Алый Алтай

Часть вторая: Умай

Алтайское племя теленгитов4[1] входило в могучий союз Первого и Второго Тюркского каганатов. После ожесточённого изгнания аваров часть кочевников решила обосноваться подле горы Сурун, где совсем недавно землю топтали недруги.

Наконец кочевники осели, пустили корни. Их юрты обросли корой и превратились в крепкие дома.

Настало мирное время.

Одно плохо: дети. От ягнёнка до младенца они чахли в утробе или рождались больными.

Соколиный визг догонял рассвет, пока охотники привязывали к столбу ленты, чтобы получить благословение Хозяина. Эта охота уже давно сладила сердца молодых и опытных: то кусбеги обнаружат стадо горных козлов, то шаман увидит сон с благородным оленем, посланным ему как знак, то… Была ещё одна причина.

Старшие проверяли сигнальные башни и гоняли молодых к гнёздам. Женщины собирали мужей и братьев, изнывая от горечи предстоящей разлуки.

Зато из жилища Ирбиса слышался смех, топот шаловливых ног и лай овчарки. Семья провожала отца на осеннюю погоню, чуть ли не виснув на его широкой шее, усыпанной шрамами. Самая красивая шея в племени.

– Не забывай проверять сети. Ходи прям с раннего утра, только кнут с собой бери. Старый барс иногда заглядывает, – наказывал Ирбис, сидя с женой на пнях.

– Отпусти уже тревоги, мы справимся, – успокаивала Акча. – Тебя всего три ночи не будет, да и брат старейшины останется, поможет.

– Медовая моя, он еле лапами чешет. Ты уж меня пойми, – вздохнул Ирбис, присаживаясь перед женой на колено. – Со времён аварского побоища я вас так надолго не оставлял. Ещё и гора по ночам реветь вздумала…

– Все шепчутся, что это ветер.

– Ветер так истошно не всхлипывает. Дрянь какая-то там поселилась, не выходи затемно наружу.

– Ай, думаешь, это шулмусы?

– Акча, дурь в голову не заноси! Злых духов нам ещё не хватало.

Две пары рук сплелись под треск кострища, где разогревалась вчерашняя кашица из толчёного ячменя. Успокоившись, Ирбис томно взглянул на свою любимую умницу-Акчу: её хитрые глазки выдры; маленький носик с родинками; густые волосы, пахнущие мясным бульоном; и, конечно, её излюбленный животик, который Ирбис благодарно гладил перед сном.

Акча прижалась губами к массивному лбу:

– Будь осторожен. Недобрые вести дошли до нас от бродячих торговцев.

– Не начинай, Акча.

– Люди пропадают, Ирбис, совсем рядом! Страшно мне, когда наездники признаются, что родные тропы их пугают. Не к добру.

– Ай, жена, не будь как все! Бабы ноют, дети изводятся… Ты же у меня не такая. Кто на дюжину мужиков полезет? Мы найдём тварь, которая в лесах зверствует и принесём её голову к нашему костру. Только… кто будет греть меня по ночам, а? Может мне тебя с собой взять?

Забавляясь, Ирбис щекотал бока жены, а она вся извивалась в его руках, мычала в чуть поседевшую макушку.

– Возьми. Я за тобой пойду в пасть Эрлика, – серьёзно сказала она.

– Ай, дурная ты у меня! Кто о наших детках позаботится?

– Раздадим как щенков и ускачем на юг. Будем без продыху любиться под звёздами.

Выдержав шутливое молчание, они рассмеялись и крепко обнялись. Но постоять дольше положенного им не позволили – на ногах повисла чумазая девчушка, кусая отца за колено. Она впилась в него маленькими, но сильными зубами.

– Катюк! Пришибу! – Ирбис схватил малышку и поднял на руки. Та рычала и гавкала, снова играя в волчье дитя. Такая же лохматая, как и домашняя овчарка. – Кто ж тебя так проклял… Нет, скорее нас. Дорогая, почему наша дочь пахнет мокрой шерстью?

Акча покачала головой, но заботливо убрала листочки и веточки из взлохмаченной копны:

– Ещё и косички распустила, негодяйка какая. Сама же хотела папе показать, какие красивые получились.

Восьмилетняя Катюк перестала гавкать и с детской печалью вздохнула, положив голову на отцовское плечо:

– Тонка мою ленту забрала… Ей-то не заплели косички!

– Ну не грусти. Сегодня вечерние песни, я вас наряжу. Будем молиться за папу, – утешала её мать.

– А где наша Тонка? Не выйдет провожать? – забеспокоился Ирбис.

– Она с малявкой сидит, он опять всю ночь орал. Ма, зачем вам третий ребёнок? Я тоже с папой могу охотиться! Вчера мы лису с ребятами загнали, так я первая нору нашла.

– Так вот откуда укусы!.. – хотела раскричаться мать, как…

Из дома вышла стройная девушка в светлом халате из дабы, бережно прижимая замотанный кулёчек к груди. Отросшая чёлка падала на узкие глаза, а пухленькие губы приоткрылись, напевая утреннюю колыбельную. Своим появлением Тонка заставила младшую сестру притихнуть, а родителей сжаться от гордости. Тонка – старшая дочь, тихая, как фён, спускавшийся с гор на равнины. Её голос был чистым звоном колокольчика, который отгонял злых духов от младенца, а шаг над землёй парил не хуже сокола в небе.

– Только заснул. Бедный братишка, кто же пытается откусить его душу? – Тонка качала младенца на руках и слезливо смотрела на родителей, будто они могут облегчить его ношу. – Когда гуляем, все на нас смотрят по-волчьи. У тёти Саяны малыш в животике задохнулся, а от дяди Кылму ушла маленькая дочка, тоже всю ночь ревела и кашляла. Переживаю за братишку…

– Иди сюда, золото наше, – протянула руки Акча.

– Ей уже пятнадцать… – улыбнулся Ирбис. – Как вернусь, Акча, подготовь всё. Пора пристраивать в семью нашу красавицу.

Катюк спустилась и на этот раз повисла на матери, бурча: «Оставьте Тонку, она наша». И если старшая – убаюкивающий ветер, то младшая, Катюк – шумный водопад. Родители поражались, какие разные дочери у них уродились, но любили их одинаково. Хотя Акча и знала, что муж хотел сына. И десять месяцев назад мальчик появился на свет. Роды были тяжёлыми. Не каждая семья в племени могла похвастаться третьим ребёнком.

Малыша назвали Макошем в честь деда. В день его рождения Ирбис зарезал барана и пригласил старейшину с шаманом, чтобы те провели обряд наставления. Несмотря на это, младенец часто капризничал, рвал горло ночами настолько сильно, что родителям приходилось давать ему лекарственные травы в смоле, чтобы Макош жевал их дёснами и засыпал.

Ирбис приоткрыл простыню и грубым пальцем коснулся бронзовой щёчки, поражаясь мягкости, уязвимости сына… В груди отца кольнуло. Как же он уйдёт на охоту? Кто присмотрит за его девочками? Акча, Тонка, Катюк, и беспокойный Макош… Ирбис сильно их любил.

– По взгляду вижу, как тяготит тебя эта охота, – подловила мужа Акча. – Не бойся. Да и нельзя тебе. Если лук дрогнет, то добыча сбежит. Сейчас ещё терпимо, а зимой мы будем кости обгладывать? Катюк за Тонкой доносит, старшую пристроим, только приданое нужно, а я уж как-то перебьюсь. Тебе покровительство обещали, не играй с щедростью других.

– Мудрая ты у меня. А я под мирным небом рассыпался весь. Какой теперь из меня воин?

– Самый лучший. Прошу, будь аккуратнее. Не геройствуй и в игры со смертью не играй. Знаю я твои бравые речи… Всё, иди к нам. Обнимемся. За тобой уже пришли.

Широкими объятьями Ирбис притянул семью к себе и наказал не ругаться, а ждать его возвращения. Собрав угощения в дорогу, Акча поцеловала руки мужа и уважительно поклонилась его наставнику, опытному охотнику, с которым Ирбис проведёт бок о бок всю охоту. Старик потрепал бороду, но ничего не ответил, оглядев притихших дочек Ирбиса.

– Вытри сопли, мы людей не на войну ведём, а за дичью. Слышишь? – ворчал недовольный Банюш.

– Слышу. Да не смотри так! Это ты своих похоронил, вот и чёрствым стал. Чего сам такой смурной? Случилось чего?

– Случилось. Нашли ещё двух растерзанных бедолаг. По кускам собирать пришлось.

Ирбис взял поводья коня Банюша и задумался:

– Подземный властитель зубы точит? Может, мстит нам?

В ответ Ирбис получил подзатыльник. Дедок меньше его на три головы, но на поучения никогда не скупился.

– Только не говори, что веришь в этих шулмусов-пожирателей. Медведь это! Дикий и обезумевший. Жрёт всё, что выше туловища, а ноги оставляет. И на горе скулит.

– Медведь, волки, да хоть кто! Пора это прекращать. Люди всё чаще пропадать стали.

Оба притихли и пошли к кучке кусбегов, затягивающих перчатки.

Леса и долины золотого края накрыла бордовая песня погони. Кони были не у всех, но даже стук копыт одного наездника сливался с криками сокола, порой теряясь в жадных до победы свистах и возгласах. На пушнину охотились с тупыми наконечниками, на птиц брали срезни. Лебедей и журавлей – божественных птиц – не трогали. Банюш строго следил за порядком, пресекая баловников.

Ирбис всегда держался наставника, поначалу отвыкший от горячей крови на руках. Первобытные чувства разожглись на крупном чёрном кабане, весь в язвах и ранах. Ирбис гнал его аж до устья речушки, и в груде камней, куда не проходили наездники, выстрелил зверю прямо в глаз. С хриплым визгом кабан вывалил язык и осел. Довольный Ирбис победно свистнул, забираясь на вздутое пузо.

В первый вечер разожгли костры, посчитали добычу и достали пиво, чтобы отметить удачное начало. Банюш подозвал к себе Ирбиса и предложил чару араки. Отказываться нельзя: неуважение.

– Хвалю тебя, славный попался кабан. Утром двоих с добычей домой отправим, – по бороде Банюша стекало кобылье молоко. Закусив лепёшкой, наставник сжал плечо Ирбиса. – Я-то переживал за тебя. Хорошо, что отпустил бабские печали и покрепче сжал лук. Найти бы ещё медведя…

На самом деле Ирбису было тоскливо. Обычно вечерами он разговаривал с женой обо всём, что в голову взбредёт. А с мужиками дальность звёзд и чудищ из сказок не обсудишь – засмеют.

– Моя средняя, Катюк, охотиться любит. Как вернусь, схожу с ней пострелять уток.

– Девка, да на охоту? Пускай лучше пример берёт со старшенькой. М-м-м… Глаза узкие – ни один демон не залезет, складная девчонка. Годы пришли, Ирбис. Я одинок, но хозяйство у меня везде что надо, – Банюш схватился за пах и расхохотался. – Выдай Тонку за меня, не прогадаешь.

Зазвучал топшур. Ирбису захотелось вырвать его из рук музыканта и с силой вдарить по опухшему лицу старика! Провести конский волос с верёвкой через горло Банюша и вытащить кончик из старой задницы, чтобы подвесить наглеца на ветки в назидание всем, кто положит недобрый глаз на дочку. Свою семью Банюш потерял и нет ему доверия.

– Не хмурься, – приказал наставник. – Помоложе хочешь? Они вон, – рука махнула в сторону танцующих парней, – с перьями вместо мозгов. Опыт ценнее молодости.

– Позже рассудим, – сквозь зубы ответил Ирбис, затем осушил чарку с пойлом и откашлялся. Старый сыч прогнал араку через самогонку.

– Не корчись!

Вдруг кто-то закричал: «Сюда! Скорее!»

Музыка стихла.

Ирбис вскочил первым.

Густые сумерки упали на лагерь, но даже среди вязкой темноты и аромата похлёбки можно было различить смрад, окутавший незримым облаком собранную в мешки добычу. Ирбис разворошил тряпки и отшатнулся, схватившись за нос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

0

Праздник знаменует начало нового года в день весеннего равноденствия. В представлениях коренных жителей Алтая Дьылгаяк символизирует окончание долгой зимы, начало возрождения природы и обновления жизни людей.

1

Ульгень (также Юрген) – верховное божество в шаманизме алтайцев, хакасов, шорцев, монголов – грозоносец, молниеносец.

2

Эрлик (монг. Эрлэг, бур. Эрлиг хаан, Эрлен-хан) – владыка подземного мира, высший правитель царства мёртвых в мифологии монгольских народов и саяно-алтайских тюрок. Брат Ульгеня.

3

Теленгиты считаются потомками древних тюркоязычных телесских племён. В VI веке теленгиты попали под влияние Восточно-тюркского каганата.