Чтец Горизонтов

Чада Леса и Зова Волынки

Трое стояли, вжавшись в стволы сосен на опушке, будто окаменев. Зрелище живой, дышащей древности на поляне парализовало. Ни компьютерных игр, ни ленты соцсетей – здесь царил иной мир. Весёлый, странный и пугающе реальный. Артём машинально поправил очки, Макс сглотнул, а Лиза замерла с полуоткрытым ртом, забыв про подол куртки.

– А вы кто? – прозвучал звонкий голосок прямо под боком у Лизы.

Она вздрогнула и опустила взгляд. Перед ней стояла девочка лет семи, не больше. Солнечные волосы, заплетённые в две толстые косы, перевитые лентами цвета луговых цветов. На голове – венок из ромашек, клевера и какой‑то душистой травы.

Но больше всего поразили глаза. Огромные, чистого небесного цвета, они смотрели на Лизу с безудержным любопытством и такой открытой радостью, что стало неловко за свой страх. Одета девочка была в простенькое, но чистое льняное платьице с вышитым подолом.

– Мы… мы просто пришли посмотреть, – растерянно пробормотала Лиза.

– Смотрети? – девочка рассмеялась; голос напоминал журчание ручья. – Тута играти надобно! И веночки вити!

Она схватила Лизу за руку. Рука была тёплая, с лёгким запахом трав.

– Пойдёмте! Мати с Отцем мои тута! – Она уже тянула Лизу на поляну, обернувшись к Максу и Артёму: – И вы идите! Не робейте!

Оцепенение начало спадать. Оглядываясь на растерянных друзей, Лиза позволила маленькой фее увести себя из‑под тени деревьев на солнечный свет поляны. Макс и Артём, подталкивая друг друга локтями, нерешительно последовали за ними.

Каждый шаг по мягкой траве, каждый взгляд, брошенный на их современную одежду местными, заставлял их чувствовать себя инопланетянами.

Девочка весело тащила их через поляну, минуя группы смеющихся женщин с кувшинами и мужчин, что‑то оживлённо обсуждавших у сложенных в копны свежескошенных трав. Дети носились мимо, бросая на чужаков мимолётные, но незлые взгляды.

Наконец они подошли к небольшой группе у самого подножия Сосны‑Великанши. Там, на разостланном домотканом половике, сидела пара.

Женщина. Лада. Лет тридцати, но казалась старше мудростью во взгляде. Лицо спокойное, доброе, с лучиками морщинок у глаз. Длинные тёмно‑русые волосы были заплетены в тугую косу, уложенную вокруг головы, как корона. На ней было простое, но удивительно красивое льняное платье цвета спелой ржи, расшитое по вороту, рукавам и подолу красными и синими нитями – узоры напоминали колосья, волны и солнце. На шее – небольшой деревянный оберег‑лунница.

Мужчина. Ратибор. Сильный, широкоплечий, с густой бородой, украшенной волчьей бусиной. Глаза серые, ясные, смотрели внимательно и чуть насторожённо. Одет в холщовую рубаху тёмно‑красного цвета, подпоясанную широким тканым красно‑белым поясом с геометрическим орнаментом. На груди – бронзовый оберег в виде конской головы. Руки, лежащие на коленях, были загорелые и жилистые, как корни старого дуба.

– Мати! Отец! – звонко крикнула девочка, отпуская руку Лизы и подбегая к женщине. – Глядите! Гости пришли! Чужие! Но добрые, думаю!

Лада подняла взгляд. Её глаза, тёплые, как мёд, обвели троицу с ног до головы, задержавшись на синяке под глазом Лизы, на растерянных лицах парней. Ратибор слегка нахмурился, его взгляд стал острее, оценивающим.

– Дивно зело, – проговорила Лада мягким, певучим голосом. – Отколь путь держите, чада? И коего ради на Купальское Веселье пожаловали?

Она ласково погладила дочь по голове.

– Зовут дитятко наше – Радосвета. А мы – Лада да Ратибор. Роду Берегового.

– З‑здравствуйте, – первым нашёлся Артём, стараясь говорить чётко и вежливо, без привычного сленга. – Меня зовут Артём. Это Максим и Лиза. Мы… мы из Приреченска. Города, который за лесом.

– Приреченск? – Ратибор нахмурился сильнее; его голос был низким, как гул земли. – Веси той не ведаем. За Тёмным Бором – Навьи тропы, а не веси людские.

– Ну, он там есть, – неуверенно добавил Макс. – Обычный город. Мы… нас пригласили. Сюда. На праздник.

– Пригласили? – Лада наклонила голову; её взгляд стал проницательным. – Кто ж звал вас, чада, в сей День Силы? В Купальскую Ночь не всяк ступает по воле своей.

Лиза сделала шаг вперёд. Её голос дрожал, но она старалась говорить внятно:

– Нас спас один человек. Во время пожара. У нас в школе. Он был… странный. Сильный. У него на груди был большой оберег, с камнем, который светился. Он сказал нам прийти сюда, к Сосне‑Великанше и Камню‑Крови. На Купалу. Сказал, что мы узнаем, кто он. И… откуда этот оберег.

Тишина повисла на мгновение. Лада и Ратибор переглянулись. В их взгляде промелькнуло нечто значительное, понимающее. Ратибор кивнул, почти незаметно.

– Оберег с Камнем‑Сердцем… – прошептала Лада, и в её голосе зазвучало благоговение. – И светился он в Огне‑Пожирателе?

Она внимательно посмотрела на синяк Лизы.

– И вас из Языков Пламени извлёк? Без страха? Без оглядки?

– Да, – твёрдо сказала Лиза. – Именно так. Он нас вытащил. Сам пострадал. Потом сказал прийти сюда.

– Странник… – глубоко вздохнул Ратибор. Его настороженность сменилась тяжёлой думой. – Пути его неисповедимы. Коль вас призвал… значит, воля Вещая тут есть.

Он встал; его высокая фигура заслонила закатное солнце.

– Ну что ж… Приреченские. Раз пришли – гостями будете. Радосвета, чадо, вить гостям венки путевые! А мы… покажем вам Суть Купалы.

Они пошли за Ладой и Ратибором по поляне. Радосвета тут же принялась рвать свежие цветы и травы, что‑то весело напевая.

Лада говорила плавно, образно, словно рассказывала древнюю быль:

– Купала… – начала она, указывая на закат. – Не токмо веселье. Сей день – Межа. Меж Явью зримой да Навью тайной. Меж силой Солнца‑Ярилы да Тьмою, что сжимается.

Она подвела их к краю поляны, к обрыву над рекой. Там, на небольшом возвышении, стояло Святилище. Не строение, а место Силы: несколько гладко обтёсанных, тёмных от времени камней, расположенных кругом. В центре круга – углубление, заполненное свежими травами и цветами. Рядом с одним из камней лежали приношения: горсть зерна, ломоть хлеба, глиняная чашка с чем‑то тёмным.

– Здеся беседуем с Силами Земными да Водными. Благодарим. Просим защиты. На Купалу врата межмирья тонки…

– Врата? – переспросил Артём, стараясь понять.

– Грань, чадо, грань, – пояснил Ратибор. – Меж миром нашим, зримым, и миром Иным, где тени ходят да духи вещие. Камень‑Крови, – он кивнул на огромный красный валун у сосны, – Страж Порога. Сосна‑Великанша – Столп Мира, корнями в Навь, вершиной в Правь уходящий.

Они подошли к центру поляны. Там, на специально расчищенном месте, была сложена огромная куча дров. Не просто поленница, а искусное сооружение – пирамида из толстых брёвен, стоящих вертикально, переложенных хворостом и сухими травами. На самом верху красовался венок из полевых цветов и дубовых веток.

– Се есть Купалец, – сказала Лада, и в её голосе зазвучала торжественность. – Огонь Очищающий. Огонь Соединяющий. Его запалим, как Солнышко с неба сойдёт и ночь вступит в права свои.

Она обвела рукой поляну, где люди готовились, дети доигрывали свои игры, а женщины ставили на низкие столики угощения: караваи, сыры, ягоды в берестяных туесках.

– Вокруг Купальца водить хороводы будем. Через Огонь прыгать – силу да удачу испрошать. Веночки на воду пущать – суженых гадать.

– А обереги? – не удержалась Лиза, вспомнив загадочного спасителя. – Ваши… и тот, большой? Они… защищают?

Ратибор коснулся своего бронзового оберега – конской главы.

– Не просто железяка. Знак Договора. Со Стихией. С Родом. С Силой, что в нас и вовне.

Он посмотрел на Лизу пристально.

– Оберег с Камнем‑Сердцем… Тот не для всякого. Тот… Вещий. Знак Пути Воина. Знак Служения. Кто носит его… тот меж мирами ходит. Тьму от Яви отсекает.

Его слова звучали весомо и загадочно.

В этот момент с края поляны, от Святилища у реки, раздался пронзительный, дребезжащий звук. Потом – второй, третий… И, наконец, полилась мелодия. Грубоватая, живая, дышащая. Нежная и одновременно мощная. Это была волынка. Её звук, похожий на шелест ветра в тростнике, смешанный с пением древней земли, заполнил всю поляну, заглушив смех и разговоры. Все замерли. Лада и Ратибор выпрямились. Лица людей стали серьёзными, сосредоточенными. Дети притихли, прижавшись к родителям.

– Час пришёл, – тихо сказала Лада, и в её глазах вспыхнули отблески будущего огня. – На Святилище зовут. Обряд начинается.

Звук волынки, как невидимая нить, потянул всех людей с поляны к тёмным камням у обрыва над рекой. Лада взяла за руку Радосвету. Ратибор кивнул троим ошеломлённым гостям:

– Идёмте, чада. Узрите, как Предки наши с Силами Беседу вели.

Люди, послушные зову волынки, медленным, торжественным потоком двинулись к Святилищу у обрыва. Макс, бледный, схватил Лизу за руку.

– Лиза, ты это видела? Это же секта! Настоящая! Все в этих… рубищах! Идолы какие-то! И этот звук… Он прямо в башке сверлит! Давай свалим, пока не поздно! – В его глазах был животный страх перед непонятным.

Лиза вырвала руку. Глаза её горели странным огнём, совсем не похожим на её обычную ироничную манеру.

– Макс, заткнись! – прошипела она, но не зло, а с неожиданной силой. – Я не знаю, что это… но это – НАШЕ. Чувствую здесь… кожей, костями. Как будто что-то очень старое во мне проснулось. Как эхо. Я иду.

Артём, обычно скептик, стоял, впитывая атмосферу. Звук волынки, серьёзные лица людей, сама мощь места – всё это било по его рациональному миру, но не разрушало, а… перестраивало.

– Макс, Лиза права, – сказал он тихо, но твёрдо. – Нас позвали. Мы видели того человека. Он спас нас. И вот это… это не шоу. Это – реально. Я хочу понять. Иду.

Макс посмотрел на друзей, на уходящих людей, на темнеющий лес. Страх боролся со стыдом («слабо» всё ещё висело в воздухе) и пробуждающимся любопытством. Он сглотнул, кивнул, не в силах вымолвить слово, и поплёлся за ними.

У края поляны их ждала Лада с Радосветой. В руках у женщины были сложены простые, но чистые одежды: для Лизы – длинная холщовая рубаха‑сорочица белого цвета с красной вышивкой по вороту и подолу (скромные ромбы и волны) и шерстяная понёва – длинная юбка тёмных тонов, подпоясанная тканым поясом; для парней – длинные холщовые рубахи навыпуск, подпоясанные верёвочными кушаками: Максу – тёмно‑красная, Артёму – зелёного цвета. Простой оберег‑коловрат из дерева висел на кожаном шнурке для каждого.

– Обрядитесь, чада, обряд чинить, – мягко сказала Лада. – Негоже в чужом платье на Порог Силы ступать. Облекитесь в ткань пращуров, да дух ваш легче отзовётся.

Смущаясь, за деревьями они переоделись. Грубая ткань холста касалась кожи непривычно, но… правильно. Рубахи пахли травами и дымом. Когда они вышли, Лада поправила Лизе повязку на лоб из простой тесьмы, Ратибор туже затянул кушаки парням. В этой простой одёже они выглядели иначе – менее чужими, словно сбросившими с себя кожу прежней жизни.

Святилище встретило их могучей тишиной, нарушаемой лишь шелестом реки внизу и пением волынки. Это было не просто место. Это был Пуп Земли. На краю обрыва, обрамляя вид на тёмную ленту реки и заходящее багровое солнце, стояли три исполинских кумира, высеченных из цельных дубовых колод, почерневших от времени и дождей. Их лики были обращены на восток; умирающее светило проходило между ними лучами.

Справа – бог Перун. Самый мощный, грозный. Лик суровый, с густыми бровями‑молниями и окладистой бородой, словно сплетённой из грозовых туч. В мощной руке – секира‑топор. Взгляд, выжженный углями, смотрел вдаль, охраняя мир от сил Хаоса. От него веяло неукротимой яростью и защитой. У подножия – груда камней, старые наконечники стрел, топоры и мечи.

В центре – бог Сварог. Старец‑Кузнец Мира. Лик мудрый, изборождённый морщинами‑складками бытия. Длинная седая борода ниспадала до пояса. В сильных, но спокойных руках он держал молот и наковальню, на которой, казалось, только что выковали само солнце. Глаза, глубокие, как колодцы веков, светились неторопливым знанием Поконов мироздания. У его ног – горсть земли и кованые предметы старины.

Слева от Сварога – богиня Лада. Мать‑Берегиня. Лик светлый, полный нежности и бесконечной любви. Длинные волосы, словно колосья, уложены под покрывалом‑небом с вышитыми звёздами. В руках – чаша, полная плодов, и сноп пшеницы. Её улыбка была тёплой, как первый луч солнца, а глаза – глубокими, как родники жизни. У её подножия – цветы, зёрна и ленточки.

Внутри треугольника, образованного кумирами, на невысоком каменном алтаре пылал требный огонь. Не просто костёр, а аккуратно сложенная пирамидка‑колодец из сухих дров и священных трав. Пламя было ярко‑жёлтым, почти белым, чистым и горячим. Дым вился прямыми столбами в предвечернее небо. Это был Огонь‑Солнцеворот.

Вокруг алтаря, внутри священного круга, очерченного гладкими камнями и воткнутыми в землю дубовыми кольями, плотным кольцом стоял народ. Тихо. Ожидающе. Босыми ногами на земле.

Лица всего племени были обращены к центру круга – к Волхву. Он стоял в самом сердце собравшихся, спиной к медленной реке и багряному закату; позади него были кумиры, чьи лики из дерева смотрели поверх его головы; лицом Волхв был обращён к людям.

Возраст его был загадкой: можно было дать и сорок, полных силы, и шестьдесят, отмеченных мудростью. Время, казалось, не оставляло на нём своих следов, обтекая его, как вода обтекает скалу. Он был высок и строен, прямой, как воткнутое в землю копьё.

Густые волосы цвета спелой пшеницы были распущены по плечам и струились густыми прядями далеко ниже пояса; лишь на лбу их удерживало узорчатое берестяное очелье. Его борода, такая же золотистая и пышная, ниспадала на грудь могучей волной. Лицо – удивительно гладкое, будто отполированное руками ветра и лет, без морщин забот или шрамов битв. Кожа, обожжённая солнцем и ухоженная травами, буквально сияла здоровьем и каким‑то глубоким, внутренним светом.

Но более всего поражали глаза: ясные, пронзительные, цвета летнего неба на самой заре. В них горел и искрился огонь тысячи солнц – отблеск великой мудрости, тихой силы и безмятежного, абсолютного спокойствия.

Одет он был просто, но с достоинством: длинная, до самых пят, рубаха из белого льна, подпоясанная широким кожаным ремнём с массивной медной пряжкой. По вороту, обшлагам и подолу рубаха была украшена сложнейшими вышитыми узорами из красной и золотой нити: сплетались Мировые Древа, сверкали солнцевороты, бежали стилизованные олени и волки. На груди, поверх ткани, лежал тяжёлый серебряный оберег в виде двусторонней секиры. В его руке был высокий посох из тёмного ясеня, искусно вырезанный витым узором и увенчанный навершием в виде гордой фигуры сокола.

Волынка смолкла. Наступила глубокая тишина, нарушаемая лишь треском священного огня и шёпотом реки. Волхв поднял посох. Его голос – чистый, мощный, звенящий, как медь, – заполнил всё пространство, ударив в самое сердце. Он говорил на древнем наречии, звуки которого были странными, но невероятно знакомыми, будто эхо из глубины памяти крови.

«Славе! Славе Роду‑Вседержителю, Пращуру Света!»

Народ, как один человек, ответил гулким эхом: «Слава!» Звук покатился над рекой.

«Славе! Славе Сварогу‑Кузнецу, Небо‑Отцу, что Мир сковал!»

«Слава!» – грянуло Святилище, и Артём почувствовал, как мурашки побежали по спине.

«Славе! Славе Ладе‑Матушке, Земле‑Кормилице, Жизни Подательнице!»

«Слава!»

И тут Лиза вздрогнула. Из её глаз, широко открытых, покатились слёзы. Не от горя – от необъяснимой, щемящей радости, от чувства причастности, от пробудившейся в глубине души памяти. Она не вытирала их, позволив течь по щекам.

«Славе! Славе Перуну‑Громовержцу, Щиту Родной Земли, Гонителю Навьей Тьмы!»

«СЛАВА ПЕРУНУ!» – вопль вырвался из груди Макса и Артёма одновременно. Они кричали вместе со всеми, вскинув кулаки; глаза их горели неистовым восторгом. Страх испарился, заменённый яростью защитника, зовущей кровью предков.

Волхв начал Обряд Очищения. Он двигался вокруг огня плавно, как река. В руках у него поочерёдно появились четыре чаши.

Земля. Он брал щепотку чистой лесной земли из чаши и легонько посыпал ею ладони первых в кругу.

– От Матери‑Земли – крепость!

Вода. Обмакивал орлиное перо в чашу с речной водой и окроплял людей.

– От Вод Живых – чистоту!

Воздух. Дуновением священного дыма от пучка тлеющих трав (полынь, зверобой, чабрец) окуривал присутствующих.

– От Ветра Сил – дыхание!

Огонь. Проносил перед лицами горящую свечу из священного воска.

– От Огня Небесного – свет и силу!

Круг очищения приближался к гостям. Волхв подошёл к ним. Его сияющие глаза остановились на каждом, будто заглядывая в самую душу. В руке он держал маленькую золотую ложечку и глиняный горшочек с густым, светлым, душистым мёдом.

Лиза. Он коснулся ложечкой мёда, тёплого, как солнце, и нанёс каплю точно меж бровей.

– Буди, чадо, светла, як Лада, мудра, як Макошь, сильна духом, як Жива! Кровь праматерей в тебе говорит!

Лиза ощутила тёплый ток от точки на лбу, разливающийся по всему телу. Слёзы текли ручьём, но на душе было невесомо и светло.

Макс. Капля мёда легла на его лоб.

– Буди, чадо, твёрд, як Перун, быстр, як Стрибог, смел, як Ярило! Кость праотцев твоя – булат!

Макс выпрямился, почувствовав прилив силы, словно в жилы влили расплавленную сталь. Его кулаки сжались.

Артём. Медовая капля коснулась его кожи.

– Буди, чадо, мудр, як Велес, зорок, як Даждьбог, слово твоё – Кон, як Род! Криница знанья в тебе бьёт!

Артём почувствовал необычайную ясность мысли, будто туман рассеялся. Мир вокруг заиграл новыми, глубокими красками.

Затем начались Славления. Волхв пел гимны‑заклинания, обращаясь к каждому богу, к стихиям, к предкам. Язык был древним, полным образов‑символов: «Хляби небесные», «Чрево Земное», «Древо Мировое», «Щит Перунов», «Пряжа Макоши». Люди подхватывали припевы, пели многоголосьем. Воздух вибрировал от силы звука.

Настал черёд Треб. Волхв поднял руки к небу, призывая богов принять дары. Люди по очереди подходили к огню и бросали в него свои требы: горсть зерна (урожай), клок овечьей шерсти (благополучие скота), кусочек хлеба (благодарность), прядь волос (часть себя), вырезанные из дерева фигурки (просьбы). Огонь вспыхивал ярче, принимая дары; дым уносил их ввысь.

И вот – Братина. Большая, резная деревянная чаша, полная сурицы – медового напитка, настоянного на травах. Её пустили по кругу. Каждый, отпивая глоток, произносил:

– Во Славу Богов и Предков!

– На здравие Рода!

– На процветание Земли!

Когда чаша дошла до Лизы, Макса и Артёма, они, следуя примеру, сделали глоток. Напиток был сладким, терпким, обжигающе‑тёплым. Он разлился по телу живительным теплом, но не опьянял, а очищал. Это был вкус самой жизни, подаренной богами.

Они произнесли слова, и голоса их не дрогнули. Обряд подходил к концу. Волхв воздел руки к последним лучам солнца, скрывшегося за лесом, и к первым звёздам. Он произнёс заключительное благословение – слова, хоть и непонятные до конца, легли на душу умиротворением и силой.

Огонь на алтаре стал медленно угасать, превращаясь в тлеющие угли. Люди начали расходиться с Требища, тихо переговариваясь, унося с собой ощущение причастности к чему‑то великому.

Лиза, Макс и Артём стояли немного в стороне, оглушённые пережитым. Они молчали, пытаясь осмыслить невероятное. Лиза машинально потёрла щёку под глазом, где ещё утром был жёлтый синяк.

– Чуешь? – спросил Артём тихо, глядя на её движение. – Больно?

Лиза нахмурилась, провела пальцами по коже. Гладко. Ни боли, ни припухлости. Она подняла глаза, полные немого изумления, сначала на Артёма, потом на Макса.

– Синяка… нет, – прошептала она. – Совсем. Как будто… его и не было.

Они стояли в сгущающихся сумерках, у тёмных камней Святилища, глядя на гладкую кожу Лизы, а потом друг на друга. В их глазах отражался угасающий огонь алтаря и зарождающееся понимание: с этого момента их жизнь уже никогда не будет прежней.

Живой Огонь и Прыжок в Быль

После обряда народ вернулся на поляну, но уже иным – очищенным, наполненным тихой радостью и ожиданием главного действа. Сумерки сгустились, первые звёзды зажглись над Тёмным Бором, словно искры от небесного горна Сварога. В центре поляны высился Купалец – большая пирамида дров, увенчанная венком, готовая принять в себя Огонь.

Торжественная тишина воцарилась вновь. Все взоры обратились к Волхву. Он стоял перед Купальцем – высокий и невозмутимый в своём белом одеянии. В руке он держал не посох, а огниво: не просто факел, а древко из священной берёзы, верхушка которого была туго обмотана пропитанной смолой паклей. Огниво было холодным, тёмным.

Волхв воздел свободную руку к небу, где загорались всё новые звёзды. Его голос, по‑прежнему чистый и звенящий, зазвучал славлением Огню:

Огонь‑батюшка! Огонь‑царь!

Ты от Солнышка родился,

Ты в кремне‑огниве спал!

Встань же, Яр, проснись для нас!

Очисти, опали, освети!

Соедини Землю с Небом!

Соедини живых с Предками!

Соедини сердца в Любви!

Гой!

На последнем слове, мощном, как удар грома, Волхв чиркнул кремнём по кресалу. Искры брызнули. Одна, две… И вспыхнуло пекло на вершине огнива! Не просто пламя – живой, яростный, золотой язык, рвущийся в небо. Волхв, не медля, поднёс огниво к самому основанию Купальца – к сухим травам и тонкому хворосту.

– Гори‑гори ясно! – прогремел он.

– Чтобы не погасло! – подхватил единым криком весь народ.

– Соедини нас, Огонь!

– Соедини!

Живой Огонь с хрустом и шипением впился в подготовленную пирамиду. Сперва задымилось, зашипело… Потом – всполох! Ярко‑жёлтое пламя рвануло вверх, охватывая брёвна снизу доверху. Купалец ожил! Запылал, как второе солнце, озаряя поляну багряным, танцующим светом, бросая гигантские, пляшущие тени на лица людей и на вековые сосны. Тепло, жаркое и доброе, разлилось волной. Сердце праздника забилось!

Радостный гул пронёсся по поляне. Но Купалец горел яростно, ненадолго. Брёвна, объятые пламенем, начали оседать, рушиться внутрь. Вот уже не пирамида, а море огня, бушующее в каменном ограждении: угли раскалённые, пламя высокое, но уже ровное.

– Мужики, за дело! – раздался зычный голос Ратибора.

Он сбросил с плеч рубаху, обнажив могучие, покрытые жилами‑оберегами плечи. К нему сбежались другие мужчины – молодые и зрелые, все сильные, плечистые. Они взялись за плечи, образовав огромный, плотный круг вокруг бушующего кострища. Лица их стали суровыми, сосредоточенными. Глаза блестели в отблесках пламени.

– Гой‑да! Гой‑да! – заревел Ратибор, и круг дёрнулся, закрутившись по солонь.

Не плавный хоровод, а яростная пляска силы! Ноги тяжело били в такт в землю, сотрясая поляну. Рычание, похожее на медвежье, вырывалось из десятков глоток. Кулаки сжимались, мышцы играли под кожей. Они топтали землю вокруг огня, воплощали мощь Перуна, ярость Ярилы, неукротимость дикого зверя.