Я даю вам эксклюзивные права на всю мою будущую прозу. Плюс – вы станете со-автором книги о рукописи, если мы её напишем.

Элизабет замерла с чашкой у губ.

Со-авторство с Давидом Ковандой. Эксклюзивные права на его творчество. Это было это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– В чём подвох? – спросила она.

– Никакого подвоха. Но есть условие. – Он откинулся на спинку стула. – Расследование может оказаться опасным. Тот, кто прятал рукопись, делал это не просто так. Тайны пятидесятилетней давности имеют свойство быть неудобными для тех, кто всё ещё жив.

– Вы пытаетесь меня напугать или заинтриговать?

– И то, и другое, – честно ответил он.

Элизабет смотрела на потрёпанную тетрадь, потом на Давида. В его глазах читалось отчаяние, скрытое за иронией. Он нуждался в ней. По каким-то причинам, которых она пока не понимала, ему нужна была именно она.

И она нуждалась в нём. В шансе исправить ошибку трёхлетней давности. В возможности доказать себе и другим, что она всё ещё способна рисковать.

– Когда начинаем? – спросила Элизабет, и Давид Кованда впервые улыбнулся по-настоящему.

Глава 3. Предложение.

Дом Давида на Кампе оказался именно таким, каким Элизабет его себе представляла – старым, со следами нескольких веков на стенах, с узкими окнами и лестницей, скрипевшей под ногами так, будто жаловалась на каждого, кто осмеливался по ней подниматься. Они договорились встретиться здесь на следующий день после разговора в кафе, и Элизабет всю ночь не могла уснуть, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

Что, если это ловушка? Что, если Давид Кованда всё-таки мстительный тип, и вся эта история с рукописью – лишь способ публично унизить её?

Но когда он открыл дверь, в домашней футболке и потёртых джинсах, с чашкой кофе в руке и явно не выспавшимся видом, все её параноидальные теории рассыпались.

– Входите, – сказал он, отступая в сторону. – Простите за беспорядок. Я не ожидал гостей.

«Беспорядок» был мягким словом. Гостиная первого этажа напоминала поле боя между книгами и рукописями. Стопки бумаг громоздились на каждой горизонтальной поверхности – на столе, на подоконниках, даже на полу. На стенах висели пробковые доски, исписанные заметками и утыканные фотографиями, соединёнными красными нитками, как в детективных фильмах.

– Вы серьёзно занимаетесь этим расследованием, – заметила Элизабет, оглядываясь.

– Последние два месяца я почти ничем другим не занимаюсь, – признался Давид, ставя свою чашку на стол, с которого пришлось предварительно сдвинуть гору бумаг. – Карла сходила с ума. Издательство названивало каждый день. Я должен был сдать новый роман ещё в сентябре.

– И вы сорвали дедлайн из-за старой тетради?

– Не просто тетради, – он подошёл к одной из пробковых досок, снял с неё увеличенную фотографию пожелтевшей страницы. – Посмотрите сами.

Элизабет взяла фото. Почерк был изящным, буквы ложились ровными строчками, почти без помарок. Текст на чешском, но даже не зная языка в совершенстве, она могла почувствовать ритм, музыкальность фраз.

– Переведите, – попросила она.

Давид взял фотографию обратно, прищурился, вчитываясь.

– «Он пришёл в тот вечер, когда город впервые поверил в свободу. Август был жарким, окна домов распахнуты настежь, и из каждого окна лилась музыка – "Битлз", Карел Готт, что-то французское, всё вперемешку, какофония надежды. Я стояла у окна своей комнаты на четвёртом этаже, курила "Спартак" и смотрела, как внизу молодёжь танцует прямо на мостовой. А потом увидела его. Он шёл не так, как другие. Военная выправка, безупречная форма, но глаза В его глазах был страх. Я узнала этот страх, потому что видела его в зеркале каждое утро».

Давид замолчал, опустил фотографию.

– Дальше она описывает, как он поднялся к ней. Как они разговаривали всю ночь, не касаясь друг друга. Как она узнала, что он советский офицер, что его прислали сюда наблюдать, докладывать, быть частью машины подавления. И как он ненавидел себя за это.

– Любовь врагов, – тихо сказала Элизабет. – Старая как мир история.

– Но рассказанная так – Давид покачал головой. – Я читал тысячи книг. Это не дилетант, Элизабет. Это мастер. Каждое слово на месте, каждая метафора работает. Кто бы ни писал это, он или она понимали литературу так, как понимают единицы.

Элизабет подошла к пробковой доске, изучая развешанные там заметки. Имена, даты, фотографии старых домов.

– Что вы уже выяснили?

– Дом принадлежал семье Новотных с начала двадцатого века, – начал Давид, указывая на генеалогическое древо, прикреплённое в центре доски. – Семья интеллигентов. Отец – профессор философии Карлова университета, мать – пианистка. Трое детей. Старший сын эмигрировал в Канаду в 1949-м. Младший погиб в 1945-м, в последние дни войны. А средняя – дочь Яна Новотна, 1940 года рождения.

Он постучал пальцем по выцветшей чёрно-белой фотографии молодой женщины с короткими тёмными волосами и пронзительными глазами.

– Яна Новотна. Если верить архивам, она училась на филологическом факультете, печаталась в студенческих журналах в начале шестидесятых. Подавала надежды. А потом ничего. После августа 1968-го её имя исчезает из всех официальных документов.

– Исчезает как?

– Буквально. Нет записи о смерти. Нет записи об эмиграции. Нет упоминаний в газетах, журналах, архивах. Словно она растворилась.

Элизабет почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Люди не растворяются просто так. Особенно в 1968-м, когда каждый шаг фиксировался, каждое передвижение контролировалось.

– Вы думаете, её убили?

– Я думаю, что случилось что-то, что заставило её исчезнуть, – осторожно ответил Давид. – И это «что-то» связано с советским офицером. Я нашёл упоминание о нём в военных архивах. Старший лейтенант Михаил Ковалёв, 1938 года рождения. Служил в разведке. Погиб в октябре 1970-го. Официальная причина – самоубийство.

– Вы не верите в самоубийство.

– Лейтенанты военной разведки не стреляются просто так, – жёстко сказал Давид. – Особенно через два года после событий, о которых идёт речь в рукописи.

Элизабет обошла комнату, складывая в голове пазл. Женщина-писательница. Советский офицер. Любовь во время оккупации. Исчезновение. Смерть. И рукопись, замурованная в стене.

– Вы сказали, что текст обрывается, – напомнила она. – На каком месте?

Давид достал саму тетрадь – настоящую, не фотокопию – и осторожно раскрыл её почти в конце.

– Здесь. Последние три страницы вырваны. Видите? – Он показал неровные края бумаги у корешка. – Кто-то специально удалил концовку.

– Или сама автор. Чтобы защитить кого-то.

– Возможно. Но зачем тогда прятать всю рукопись? Почему не сжечь её?

Элизабет взяла тетрадь в руки. Бумага была тонкой, почти просвечивающей, с пятнами времени. Она осторожно перелистнула несколько страниц, пытаясь уловить ритм текста, даже не понимая всех слов.